История религий мира

[ZHAN]

Конфуцианство серьезно изменило содержание и формы культа предков, как мертвых, так и живых, – культа, известного в своих главных чертах едва ли не всем народам («Чти отца и матерь свою», сказано еще в Библии), и чжоуский культ шэ, придало им новый смысл символа социального устройства, возведя его в ранг всеобщей универсальной нормы поведения. Именно для этого Конфуций разработал свое учение о сяо, сыновней почтительности.


По мнению Конфуция, сяо – это основа гуманности. Каждый обязан быть почтительным сыном, в особенности человек грамотный, образованный, гуманный, стремящийся к идеалу цзюнь-цзы. Смысл сяо, как его понимает «Ли-цзи», – служить родителям, достойно их хоронить и приносить им жертвы по правилам ли. Согласно этим правилам, почтительный сын должен всю жизнь преданно заботиться о родителях, прислуживать и угождать им, быть готовым на все ради их здоровья и блага, обязан чтить их при любых обстоятельствах.

Даже если отец злодей, вор или убийца, почтительный сын обязан смиренно увещевать родителя, униженно просить его вернуться на стезю добродетели. В средневековом Китае считалось нормальным и даже поощрялось законом, что сын не смеет свидетельствовать против отца, что опять-таки восходит к Конфуцию.

Примеры сяо, собранные в сборнике «24 примера сяо», превратились в объект восхищения и подражания. Вот несколько образцов сяо из этого сборника: бедняк, продавший сына, чтобы накормить умирающую с голода мать, находит в огороде сосуд с золотом и надписью «за твое сяо»; восьмилетний мальчик в летние ночи не отгоняет от себя комаров – пусть они лучше жалят его, а то ведь станут беспокоить его родителей; почтительный сын в голодный год отрезал от себя кусок тела, дабы сварить бульон для ослабевшего отца; добродетельный ханьский император Вэнь-ди во время трехлетней болезни матери не отходил от ее ложа, лично готовил ей еду и пробовал все предназначавшиеся ей лекарства.

Эти и другие аналогичные рассказы призваны были с детства воспитывать в почтительном сыне готовность к самопожертвованию во имя культа предков.

[ZHAN]

Превращение конфуцианства в официальную доктрину объединенной китайской империи шло постепенно. Для начала было нужно детально проработать учение, распространить его по всей стране, что с успехом выполнили последователи Конфуция. Многие конфуцианцы посвятили свою жизнь профессии учителя, а также отводили много времени и сил обработке и интерпретации тех древних сочинений, которые использовали в процессе обучения.

Главная тенденция отбора заключалась в том, чтобы сохранить все наиболее важное и всеми силами усилить назидательный аспект. Так были отредактированы книга песен «Шицзин», книга исторических преданий «Шуцзин», летопись «Чуньцю», которые включали в себя почти все из сохранившихся сведений о самых древних и потому особо почитавшихся периодах китайской истории. Именно эти конфуцианские книги, вместе с уже упоминавшимися «Лицзи» и «И-цзин», составили классический канон конфуцианства – «Пятикнижие», на основе которого китайцы следующих эпох судили о событиях и нравах древности. При этом само чтение и изучение этих книг способствовали усвоению основ конфуцианства.

Успехам конфуцианства в немалой степени способствовало и то, что это учение базировалось на слегка измененных древних традициях, на привычных нормах этики и культа. Конфуцианцы завоевывали доверие китайцев тем, что выступали за милые их сердцу традиции, за возврат к «доброму старому времени», когда и налогов было меньше, и люди жили лучше, и чиновники были справедливее, и правители мудрее.

Превращение конфуцианства в официальную идеологию явилось поворотным пунктом как в истории этого учения, так и в истории Китая. Придя на службу, став чиновниками, взяв в свои руки управление страной, с ее сложившейся социальной структурой и мощным централизованным бюрократическим аппаратом, конфуцианские ученые стали по-иному относиться к собственной доктрине. В центре их внимания оказались теперь интересы сохранения и упрочения той системы, с которой они себя идентифицировали и которую считали реализацией заветов Конфуция. Это означало, что на передний план должны были выйти те положения учения и в таких формах, какие способствовали бы сохранению и неизменности принятых и признанных всеми порядков.

Конфуцианство сумело занять ведущие позиции в китайском обществе, приобрести структурную прочность и идеологически обосновать свой консерватизм, нашедший наивысшее выражение в культе неизменной формы. Соблюсти форму, во что бы то ни стало сохранить вид, не потерять лицо – все это стало теперь играть особо важную роль, ибо рассматривалось как гарантия стабильности.

Превращение конфуцианства в жесткую консервативную схему, имевшую заранее готовый и строго фиксированный ответ-рецепт для любого случая, оказалось очень удобным для организации управления огромной империей. Опираясь на древние представления о Небе и высшей небесной благодати дэ, конфуцианство выработало постулат, согласно которому правитель получал божественный мандат (мин) на право управления страной лишь постольку, поскольку он был добродетельным – в конфуцианском смысле этого слова. Отступая от принятых норм (выражением чего были произвол власти, экономический упадок, социальный кризис, волнения и т. п.), правитель терял дэ и право на мин.

Мэн-цзы (около 372-289 гг. до н. э.), ученик Конфуция, сформулировал даже тезис о праве народа на восстание против недобродетельного правителя и о насильственной смене мандата [гэ-мин – этим термином и ныне в Китае обозначается понятие «революция»], и этот тезис всегда служил суровым предостережением императорам, которые пытались отклоняться от конфуцианской нормы. На страже нормы бдительно стояли конфуцианские ученые-чиновники – наследники жрецов-чиновников иньско-чжоуского Китая, олицетворявшие единство и слитность высшей администрации и религиозной власти. Воспроизводство этих ученых-чиновников превратилось в конфуцианском Китае в одну из важнейших задач государственного значения.

[ZHAN]

Начиная с эпохи Хань (III в. до н. э. – III в. н. э.), исключительно конфуцианцы занимались управлением государством и обществом, а также заботились о том, чтобы конфуцианские нормы и ценности превратились в общепризнанные, стали символом «истинно китайского». На практике это привело к тому, что каждый китаец по рождению и воспитанию должен был прежде всего соответствовать нормам конфуцианства. Это значило, что с первых шагов своей жизни каждый китаец в быту, при общении с другими людьми, а также выполняя важнейшие семейные и общественные обряды и ритуалы, действовал так, как это было установлено в конфуцианской традиции. Даже если с течением времени он усваивал что-то новое и становился, например, даосистом, буддистом, даже христианином, все равно, пусть не в своих убеждениях, но в поведении, обычаях, манере мышления, речи и во многом другом, он навсегда оставался конфуцианцем, пусть и подсознательно.

Воспитание ребенка начиналось с семьи, с малолетства, с приучения к культу предков и нормам сяо, к строгому соблюдению традиций церемониала в семье, а тем более на людях, в обществе.

В простых крестьянских семьях конфуцианское образование часто этим и ограничивалось. В более зажиточных семьях детей учили грамоте, знанию письменных канонов, классических конфуцианских сочинений. При этом следует заметить, что многие изречения из «Шуцзин», «Шицзин», «Луньюй» и тем более заповеди и нормы «Лицзи» распространялись изустно. Их знали все, грамотные и неграмотные, знали с детства. Понятно изложенные конфуцианцами, они превратились в афоризмы и сделались достоянием массы, которая легко восприняла эту соответствовавшую древним традициям писаную норму, придав ей значение Великого Закона.

[ZHAN]

Конфуцианское централизованное государство не одобряло быстрого развития частного землевладения, так как империя существовала за счет ренты-налога с крестьян. Усиление частного сектора, выходящее за известную границу, вело к существенному снижению доходов казны и расстройству всей административной системы. Разражался кризис, и в это время начинало действовать конфуцианское правило об ответственности императоров и их чиновников за дурное управление. Кризис преодолевали, но его, как правило, сопровождало восстание недовольных, которое обращало в прах все, что было достигнуто частным сектором. После кризиса центральная власть в лице нового императора и его окружения усиливалась, а частный сектор должен был начинать возрождение вновь.

Такую же роль играло конфуцианство и в социальных процессах.

Центральной власти в Китае всегда противостояли различные могущественные кланы и корпорации – ремесленные и торговые объединения, землячества, секты, тайные общества и т.п., которые в какой-то мере ограничивали всесильную центральную администрацию. Они были основаны все на тех же конфуцианских принципах железной дисциплины и строгого церемониала (несмотря на то, что многие из этих корпораций, особенно секты и тайные общества, чаще всего были даосско-буддийскими, а не конфуцианскими). Поэтому в периоды кризисов и восстаний, когда центральная власть ослабевала и фактически сходила на нет, они играли немаловажную роль как в выполнении функций местной власти и защиты элементарного порядка, так и в качестве местной основы, на которой достаточно легко возрождалась новая власть с конфуцианством в качестве ее неизменной идеологической и организационной опоры.

Наконец, конфуцианство выступало и как регулятор во взаимоотношениях страны с Небом и – от имени Неба – с различными племенами и народами, населявшими мир. Конфуцианство поддержало и вознесло созданный еще в иньско-чжоуское время культ правителя, императора, сына Неба, управляющего Поднебесной от имени великого Неба.

С течением времени сложился подлинный культ Поднебесной, Срединного государства, рассматривавшегося как центр Вселенной, вершина мировой цивилизации, средоточие истины, мудрости, знания и культуры. Отсюда был только шаг до разделения всего мира на цивилизованный Китай и некультурных варваров, населявших окраины, прозябавших в темноте и невежестве и черпавших знания и культуру из одного только источника – из центра мира, из Китая. Любое прибытие в Китай иностранцев всегда рассматривалось как их готовность и желание принять культурные ценности великого Китая. Не случайно основоположник конфуцианства верил в неодолимую силу нравственного воздействия, перед которой, по его мнению, должны были склониться даже варвары.

Многие соседи Китая – хунну, тоба, монголы, маньчжуры,– периодически завоевывавшие Срединную империю и даже основывавшие свои династии, со временем неизменно перенимали многие китайские обычаи, что укрепляло в китайцах сознание превосходства их культуры.

Оказавшимся на императорском троне варварам-завоевателям всегда приходилось – за неимением реальной альтернативы – принимать конфуцианскую систему, и это тоже как бы подтверждало концепцию о вечности и совершенстве конфуцианства и регулировавшейся им китайской империи, китайской цивилизации.

Религия ли конфуцианство?

В конкретных условиях китайской империи конфуцианство играло роль основной религии, выполняло функции официальной государственной идеологии. Выдвинутая им на первый план и тщательно культивируемая социальная этика с ее ориентацией на моральное усовершенствование индивида в рамках корпораций и в пределах строго фиксированных, освященных авторитетом древности норм была, по существу, эквивалентом той окрашенной мистикой, порой даже экстазом веры, которая лежит в основе других религий. Эта замена была логичной, естественной именно в Китае, где рациональное начало еще в древности оттеснило эмоции и мистику, высшим божеством считалось строгое и ориентированное на добродетель Небо и где в качестве великого пророка выступал не вероучитель, склонный к видениям и откровениям (будь то Иисус, Моисей, Мухаммед или Будда), а мудрец-моралист Конфуций.

Не будучи религией в полном смысле слова, конфуцианство стало большим, нежели просто религия. Конфуцианство – это и политика, и административная система, и верховный регулятор экономических и социальных процессов – одним словом, основа всего китайского образа жизни, принцип организации китайского общества, квинтэссенция китайской цивилизации.

В определенном смысле можно сказать, что именно благодаря конфуцианству со всем его культом древности и консерватизмом китайское государство и общество не только просуществовало свыше двух тысяч лет в почти не менявшемся виде, но и приобрело такую гигантскую силу инерции, что XX век, покончивший с конфуцианством как официальной идеологией, пока еще далеко не вправе считать себя победившим все восходящие к конфуцианству и питающиеся его соками традиции.

В течение двух с лишним тысяч лет конфуцианство формировало умы и чувства китайцев, влияло на их убеждения, психологию, поведение, мышление, речь, восприятие, на их быт и уклад жизни. В этом смысле конфуцианство не уступает ни одной из великих религий мира, а кое в чем и превосходит их. Конфуцианство окрасило в свои тона всю национальную культуру Китая и национальный характер его населения. Оно сумело стать – во всяком случае для старого Китая – незаменимым.

[ZHAN]

Лао-цзы

Конфуцианская мораль имеет некоторое сходство с другим универсальным и многогранным направлением религиозно-философской мысли Китая – даосизмом. Основоположник этого учения Лао-цзы, как и Конфуций, видел в добродетели проявление настоящей природы человека. Как и конфуцианство, даосизм был в первую очередь способом интерпретации культурной традиции, а уж затем религиозной доктриной. Впрочем, даосизм отличался от конфуцианства тем, что его мало занимали общественные проблемы. Приверженцев даосизма гораздо больше заботило достижение умиротворения и бессмертия.

Несмотря на то, что даосизм получил свое название от возвышенного принципа дао, введенного Лао-цзы, его связь с этим понятием достаточно зыбкая. Наряду с этим учение даосистов отличал религиозный мистицизм, во многом опережавший дух своего времени.

Многие даосские священники проводили время в различных алхимических экспериментах. Известно, что уже в III в. до н. э. под влиянием философии даосизма Цинь Шихуанди, первый император династии Цинь, отправил морскую экспедицию, чтобы отыскать золотые острова, где духи раздавали жизненный эликсир.

[ZHAN]

Деятельность Лао-цзы («учитель Лао», он же Лао Дань), основателя даосизма, почти не отражена в письменных источниках, а потому недоступна для детального изучения. Мы можем основываться на записях, имеющихся в главе «Тянься» («Поднебесная») сочинения другого знаменитого даосского мыслителя Чжуан-цзы (около 369-286 гг. до н. э.) и в главе «Жизнеописание Лао-цзы» в «Исторических записках».

Из этих источников следует, что Лао-цзы был немного старше Конфуция. Он родился в царстве Чу, в уезде Ку волости Ли, в деревне Цюйжэнь и некоторое время занимал должность хранителя архива при дворе династии Чжоу. Дошедшее до нашего времени сочинение «Лао-цзы» было, по всей вероятности, закончено в начале периода Чжаньго, не позднее сочинения Чжуан-цзы, которое появилось в середине того же периода. В этом сочинении в полноте отражены идеи Лао-цзы, и оно остается главным источником для их изучения.

[В 1973 г. в Мавандуе, вблизи Чанша, была вскрыта могила №3, относящаяся к ханьскому времени, в которой обнаружили два экземпляра сочинения Лао-цзы, написанные на ткани. Этот наиболее ранний из всех имеющихся экземпляр дал ценный материал для изучения идей Лао-цзы, и только для удобства при цитировании мы пользуемся общераспространенным изданием.]

В конце периода Чунь цю, оказавшись лицом к лицу с происходившими социальными изменениями, Лао-цзы отвергал господствовавший в прежнем рабовладельческом обществе принцип «управления на основе правил поведения» и горестно сетовал: «Правила поведения – они подрывают преданность и доверие, кладут начало смутам» (Лао-цзы, §38).

В то же время его не удовлетворял проводившийся в жизнь вновь возникшими общественными силами принцип «управление на основе закона», и он с тревогой восклицал: «Когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников» (Лао-цзы, §57). Он протестовал также против политики «почитания мудрых» и выступал против войн, которые вели между собой правители отдельных царств. В общем, он отвергал старое, но в то же время выступал против рождения возникавшего феодального строя, не находя при этом реального выхода из создавшегося положения.

В связи с этим, видя ослабление династии Чжоу, Лао-цзы ушел со службы, поселился в уединении и посвятил себя поискам счастливой жизни. Лао-цзы считал, что корень того, что в обществе происходят смуты и им «трудно управлять», лежит в «знаниях» и «желаниях».

Он говорил: «Поэтому управление страной при помощи знаний – несчастье для страны, а управление страной без помощи знаний – счастье для страны» (Лао-цзы, §65) и наставивал на «управлении, построенном на недеянии». Лао-цзы считал, что нужно лишь, чтобы правитель сам «не имел желаний», и тогда народ естественным образом станет простодушным (Лао-цзы, §57). Чтобы добиться «отсутствия знаний» и «отсутствия желаний», необходимо отказаться от «почитания мудрых» и «не ценить редких предметов», т.е. ликвидировать все, вызывающее желания и возбуждающее споры. Лао-цзы называл это «осуществлением недеяния» и говорил: «Осуществление недеяния приведет к тому, что не останется ничего, что бы не управлялось» (Лао-цзы, §3).

В «Дао дэ цзин» [канонический текст сочинения состоит из 5 тыс. иероглифов. Содержит в себе 81 главу (чжан), в большинстве своем очень коротких. Ниже приведены несколько глав из «Дао дэ цзин»], основополагающем трактате философии даосизма, четко выражены идеи Лао-цзы, впоследствии определившие основные направления в споре с конфуцианством. Вот некоторые мысли из «Дао дэ цзин»:

«1
Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя. Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем – мать всех вещей.

Поэтому тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну [дао], а кто имеет страсти, видит только его в конечной форме. Безымянное и обладающее именем одного и того же происхождения, но с разными названиями. Вместе они называются глубочайшими. Переход от одного глубочайшего к другому – дверь ко всему чудесному…

6
Превращения невидимого [дао?] бесконечны. [Дао] – глубочайшие врата рождения. Глубочайшие врата рождения – корень неба и земли. [Оно] существует [вечно] подобно нескончаемой нити, и его действие неисчерпаемо.

Небо и земля – долговечны. Небо и земля долговечны потому, что существуют не для себя. Вот почему они могут быть долговечными.

Поэтому совершенномудрый ставит себя позади других, благодаря чему он оказывается впереди. Он пренебрегает своей жизнью, и тем самым его жизнь сохраняется.

16
Нужно сделать [свое сердце] предельно беспристрастным, твердо сохранять покой, и тогда все вещи будут изменяться сами собой, а нам останется лишь созерцать их возвращение. [В мире] – большое разнообразие вещей, но [все они] возвращаются к своему началу. Возвращение к началу называется покоем, а покой называется возвращением к сущности. Возвращение к сущности называется постоянством. Знание постоянства называется [достижением] ясности, а незнание постоянства приводит к беспорядку и [в результате] к злу. Знающий постоянство становится совершенным; тот, кто достиг совершенства, становится справедливым; тот, кто обрел справедливость, становится государем. Тот, кто становится государем, следует небу. Тот, кто следует небу, следует дао. Тот, кто следует дао, вечен.

22
В древности говорили: «Ущербное становится совершенным, кривое – прямым, пустое – наполненным, ветхое сменяется новым. Стремясь к малому, достигаешь многого; стремление получить многое ведет к заблуждениям».

Поэтому совершенно мудрый внемлет этому поучению, коему необходимо следовать в Поднебесной! Совершенно мудрый исходит не только из того, что сам видит, поэтому может видеть ясно; он не считает правым только себя, поэтому может обладать истинной. Слова древних: «Ущербное становится совершенным…» – разве это пустые слова? Они действительно указывают человеку путь к [истинному] совершенству.

23
Нужно меньше говорить, следовать естественности. Быстрый ветер не продолжается все утро, сильный дождь не продержится весь день. Кто делает все это? Небо и земля. Даже Небо и земля не могут сделать что-нибудь долговечным, тем более человек. Поэтому он служит дао. Тот, кто [служит] дао, тот тождествен дао. Тот, кто [служит] дэ, тот тождествен дэ. Тот, кто теряет, тождествен потере. Тот, кто теряет дао, приобретает дао. Тот, кто тождествен дэ, приобретат дэ. Тот, кто тождествен потере, приобретает потерянное. Только сомнения порождают неверие.

Кто поднялся на цыпочки, не может [долго] стоять. Кто делает большие шаги, не может [долго] идти. Кто сам себя выставляет на свет, тот не блестит. Кто сам себя восхваляет, тот не добудет славы. Кто нападает, тот не достигает успеха. Кто сам себя возвышает, не может стать старшим среди других. Если исходить из дао, все это называется лишним желанием и бесполезным поведением. Таких ненавидят все существа. Поэтому человек, обладающий дао, этого не делает.

32
Дао вечно и безымянно. Хотя оно ничтожно, но никто в мире не может его подчинить себе. Если знать и государи могут его соблюдать, то все существа сами становятся спокойными. Тогда небо и земля сольются в гармонии, наступят счастье и благополучие, а народ без приказания успокоится. При установлении порядка появились имена. Поскольку возникли имена, нужно знать предел [их употребления]. Знание предела позволяет избавиться от опасности. Когда дао находится в мире, [все сущее вливается в него], подобно тому как горные ручьи текут к рекам и морям.

49
Совершенномудрый не имеет постоянного сердца. Его сердце состоит из сердец народа. Добрым я делаю добро и недобрым также делаю добро. Таким образом и воспитывается добродетель. Искренним я верен и неискренним также верен. Таким образом и воспитывается искренность.

Совершенномудрый живет в мире спокойно и в своем сердце собирает мнения народа. Он смотрит на народ, как на своих детей.

56
Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает. То, что оставляет свои желания, отказывается от страстей, притупляет свою проницательность, освобождает себя от хаотичности, притупляет свой блеск, уподобляет себя пылинке, представляет собой глубочайшее. Его нельзя приблизить для того, чтобы с ним сродниться; его нельзя приблизить для того, чтобы им пренебрегать; его нельзя приблизить для того, чтобы им воспользоваться; его нельзя приблизить для того, чтобы его возвысить; его нельзя приблизить для того, чтобы его унизить. Вот почему оно уважаемо в Поднебесной.

62
Дао – глубокая [основа] всех вещей. Оно сокровище добрых и защита недобрых людей… Государь и советники хотя и имеют драгоценные камни и могут ездить на колесницах, но лучше будет им спокойно следовать дао.

Почему в древности ценили дао? В то время люди не стремились к приобретению богатств и преступления прощались. Поэтому [дао] в Поднебесной ценилось дорого.

77
Небесное дао напоминает натягивание лука. Когда понижается его верхняя часть, поднимается нижняя. Оно отнимает лишнее и отдает отнятое тому, кто в нем нуждается. Небесное дао отнимает у богатых и отдает бедным то, что отнято. Человеческое же дао – наоборот… Поэтому совершенномудрый делает и не пользуется тем, что сделано, совершает подвиги и себя не прославляет. Он благороден потому, что у него нет страстей.

78
Вода – это самое мягкое и слабое существо в мире, но в преодолении твердого и крепкого она непобедима, и нет ей на свете равного.

Слабые побеждают сильных, мягкое преодолевает твердое. Это знают все, но люди не могут это осуществлять. Поэтому совершенномудрый говорит: «Кто принял на себя унижение страны – становится государем, и кто принял на себя несчастье страны – становится властителем».

Правдивые слова похожи на свою противоположность.

81
Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий не знает.

Совершенномудрый ничего не накапливает. Он все делает для людей и все отдает другим. Небесное дао приносит всем существам пользу и им не вредит. Дао совершенномудрого – это деяние без борьбы». [Древнекитайская философия (пер. с древнекит. Ян Хиншуна). В 2-х т. – М.: Мысль, 1972.]

Исходя из этого, идеальное управление, в представлении Лао-цзы, могло быть только в так называемом «маленьком государстве с редким населением». В подобном обществе государство должно быть небольшим, а население – малочисленным, и пусть в нем «имеются различные орудия, не надо их использовать. Пусть люди до конца своей жизни не переселяются далеко от своих мест. Если даже имеются лодки и колесницы, не надо ездить на них. Если даже имеются латы и оружие, не надо их выставлять. Пусть народ снова плетет узелки и употребляет их вместо письма. Пусть его пища будет вкусной, одежда красивой, жилище удобным, а жизнь радостной. Пусть соседние государства издали смотрят друг на друга, слушают друг у друга пение петухов и лай собак, но люди до самой старости и смерти не должны ходить друг к другу» (Лао-цзы, §80).

Фактически это идеализированное родовое общество. Оказавшись перед реальной действительностью, Лао-цзы смотрел не вперед, а лишь пытался повернуть ход истории вспять, что в основном и определило в целом консервативный характер его философской системы.

Основным отличительным признаком философии Лао-цзы, характеризующим последователей даосизма, является то, что дао рассматривается как Абсолют, источник происхождения всего сущего, как всеобщий закон, управляющий миром, на основе чего и возникла идеологическая система, высшей категорией которой является дао.

Философская система Лао-цзы представляет объективный идеализм, но в ней содержатся многочисленные диалектические идеи, которые являются рациональной частью его философии.

Иероглиф дао состоит из двух частей: шоу – «голова» и цзоу – «идти», поэтому основное значение этого иероглифа – «дорога, по которой ходят люди», но в дальнейшем этот иероглиф приобрел переносный смысл и стал означать «закономерность, закон». Лао-цзы, приняв дао за высшую категорию своей философии, придал этому понятию не только смысл всеобщего закона, но и рассматривал как источник происхождения мира. В таком случае, что же такое дао в понимании Лао-цзы?

«Бытие» и «небытие» – две основные категории в философии Лао-цзы. Дао в его понимании возникло на основе этих категорий. Следует отметить, что в понимании Лао-цзы отношений между «бытием» и «небытием» имеются определенные диалектические идеи, однако он не смог провести их от начала до конца, в результате чего преувеличивал роль «небытия», оторвав его от «бытия» и превратив в самостоятельную сущность Вселенной. Дао в философии Лао-цзы – это абстрактное представление о «небытии».

Лао-цзы считал, что все конкретные предметы представляют единое целое из «бытия» и «небытия», причем «бытие» – это сущность предмета, а «небытие» – пустота, или вакуум. В одиннадцатом параграфе он говорит: «Тридцать спиц соединяются в одной ступице колеса, и, поскольку (в ступице) есть пустота, появляется возможность использовать колесницу. Из глины делают сосуды, и, поскольку сосуды внутри пусты, появляется возможность использовать их. Двери и окна выдалбливают, чтобы построить дом, и, поскольку дом внутри пуст, появляется возможность использовать его. Поэтому наличие предметов приносит пользу, а имеющаяся в них пустота делает их годными к употреблению» (Лао-цзы, §11).

Колеса колесницы вращаются из-за того, что в ступице из круглого дерева, в которой собираются спицы, есть пустота, через которую проходит ось. Глиняная посуда и дома годны для употребления, из-за того что внутри они пусты. Так обстоит дело не только с конкретными предметами. «Пространство между небом и землей» также представляет единство «бытия» с «небытием». В пятом параграфе говорится: «Разве пространство между небом и землей не похоже на кузнечный мех? Будучи пустым внутри, он никогда не истощается, и чем больше движется, тем больше из него выходит ветер» (Лао-цзы, §5).

Кузнечные меха употреблялись в древности для поддувания воздуха при выплавке железа. Лао-цзы сравнивает пространство между небом и землей с кузнечным мехом, в котором небо и землю рассматривает как стенки, а пространство между ними как пустоту в кузнечном мехе, которая точно так же, как «небытие» в конкретных предметах, объективно существует в единстве с реально существующим «бытием» неба и земли. Разница лишь в том, что «пустота» или «небытие» пространства между небом и землей неистощимы.

В общем, «пустота» и «небытие» пространства между небом и землей, о которых говорил Лао-цзы, являлись небесным пространством, связанным воедино с «субстанцией» и «бытием» всего сущего. Такая точка зрения Лао-цзы представляла своеобразное обобщение достижений техники и астрономических знаний и отражала примитивные взгляды на структуру материи. В действительности любое тело не только занимает определенное пространство, но и между различными частями, образующими это тело, и между составляющими его частицами существует определенная пустота, например, пустота существует и внутри атома.

[ZHAN]

Если допустить, что пустоты не существует, тогда нельзя будет использовать конкретные предметы, сделается невозможным движение и существование любого тела. Естественно, при этом условии не могло бы появиться все сущее и не было бы разделения неба и земли. С этой точки зрения слова Лао-цзы – «наличие предметов приносит пользу, а имеющаяся в них пустота делает их годными к употреблению», – говорящие о единстве «бытия» и «небытия», несомненно, указывают на высокий уровень знаний в Китае того времени.

Однако Лао-цзы гипертрофировал эту точку зрения, он не рассматривал пространство как форму существования материи, а считал пространство, называя его «пустотой» или «небытием», основой существования неба и земли, корнем жизни всех существ. Таким образом, он придал «пустоте» и «небытию» мистический характер. Лао-цзы выдвинул положение: «Пустота в ущелье (гушэнъ) не умирает, и это считается источником рождения всего сущего; ворота рождения всего сущего называются корнем неба и земли» (Лао-цзы, §6).

В этом положении философ рассматривает «пустоту» и «небытие» как «мать всего сущего», как его «родоначальника». Он слишком подчеркивал роль и место пустоты, оторвав «небытие» от «бытия», и превратил его в нечто независимое и самостоятельно существующее. Слова: «Все вещи в Поднебесной рождаются в бытии, а бытие рождается в небытии» (Лао-цзы, §40) – показывают, что «небытие» выделяется из неразрывных связей с «бытием», ставится впереди «бытия» и превращается в источник происхождения мира, что выражено в словах «родившиеся прежде неба и земли» (Лао-цзы, §25). Это гипертрофированное «небытие» Лао-цзы «обозначил иероглифом дао» (Лао-цзы, §25).

Становится очевидным, что дао Лао-цзы – это абсолютная «пустота», лишенная материальности, и эта «пустота» может быть только продуктом деятельности ума. В этом и лежит сущность объективного идеализма в понятии дао, созданном Лао-цзы.

Из приведенных цитат следует, что Лао-цзы объявлял дао всеобщим законом. С точки зрения Лао-цзы, дао выполняет свои функции совершенно естественно, но нет ни одного предмета или явления, возникшего без его участия; оно не принуждает расти ни одно существо, не вмешивается в его жизнь, позволяет всему естественно развиваться. Дао постоянно находится в движении к противоположности, мягко исполняет свою роль, но оно вечно, независимо существует и без устали движется, появляясь везде. Хотя дао приносит пользу всему сущему, оно не вступает ни с кем в борьбу, не стремится никого захватить, не считает свою деятельность заслугой перед окружающими и не добивается ни над кем господства. Такое поведение дао Лао-цзы называл «таинственной добродетелью» и рассматривал ее как высший закон в природе и обществе. Небо, земля и все предметы существуют только благодаря приобретению дао.

Идеализм Лао-цзы не был последовательным, законченным и строгим, но его идеи совпадают с высказываниями, отражающими закономерность в движении небесных тел и сделанными мыслителем-материалистом Фань Ли, жившим в конце периода Чуньцю, который говорил: «Небесное дао изобильно, но оно не изливает (милости) через край, оно могущественно, но не высокомерно, оно трудится, но не кичится своими заслугами» (Го юй, гл. 21) или «Светлое начало, дойдя до предела, сменяется темным, и темное начало, дойдя до предела, сменяется светлым; солнце, дойдя до предела, возвращается обратно, луна прибывает и убывает» (Го юй, гл.21).

Лао-цзы открыл путь к переосмыслению понятия дао для философской школы Супа и Иня, которая выдвинула понятие ци, выражавшее материалистическое понимание происхождения мира. В дальнейшем его учение оказало также значительное влияние на установление материалистических взглядов Ханъ Фэй-цзы, Ван Чуна и других мыслителей.

Философия Лао-цзы как система со всеми ее положительными и отрицательными сторонами оказала огромное влияние на развитие философско-религиозных воззрений в последующие века.

[ZHAN]

Учение даосизма в общем можно считать материалистическим, так же как учение Конфуция носит характер преимущественно этический, а Будды – метафизический и эсхатологический. Даосская этика, несмотря на свое сравнительно большое значение, не имеет никакого отношения к его культу. Признавая дао принципом Вселенной и одновременно образцом поведения человека, даосы никогда не считали его сознательным богом. С другой стороны, божества богатства, долгой жизни и мудрости занимают свое место в даосском пантеоне.

При первом взгляде на даосских богов становится возможным объяснить их происхождение. Войдя в храм, посетитель сразу же видит перед собой трех огромных кумиров Сан-цин – это их святые. Они представляют не что иное как триаду Лао-цзы, заимствованную им, по-видимому, у буддистов, с их тремя изображениями, означающими Будду, его учение и общину последователей.

Выше, во втором ряду, помещается Ю-хуан-шанъ-ди, всемогущий главный бог, основатель всего мироздания, тогда как трое Сан-цин имеют только созерцательную природу. Представлены в даосском пантеоне также и многие звезды и уже упомянутые пять элементов: металл, дерево, вода, огонь и земля, которые имеют души, или сущности, и вознеслись к небу, чтобы образовать пять планет и в их образе занять место рядом с богами. Луна в некоторых мифах олицетворяется под видом лягушки, зайца, коричневого дерева. Наряду с акацией, священными деревьями у даосов считаются также ива, сосна и персик.

Многочисленные храмы на берегах озер и рек посвящены повелителю драконов, который олицетворяет воду и вообще влагу в ее различных формах. Змея является символом этого божества, и потому ей поклоняются и молятся во время наводнений. Пережитками солнечного культа являются огни весеннего праздника, когда священники бросают в огонь рис и соль и прыгают через него босиком, при этом они, часто полуобнаженные, наносят себе раны. Огни эти возжигаются главным образом перед храмом бога-производителя. В честь его устраиваются также факельные шествия, в которых принимают участие разукрашенные ветвями повозки и жрецы, обливаясь кровью, наносят себе ножевые раны в честь божества.

Фамильные божества, изображения которых помещаются в открытых часовнях у главного входа в дом, крайне разнообразны, и выбор их колеблется в зависимости от местности, а также клана, профессии и личного вкуса. Зато изображение бога очага и фамильные таблички предков (шэ) обязательно есть в каждом китайском доме. Бог очага, который первоначально, вероятно, олицетворял собой огонь, отдает ежегодно владыке неба отчет о поведении вверенных его попечению людей.

Далее идут божества, покровительствующие различным профессиям. Учащиеся почитают бога Ван-чана, покровителя литературы, который представляет собой воплощение духа одного чиновника Чжоуской династии. Китайцы верят, что он неоднократно воплощался в образе того или другого ученого. В официальном культе он является соперником Конфуция, и храмы его можно часто встретить вблизи высших школ.

Военные почитают Гуанъ-ди, бога войны. Хотя это был всего лишь удачливый военачальник, тем не менее в 1828 г., по случаю нескольких побед китайской армии он был причислен к сонму богов и объявлен покровителем императорских войск.

Наряду с названными божествами существует множество духов, которые бродят днем и ночью в виде привидений, наводя ужас на благочестивых китайцев.

В отличие от учения Конфуция, даосизм имеет духовенство, монахов и религиозного главу, что делает его схожим с буддизмом. Главным занятием этих священнослужителей является очищение улиц, домов и людей от злых духов с помощью различных магических средств и изготовление амулетов, которые для охраны от этих духов вешаются у входа в дом.

Даосским священникам разрешается вступать в брак, тем не менее должность их не передается по наследству от отца к сыну. Ряды их пополняются, в основном, выходцами из низших слоев китайского общества. Даосские же монахи, храня заветы Лао-цзы, соблюдают безбрачие, удаляются от мира и отличаются ревностным благочестием.

С первых столетий новой эры даосские патриархи жили на горе Лунь-ху и носили титул тянь-ши – «небесного учителя». Они пользовались большим авторитетом среди верующих. Как и Далай-лама, небесный учитель выбирается по жребию, причем предполагается, что дух первого патриарха воплощается в его потомке. Однако «небесный учитель» существенно отличается по своему значению от Далай-ламы тем, что не имеет никакой светской власти и не влияет на светские дела.

Заслуживает упоминания также фэн-шуй – даосское искусство, основной задачей которого было нахождение наилучших мест для жилищ и храмов, создание ландшафтов, организация мест захоронения и т. д.

Удобным местом считается то, в котором пересекаются так называемые магнитные потоки: Голубой Дракон и Белый Тигр. Кроме того, оно должно быть сухим, располагаться подальше от муравейников и т.д.

К даосским знатокам фэн-шуй обращаются за советом последователи всех трех религий Китая, что на протяжении столетий сформировало особый китайский стиль, особую ландшафтную культуру, тесно связанную с даосскими представлениями о гармонии, об отношениях людей и Неба, которая и сегодня является одной из визитных карточек древней и уникальной культуры Китая.

[ZHAN]

Буддизм (Фо – таково китайское имя Будды) проник в Китай через Индию преимущественно в своей северной форме Махаяны. Процесс его укрепления и развития в Китае был сложным и длительным. Понадобились многие века и серьезные усилия поколений проповедников и переводчиков текстов, чтобы выработать и ввести в обиход китайские эквиваленты индо-буддийских понятий и терминов.

Кроме того, многое в буддизме, с его восприятием жизни как страдания и зла, противоречило распространенным в Китае конфуцианским нормам этики и принципам поведения. Только содействие параллельно формировавшегося религиозного даосизма, в свою очередь многое позаимствовавшего из сокровищницы индо-буддийской мудрости, помогло буддистам укрепиться на китайской земле. Неудивительно, что первые буддийские общины воспринимались в Китае лишь как одна из сект даосизма.

Условия, при которых буддизм был перенесен из Индии в Китай, во многом невыяснены, как противоречивы и различные данные о времени, когда произошло это событие.

Прибытие в Китай буддийских учителей при императоре Мин-ди в 65 г. н. э. является неоспоримым фактом. Однако весьма вероятно, что слухи о буддизме проникли в Китай и в более раннее время. Китайские летописи упоминают о появлении буддийского миссионера в 217 г. до н. э., а около 120 г. до н. э. некий китайский полководец, разбив на севере пустыни Гоби какие-то варварские племена вернулся, как гласит предание, с трофеями, среди которых находилось и золотое изваяние Будды.

Но только в 65 г. н. э. император Мин-ди признал учение Будды одной из государственных религий своей обширной монархии. Может показаться очень странным, что правитель огромной страны, в которой существовали уже две государственные религии, неожиданно пригласил проповедников третьей поселиться в своем государстве. Это тем более странно, если иметь в виду, что император оставался верным конфуцианству.

Постепенно буддизм усиливал свои позиции, чему немало способствовала и общая историческая ситуация эпохи Южных и Северных династий (III – VI вв. н. э.), с ее кризисами, междоусобицами и неустойчивостью. В такой обстановке призывы буддистов отрешиться от земной суеты и укрыться за высокими стенами монастыря казались привлекательными. В III – IV вв. вокруг столичных центров Лояна и Сяньяня действовало около 180 буддийских монастырей и храмов, а к концу V в. в государстве Восточный Цзинь их было уже 1800 из 24 тыс. монахов.

Свободные от налогов и притеснений покровительствовавших им властей, буддийские монастыри притягивали к себе и разорившихся крестьян, и изгнанников, лишившихся своей земли, и богатых аристократов, искавших покоя и уединения. Буддизм становился силой, и многие императоры как южных (китайских), так и северных (некитайских, «варварских») династий искали его поддержки, а некоторые признавали его официальной государственной идеологией.

[ZHAN]

Распространяясь по территории Китая, буддизм подвергался значительной китаизации.

Вообще, китайская конфуцианская цивилизация уникальна по степени своей устойчивости, приспособляемости, способности к регенерации и сопротивляемости любым внешним воздействиям. Всякая иноземная идеология, сколь бы мощной она ни была, проникая в Китай, неизбежно подвергалась такой сильной трансформации и китаизации, что в конце концов складывалась в достаточно оригинальную систему идей и институтов, адаптированных к привычным китайским принципам, понятиям и нормам, которая лишь отдаленно, в самых общих чертах, напоминала первоначальную. Это свойство китайской цивилизации ярко проявилось на примере буддизма.

Уже в IV в. китайские буддисты, например Сунь Чо, пытались доказать, что Будда – это воплощение дао. Подчеркивая, что главное в их учении – это высокие моральные стандарты (доброта, терпение, добродетель), они весьма уважительно относились к конфуцианскому принципу сяо. Соответственно изменялись, причем нередко неосознанно, автоматически, отдельные строки из сутр. Показательно, что китайские буддисты, воздвигавшие на свои деньги в пещерных храмах ступы или статуи в честь будд и бодхисаттв, как правило, сопровождали эти свои дары надписями в типично конфуцианском духе (например, «Молим о спасении душ наших драгоценных предков»).

Изменения коснулись и других сторон. Так, на передний план в китайском буддизме вышли те идеи, принципы и нормы, которые более всего соответствовали традиционным китайским нормам, идеалам и представлениям. Начало таким изменениям положил знаменитый Дао-ань (312-385 гг.) – первый известный китайский патриарх буддизма, основатель монастыря в Сяньяне. Образованный конфуцианец, он увлекся буддизмом и вскоре стал его блестящим знатоком и активным проповедником.

На основе заповедей Виная-питаки, многие тексты которой Дао-ань сам перевел на китайский, он собственноручно составил образцовый монастырский устав. С его именем связаны многие переводы и комментарии к китайским буддийским текстам, составление первого каталога переведенных сутр. Он ввел для китайских буддийских монахов фамильный знак Ши – из китайской транскрипции рода Гаутамы (Шакья).

Однако наибольшее значение деятельности Дао-аня в другом. Он основал культ будды грядущего Майтрейи (Милэфо), с приходом которого многие поколения китайских буддистов связывали свои надежды на лучшее будущее и на всеобщее благоденствие, так же как христиане со вторым пришествием Христа, а мусульмане с Махди.

Многие предводители китайских крестьянских движений объявляли себя или своих сыновей возродившимися Майтрейями, а культ Милэфо в Китае занимал центральное место в идеологии многих тайных обществ.

Хуэй-юан (334-417 гг.), тоже конфуцианец, прошедший через увлечение даосизмом и примкнувший затем к буддизму, был вторым после Дао-аня авторитетом китайских буддистов. Основанный им монастырь Дунлинь-сы в провинции Цзянси пользовался большой известностью и влиянием, собирал в своих стенах лучшие умы страны. Однако, в отличие от Дао-аня, Хуэй-юань был скорее талантливым популяризатором буддизма, нежели ученым его знатоком.

Китаизация буддизма в его деятельности проявилась в установлении культа будды Запада – Амитабхи, покровителя Западного рая, Чистой земли, чем было положено начало китайскому, а затем и японскому амидизму. Культ Амитабхи, как и культ Майтрейи, в Китае всегда тесно связывался с мечтами о светлой жизни и райском будущем. Во взаимодействии с последователями Майтрейи китайские амидисты, прежде всего сторонники секты Цзинту («Чистая земля»), участвовали в деятельности тайных обществ и в различных крестьянских восстаниях.

Трансформация буддизма на китайской почве заставила эту религию приспособиться к социальной структуре Китая, к нормам и запросам традиционного китайского общества. В частности, это проявилось в том, что это учение, как и другие религиозные доктрины Китая, выступало в различных своих ипостасях по отношению к образованным верхам и к крестьянским низам.

Буддизм для низов (народный) быстро стал своего рода разновидностью китайского даосизма. Буддийский монах бок о бок с даосским отправлял несложные обряды, принимал участие в ритуалах и праздниках, охранял буддийские храмы и кумирни, служил культу многочисленных будд и бодхисаттв, все больше превращавшихся в обычных богов и святых.

Кроме будд Майтрейи и Амитабхи, ставших центральными фигурами в китайском буддизме, особой популярностью в Китае пользовалась бодхисаттва Авалокитешвара, знаменитая китайская Гуань-инь, богиня милосердия и добродетели, покровительница страждущих и несчастных. Эту богиню по ее популярности и функциям можно сравнить с Девой Марией в христианских странах.

Примерно с VIII в., приобретя женское обличье (ранее в Китае, как и в Индии, бодхисаттва Авалокитешвара считался мужчиной), Гуань-инь превратилась в богиню-покровительницу женщин и детей, материнства, богиню-подательницу детей. Это сыграло существенную роль в ее известности. Храмы в ее честь стали создаваться по всей стране, причем они никогда не пустовали, а алтари в этих храмах всегда были полны даров и приношений.

Привнеся в свой пантеон многочисленных будд, бодхисаттв и буддийских святых, простой народ в Китае принял главное в буддизме – то, что было связано с облегчением страданий в этой жизни и спасением, вечным блаженством в жизни будущей. Имевшие отношение к ним основные нормы и культы, буддийские праздники и чтения заупокойных сутр, а также многие элементы магии, даже эротики (тантризм) – все это вместе с армией монахов и послушников, знакомых лишь с самыми элементарными принципами учения, легко укрепилось в жизни Китая, стало ее естественной частью, вполне удовлетворяя запросы простых китайцев.

Верхи же китайского общества, и прежде всего его интеллектуальная элита, черпали из буддизма значительно больше. Делая упор на философию этого учения, на его метафизику, они нередко пренебрегали его обрядовой стороной и магической практикой. В уединенных кельях и больших библиотеках крупных буддийских монастырей они погружались в старинные полуистлевшие тексты, стремясь найти что-то новое, важное, сокровенное, тайное, применить это в новых условиях, приспособить к китайской действительности.

На основе синтеза идей и представлений, извлеченных из философских глубин буддизма, с традиционной китайской мыслью, с конфуцианским прагматизмом и возникло в Китае одно из самых интересных и глубоких, интеллектуально насыщенных и пользующихся до сих пор немалой привлекательностью течений мировой религиозной мысли – чань-буддизм (яп. дзэн).

[ZHAN]

Это ответвление буддизма зародилось в Китае. Название «чань» происходит от санскритского дхиана, что значит «сосредоточение», или «медитация».

Древнее буддийское направление – школа дхиана – призывало своих приверженцев чаще отрешаться от внешнего мира и, следуя древнеиндийским традициям, погружаться в себя, концентрировать свои мысли и чувства на чем-либо одном, сосредотачиваться и уходить в бескрайние глубины сущего и таинственного. Целью дхианы было достижение транса в процессе медитации, ибо считалось, что именно в состоянии транса человек может найти прозрение, истину, как это случилось с самим Гаутамой под деревом Бодхи.


Сутры дхианы были переведены на китайский язык еще Дао-анем. Впоследствии они стали широко известны в китайских буддийских монастырях.

Легенда повествует, что чань-буддизм возник в Китае после того, как туда переселился из Индии в начале VI в. знаменитый патриарх индийского буддизма Бодхидхарма, двадцативосьмилетний создатель индийской секты медиаторов. На вопрос принявшего его известного покровителя буддизма императора У-ди из династии Лян, как будут оценены его заслуги (строительство монастырей и храмов, копирование сутр, предоставление буддистам льгот и пожертвований), Бодхидхарма будто бы ответил, что все эти деяния ничего не стоят, все это – прах и суета. После этого патриарх покинул разочаровавшегося в нем У-ди и удалился с группой последователей, положив начало новой секте – чань.

Это легендарное предание обычно подвергают сомнению, считая, что ранний этап истории секты теряется в веках, тогда как подлинная и документированная ее история начиналась с VII в., когда после смерти пятого патриарха, имевшего свыше 500 последователей, секта распалась на северную и южную ветви.

Звание шестого патриарха стали оспаривать двое – Шэнъ-сю, бывший сторонником традиционной точки зрения, согласно которой просветление является закономерным результатом длительных усилий и напряженных раздумий в процессе медитации, и Хуэй-нэн, противопоставивший этому каноническому тезису идею о внезапном озарении в результате интуитивного толчка.

Вскоре более каноническая северная ветвь пришла в упадок и практически заглохла, а идеи Хуэй-нэна, нашедшие отражение в известной «Сутре шестого патриарха», стали основой для последующего развития секты в ее китайском (чань) и японском (дзэн) вариантах.

Чань-буддизм был плотью от плоти Китая, так что многие авторитетные специалисты считают его китайской реакцией на индийский буддизм. Действительно, учению чань были присущи трезвость и рационализм китайцев, которые оказались напластованы на глубочайшую мистику индо-буддизма. Начать с того, что чань-буддизм низвергал все канонические буддийские ценности. Не следует стремиться к туманной нирване, учил он, едва ли там, да и вообще в будущем, кого-нибудь ожидает что-либо заманчивое. Надо обратить свои взоры к жизни, научиться жить, причем жить именно сейчас, сегодня, пока ты жив, пока ты можешь взять от жизни то, что в ней есть.

Казалось бы, это рационалистический эгоизм, вообще не имеющий отношения к религиозной мысли и к этическим идеалам. Но на самом деле чань-буддизм призывал к другому. Как бы воскресив в китайской мысли идеи раннего философского даосизма и многократно обогатив эти идеи за счет неисчерпаемых глубин индийской мистики, он призывал своих последователей не стремиться вперед, не искать Истину и не пытаться достичь нирваны или стать буддой. Все это прах и суета. Главное в том, что Истина и Будда всегда с тобой, они вокруг тебя, надо только уметь их найти, увидеть, узнать и понять.

Истина и Будда вокруг и во всем – в пении птиц, в шелесте листвы, в красоте горных хребтов, в тиши озера, в строгости природы, в разумной сдержанности церемониала, в очищающей и просветляющей силе медитации, наконец, в радости труда. Кто не видит Будды и Истины во всем этом, тот не сможет найти их ни на небе, ни в раю, ни сегодня, ни в отдаленном будущем. Словом, нужно уметь жить, познавать жизнь, радоваться ей, воспринимать ее во всем ее богатстве, многообразии и красоте.

Чань-буддизм ставил в центр своего внимания свободного от обязанностей и привязанностей человека, готового отрешиться от мирских забот и посвятить всего себя умению и искусству жить, но жить только для себя (в этом индийская традиция в чань-буддизме восторжествовала над китайской). Познать истины чань-буддизма и принять его принципы было непросто, для этого требовалась специальная длительная подготовка.

Одна из основных доктрин чань гласила, что основанный на писаных догмах интеллектуальный анализ не проникает в сущность явления и не способствует успеху в постижении Истины. Зачем напрягать ум и тем более загружать его книжной мудростью, если можно дать полный простор интуиции и самовыражению и полностью отринуть каноны и авторитеты? Именно так следует понимать ставший хрестоматийным завет известного мастера чань-буддизма И-сюаня (IX в.): «Убивайте всех, кто стоит на вашем пути! Если вы встретите Будду – убивайте Будду, если встретите патриарха – убивайте патриарха!» Иными словами, ничто не свято перед лицом индивида и перед внезапным его озарением и просветлением, постижением им Истины.

Как постичь Истину? Этот вечный вопрос мыслителей чань-буддизм решал до удивления просто. Истина есть озарение. Оно нисходит на человека внезапно, как интуитивный толчок, как внутреннее просветление, как нечто, что нельзя выразить словами и образами. К постижению и принятию этого озарения нужно готовиться. Однако и подготовленный человек не может гарантированно знать, что постигнет Истину. Он должен терпеливо ждать своего часа.

В практике чань– и дзэн-буддизма обычно использовали различные методы искусственного стимулирования внезапного прозрения – резкие окрики, толчки, даже удары, которые неожиданно обрушивались на погруженного в транс и задумавшегося, ушедшего в себя человека. Считалось, что в этот момент человек должен особенно остро среагировать на внешнее раздражение и что именно в этот момент он может получить интуитивный толчок, на него может снизойти озарение, просветление.

В качестве средства стимулирования мысли, поиска, напряженной работы мозга чань-буддизм широко использовал практику головоломок (гуньань, яп. коан).Постичь смысл гуньаня посредством логического анализа невозможно. Вот пример: «Удар двумя руками – хлопок, а что такое хлопок одной ладонью?» Между тем абсурдность и нелепость таких загадок для чань-буддистов были лишь кажущимися, чисто внешними.

За этим внешним следовало искать глубокий внутренний смысл, умение находить наиболее удачный, нередко парадоксальный ответ, на что у начинающих подчас уходили долгие годы, на протяжении которых оттачивалось мастерство ученика. Готовясь к посвящению в мастера, он должен был уметь быстро разгадывать сложные логические хитросплетения.

Еще одним важным и парадоксальным методом поиска Истины и подготовки посвященного к озарению, к интуитивному толчку были диалоги – вэньда (яп. мондо) между мастером и его учеником. В процессе этого диалога, когда обе стороны обменивались друг с другом лишь краткими репликами, зачастую внешне казавшимися почти лишенными смысла, значение имели не столько сами слова, сколько общий контекст, даже внутренний подтекст диалога.

Мастер и ученик вначале как бы настраивались с помощью случайных взаимных сигналов на общую волну, а затем, задав друг другу тон и код беседы, они начинали диалог. Цель его – вызвать в сознании настроенного на волну мастера ученика определенные ассоциации, резонанс, что в свою очередь служило подготовке ученика к восприятию интуитивного толчка, озарения, просветления.

Чань-буддизм оказал огромное влияние на развитие китайской и японской культуры. Многие выдающиеся мастера литературы и искусства были воспитаны на парадоксах, гуньанях и идеях этой секты. Однако при всем своем огромном значении в жизни Китая чань-буддизм всегда оставался только сравнительно малочисленной сектой, располагавшей лишь несколькими известными центрами-монастырями.

Более того, с течением времени китайский чань-буддизм понемногу терял свою первоначальную оригинальность. Подчиняясь общему стилю монашеской жизни, буддийские монастыри-школы чань в позднесредневековом Китае ужесточили дисциплинарные нормы и стремились более строго регламентировать образ жизни чаньских монахов, что в конечном счете заметно сближало чань с иными функционировавшими в Китае сектами-школами буддизма.

[ZHAN]

В начале эпохи Тан Китай покрывала густая сеть буддийских храмов, пагод и монастырей. Многие из них были известны и влиятельны, часто они складывались в целые монастырские городки с многочисленными храмовыми сооружениями, дворцами-павильонами, с большими залами для собраний и медитаций, помещениями для библиотек и переписки сутр, а также домами и кельями для монахов и послушников. Такой монастырь был одновременно и храмом, и культурным центром, и гостиницей для путников, и университетом для жаждущих знаний, и укрепленным поселением, где в смутную пору можно было отсидеться за крепостными стенами. Обычно в нем постоянно проживало 150-200 монахов, не считая множества послушников, служек и монастырских рабов-слуг.

Обширные земли, составлявшие основное богатство монастырей, сдавались в аренду монастырским крестьянам. Арендная плата, щедрые пожертвования верующих, торговля свечами и благовониями, особенно бойкая в праздники, когда в храмы стекались толпы людей, а также освобождение от налогов – все это превращало монастыри в своеобразные государства в государстве, с огромным экономическим потенциалом.

Хотя монастырские богатства считались общими, принадлежавшими сангхе (общине) в целом, сами монахи почти ничем не напоминали буддийских бхикшу (нищих). Правда, они тоже были вегетарианцами, обривали головы и носили желтую одежду. Но время приема пищи регламентировалось уже не столь строго, одежда отнюдь не напоминала лохмотья, а содержание одного монаха в большом монастыре стоило, по некоторым подсчетам, впятеро больше, чем заработок наемного слуги. Кроме того, у монахов появились личное имущество, деньги, порой даже собственность.

Эпоха Тан была золотым веком китайского буддизма, периодом его расцвета. Однако она же стала и началом его упадка. Дело в том, что в централизованной империи, пришедшей на смену периоду южных и северных династий с его политической раздробленностью и междоусобицами, вновь обрело большую силу и заняло ведущие позиции конфуцианство. Со все большей ревностью и подозрительностью оно начало следить за успехами его идейных соперников – религиозного даосизма и буддизма.

Одним из первых решительно выступил против них, особенно против чужеземного буддизма, знаменитый танский поэт и философ, ученый и политический деятель Хань Юй. В своих произведениях и речах, в докладах императору он гневно обличал «ложные догматы и обряды» буддизма и даосизма, затмевавшие «истинный свет учения великого Конфуция».

Хань Юй требовал расстричь всех монахов, сжечь их писания и превратить их храмы в жилища. Впрочем, танские императоры, благоволившие к даосизму, пропускали мимо ушей обвинения в его адрес, тем более что взять с полунищих даосов было почти нечего. Зато они с готовностью откликнулись на призыв обуздать буддизм, ибо их казна терпела немалый экономический ущерб из-за усиления мощи и увеличения земельных наделов и собственности буддийских монастырей.

Наступление на буддизм начал император У-цзун, выпустивший в 842-845 гг. несколько антибуддийских декретов. Всем монахам из числа социально сомнительных элементов (беглые солдаты, бывшие преступники) и тем, кто недостаточно строго соблюдал правила монастырской жизни (а их было немало), было приказано выйти из монашеского сословия, вернуться к мирской жизни, трудиться и платить налоги.

Только в этом случае за ними сохранялось накопленное ими личное имущество. Повелевалось резко сократить число послушников, слуг и рабов при монастырях.

Вскоре по императорскому указу были закрыты многие мелкие монастыри и храмы, не зарегистрированные властями, а их земли отошли к государству. Были наложены суровые ограничения на права и привилегии больших монастырей, оказавшихся теперь под строгим контролем властей; личное имущество оставшихся в них монахов было конфисковано.

По официальным данным, всего было закрыто и ликвидировано 4600 монастырей и храмов, конфисковано несколько миллионов гектаров земли, расстрижено 260 тыс. монахов и отпущено около 150 тыс. рабов. Удар оказался сокрушительным. И хотя со временем буддизму удалось несколько восстановить свои позиции, такого расцвета, как в эпоху Тан, ни в экономике, ни тем более в идейной сфере, он уже не знал. Подобно религиозному даосизму, буддизм занял второстепенное по сравнению с конфуцианством место.

Начиная с IX в. стала заметно ослабевать и интеллектуальная мощь буддизма, чему немало способствовал процесс упадка буддизма в Индии за счет усиления индуизма и ислама. Резко прекратился поток идей и приток монахов-пилигримов. Перестали ездить в Индию и китайские буддийские монахи, которые в эпоху Тан (как, например, знаменитый Сю-ань-цзан) совершали длительные путешествия, стажировались в монастыре Наланда и привозили с собой огромное количество новых сутр, впечатлений и идей.

Сокращение экономического и интеллектуального потенциала, упадок идейного влияния буддизма сказались прежде всего на уменьшении его роли среди верхов китайского общества. На передний план с течением времени все явственнее выходил буддизм народный, буддизм тайных обществ и сект, амидизм, часто переплетавшийся с аналогичными верованиями и традициями религиозного даосизма. Однако и этот буддизм с начала II тыс. практически не имел самостоятельного значения, ибо он без остатка влился в гигантскую систему религиозного синкретизма, которая примерно с этого времени стала уже реальной силой в Китае.

Некоторое время еще продолжалось соперничество между буддистами и даосами. Борьба достигла наивысшего накала во времена Хубилая (XIII в.) [Хубилай (Кубла-хан) – Чингизид – монгольский властитель Китая, деятельность которого подробно описана в работах его современника Марко Поло, знаменитое путешествие которого было связано именно с посольством к Хубилаю. См.: Джованни дель Плано Карпини. История монголов; Гильом де Рубрук. Путешествия в восточные страны; Книга Марко Поло. – М.: Мысль, 1997.], когда ожесточенные дебаты, проходившие при дворе монгольских властителей Китая, показали, что, хотя даосы и пользовались большими симпатиями населения, идейный и интеллектуальный перевес явно оставался на стороне буддизма, что и определило его победу в спорах и даже запрещение, пусть ненадолго, порочащей буддизм сутры Лао-цзы хуа-ху цзин.

Успех буддистов при дворе Хубилая несколько поправил их дела. В сочетании с продолжавшимся в этот же период продвижением буддизма в Тибете это сыграло, видимо, определенную роль в том, что буддизм и ламаизм как его тибетская разновидность стали со временем главной религией монголов.

[ZHAN]

Буддизм существовал в Поднебесной почти два тысячелетия. За это время, пытаясь приспособиться к китайской цивилизации, он сильно модифицировался. Однако буддизм оказал неоценимое воздействие на традиционную китайскую культуру, что наиболее наглядно проявилось в искусстве, литературе и особенно в архитектуре Китая.

Многочисленные буддийские храмы и монастыри, величественные пещерные и скальные комплексы, изящные, порой ажурные и всегда великолепные по своей художественной цельности пагоды придали китайской архитектуре совершенно новый, иной облик, фактически преобразили ее. Многие пагоды, многоярусные сооружения, символизирующие буддийские небеса, а также пещерные комплексы, которые были созданы еще в III – VI вв. н. э., и сейчас остаются ценнейшими памятниками китайской культуры, национальной гордостью Китая. В комплексах Лунмыня, Юньгана и Дуньхуана органической частью архитектуры являются фрески, барельефы и особенно круглая скульптура.

Искусство круглой скульптуры было известно в Китае задолго до буддизма. Однако именно индо-буддийская скульптура с характерными для будд, бодхисаттв и буддийских святых канонами изображений, поз и жестов завоевала популярность и получила наибольшее распространение в Китае. В каждом китайском храме можно встретить скульптурные изображения, техника изготовления и оформления которых так или иначе восходит к индо-буддийской. Вместе с буддизмом пришла в Китай и практика скульптурного изображения льва – животного, которое в Китае до буддизма практически не было известно.

Буддизм познакомил Китай с зачатками художественной прозы – жанра, до того там мало распространенного. Новеллы, восходящие к буддийским прототипам, со временем стали излюбленным видом художественной прозы и в свою очередь сыграли определенную роль в становлении более крупных жанров, в том числе классического китайского романа.

Буддизм, особенно чань-буддизм, сыграл немалую роль в расцвете классической китайской живописи, в том числе эпохи Сун (Х-ХIII вв.). Тезис чань-буддизма о том, что Истина и Будда везде и во всем: в молчании гор, в журчании ручья, сиянии солнца или щебетании птиц и что главное в природе – это великая бескрайняя Пустота, оказал большое влияние на художников сунской школы. Для них, например, не существовало линейной перспективы, а горы, в обилии присутствующие на их свитках, воспринимались как символ, иллюстрировавший Великую Пустоту природы.

Буддийские монастыри на протяжении долгих веков были одними из главных центров китайской культуры. Здесь проводили свое время, искали вдохновения и творили поколения поэтов, художников, ученых и философов. В архивах и библиотеках монастырей были накоплены бесценные сокровища письменной культуры, регулярно копировавшиеся и умножавшиеся усилиями многих поколений трудолюбивых монахов – переводчиков, компиляторов, переписчиков.

Как известно, многие из сочинений индо-буддийской Трипитаки сохранились и дожили до наших дней именно благодаря их труду. Очень важно и еще одно: именно китайские буддийские монахи изобрели искусство ксилографии, т. е. книгопечатания, размножения текста с помощью матриц – досок с вырезанными на них зеркальными иероглифами.

Немалое влияние оказали на китайский народ и его культуру буддийская и индо-буддийская философия и мифология. Многое из этой философии и мифологии, начиная от практики гимнастики йогов и кончая представлениями об аде и рае, было воспринято в Китае, причем рассказы и легенды из жизни будд и святых причудливо переплетались в рационалистическом китайском сознании с реальными историческими событиями, героями и деятелями прошлого (та же Гуань-инь, например, получила в Китае новую биографию, сделавшую ее в прошлом почтительной дочерью одного из малопочтенных чжоуских князей).

Буддийская метафизическая философия сыграла свою роль в становлении средневековой китайской натурфилософии. Еще большее воздействие на философскую мысль Китая оказали идеи чань-буддизма об интуитивном толчке и внезапном озарении. Влияние этих идей отчетливо заметно в философии неоконфуцианства, в том числе в сочинениях Чжу Си.

С буддизмом связано в истории Китая очень многое, в том числе и, казалось бы, специфически китайские явления. Вот, например, легенда о возникновении чая и чаепития.

Чань-буддисты в состоянии медитации должны были уметь бодрствовать, оставаясь неподвижными, в течение долгих часов. При этом уснуть в таком состоянии прострации считалось недопустимым, постыдным. Но однажды знаменитый патриарх Бодхидхарма во время медитации уснул. Проснувшись, он в гневе отрезал свои ресницы. Упавшие на землю ресницы дали ростки чайного куста, из листьев которого и стали затем готовить бодрящий напиток.

Конечно, это лишь красивая легенда. Однако фактом остается то, что искусство чаепития действительно впервые возникло в буддийских монастырях, где чай использовался как бодрящее средство, а впоследствии чаепитие стало национальным обычаем китайцев.

Буддизм был единственной мировой религией, получившей широкое распространение в Китае (ни христианство, ни ислам никогда не были там особенно популярны, оставаясь достоянием лишь незначительного меньшинства). Однако специфические условия Китая и характерные черты самого буддизма с его структурной рыхлостью не позволили этой религии, как и религиозному даосизму, приобрести преобладающее идейное влияние в стране. Как и религиозный даосизм, китайский буддизм занял свое место в гигантской системе религиозного синкретизма, которая сложилась в средневековом Китае.

[ZHAN]

Конфуцианство, даосизм и буддизм, сосуществуя в Китае в течение долгих веков, постепенно сближались между собой, при этом каждая доктрина находила свое место в складывавшейся общекитайской системе религиозного синкретизма. Конфуцианство преобладало в сфере этики и социально-семейных отношений, даосизм с его магией, метафизикой и пантеоном божеств и духов был обращен к сфере чувств и несколько компенсировал сухость и рационализм конфуцианства, а буддизм заботился о замаливании грехов, рождая и поддерживая в народе иллюзии о светлом будущем. И даосизм, и конфуцианство многое заимствовали из буддийской религии. В частности, даосы под влиянием буддизма изменили структуру своего движения, основали монастыри и создали обширный канон священных текстов.

Однако кроме этих верований в Китае также исповедуются ламаизм и монотеистические религии – ислам, христианство и иудаизм, которые, оказав определенное влияние на религиозную систему Китая, не стали таким мощным катализатором развития религиозных взглядов, как, например, буддизм.

Ислам проник в Китай уже в 628 г., когда Вах Оби Гибиш, родственник пророка Мухаммеда, получил от императора Тай Цауна разрешение построить мечеть в Кантоне. В 755 г. халиф Абу Джафар послал вспомогательное войско китайскому императору для подавления народного восстания и после окончания войны многие солдаты-арабы остались в Китае.

Главной ареной соперничества ислама с древними религиями Китая были западные провинции и Китайский Туркестан. После первого вторжения арабов в эту область, когда они под предводительством Кутейбы заняли Хотан, мусульманство неоднократно пыталось проникнуть в Западный Китай, наталкиваясь на жестокое сопротивление буддистов.

Эта борьба закончилась в 1760 г. после разгрома Джунгарии, и с этого момента ислам на дальнем западе Китая стал господствующей религией и был воспринят не только тюрками, но и многими этническими китайцами, например, дунганами и уйгурами.

В середине XIX в. китайские мусульмане попытались обрести независимость (дунганское восстание), но их выступление было потоплено в крови. В дальнейшем наступила эпоха мирного сосуществования ислама и традиционных китайских религий, и только в последнее время усиление исламской экспансии снова оживило сепаратистские настроения в провинции Синцзян.

Христианство проникло в Китай в VII в. в виде несторианской секты, как это вытекает из известной сирийско-китайской надписи в Синьяньфу. Первые европейские путешественники во времена господства монгольской династии уже обнаружили многочисленные общины несториан в разных регионах Китая.

Попытки римских пап, особенно Климента V, учредить епископские кафедры в Китае в начале XIV в. продолжались недолго. Более упорная и постоянная миссионерская деятельность началась в 1580 г., когда иезуиту Роджиери удалось утвердиться в Кантоне. Католическое влияние существенно усилилось и окрепло уже при первых правителях Дайцинской династии, которые весьма благосклонно относились к ученым иезуитам, среди которых действительно встречались люди выдающегося ума и образования.

В 1696 г. проникли в Китай францисканцы и доминиканцы, но они не имели такого успеха, как иезуиты, сумевшие приспособить свою проповедь к китайским понятиям.

Взаимная вражда двух партий – иезуитов и нищенствующих орденов – вызвала императорский указ 1715 г., изгонявший из Китая всех католиков, кроме иезуитов. Враждебные настроения против католической церкви после этого достигли таких масштабов, что и иезуиты в конце концов были изгнаны, а в 1814 г. епископ Дюфрен был казнен.

Православные духовные миссии существовали в Пекине и в северо-восточных регионах Китая. Волна эмиграции из Российской империи после Октябрьской революции привела к росту православных общин северо-восточного Китая, однако их численность резко сократилась в период действия гоминьдановского правительства.

Хотя Тандаинским (1858 г.) и Пекинским трактатами (1860 г.) и была гарантирована свобода христианского вероисповедания и неприкосновенности имущества христиан, благодаря чему христианские общины в Китае – католическая и протестантская – существенно умножились (до 2 млн верующих), среди нехристианской части населения росло недовольство против христиан. Источниками напряженности в отношениях к христианам являлись межконфессиональные распри и бесцеремонный и вызывающий образ действий христианских миссионеров. Все это окончилось в 1900 г., во время восстания ихэтуаней (боксеров), кровавым столкновением и европейским вмешательством в китайские дела.

Иудаизм проник в Китай между II в. до н. э. и III в. н. э., что было связано с деятельностью купцов-рахдонитов, сумевших стать полезным экономическим и политическим элементом Поднебесной империи. Небольшие иудейские общины обосновались с тех пор в нескольких городах страны и просуществовали на территории Китая до первой половины XX в.

Однако, как уже отмечалось, ни ислам, ни христианство, ни иудаизм не оказали существенного влияния на религиозную систему Китая.

Синкретическая система складывалась в первую очередь на бытовом уровне, в рамках народных верований и обычаев. Среди необразованного крестьянства и малограмотных горожан она господствовала практически абсолютно. Любой средний китаец обычно не понимал разницы между тремя религиями. К каждой из них, а то и ко всем сразу он обращался в случае нужды: чем большее число богов и духов услышит его просьбы, тем больше шансов на успех. На верхнем уровне тоже наблюдалось некоторое сближение и взаимовлияние доктрин, однако среди образованных конфуцианцев, ученых даосов или буддийских монахов из монастырей сохранялись и культивировались специфика каждого из учений, их самостоятельность и самобытность.

Сложившаяся в основном на нижнем уровне синкретическая система была любопытным феноменом. Существенно, что сохранялось лицо каждой из доктрин: пусть в деревенском храме находились рядом даосские и буддийские божества и любой даосский и буддийский монах соглашался отправлять необходимый обряд в отношении каждого из них, а то и всех сразу – все-таки эти божества оставались соответственно даосскими или буддийскими.

Система в целом вобрала в себя все основные особенности китайской духовной культуры, и это тоже сближает ее с индуизмом. Однако специфика основных черт системы отлична от того же индуизма и характерна только для Китая. Так, например, незначительная роль мистики и метафизики в религии и философии Китая обусловила то, что в китайской традиции не было определенной грани между богом, героем и обычным человеком, особенно после его смерти.

Только в Китае на богов можно было жаловаться, апеллировать к властям, обращая внимание на невыполнение божеством его долга. Только в Китае можно было официально наказывать божество в лице представляющего его в храме идола в случае, если оно не откликалось на настоятельные просьбы, особенно если последние имели важное общественное значение, как, например, мольбы о дожде в случае засухи.

Соответственно складывались и взаимоотношения с божеством на индивидуальном уровне. Ни священного трепета, ни преданной любви, а почти исключительно деловой расчет. И если божество не откликалось на просьбу, ничто не мешало просящему разбить глиняного идола, к которому он безрезультатно апеллировал (речь идет о домашнем храме; в общем этого делать не дозволялось, но не по религиозным, а по административным соображениям), и затем обратиться к содействию другого божества, которое могло оказаться более покладистым и отзывчивым.

[ZHAN]

Система богов, ритуалов и культов в рамках гигантской структуры религиозного синкретизма была сложной и многоярусной.

К высшему ее эшелону причислялись общегосударственные культы Неба и Земли, относящиеся, прежде всего, к даосизму и отправлявшиеся в полном объеме только самим императором в специальных столичных храмах. Храм Неба и сегодня является архитектурной достопримечательностью Пекина: это обширный комплекс, ведущее положение в котором занимает трехъярусное куполообразное здание, круглое в плане, с мраморными террасами и балюстрадами. Оно обычно оживало и красочно светилось в ночь церемониала, совершавшегося под Новый год.

К числу божеств, имевших всекитайское распространение и значение, относились основатели трех религий – Конфуций, Лао-цзы и Будда; причем первое место среди них, бесспорно, принадлежало Конфуцию, храмы в честь которого были в каждом уездном городе (их в Китае насчитывалось около 1,5 тыс.).

Общекитайским поклонением пользовались и некоторые другие персоны – древние мудрецы типа Хуан-ди и Фуси, бодхисаттвы и будды Амитабха, Майтрейя, Гуань-инь, а также некоторые обожествленные герои, как, например, бог войны Гуань-ди.

[Хуан-ди – один из китайских культурных героев-предков, к которому возводили свое происхождение 14 аристократических родов. Конфуцианская традиция превратила его в императора, наследника Шэнь-нуна, и указала даты его жизни, соответствующие 2698-2596 гг. до н. э. В многочисленных рассказах Хуан-ди фигурирует не только как благодетель человечества, но и как высший правитель в царстве духов, и это соответствует хтонической природе Хуан-ди. Описание владений Хуан-ди содержит много черт райского сада, засаженного деревьями. Среди них находится и древо бессмертия, однако мотив бессмертия в китайском мифе о сказочном саде остается неразвитым. В китайском саду нет тех, кто может воспользоваться плодами дерева. Сам Хуан-ди остается смертным.]

К числу высших всекитайских божеств относился и великий Нефритовый император Юйхуан-шанди – персона несколько необычного типа, впервые появившаяся в китайском пантеоне на рубеже I – II тыс. н. э. и довольно быстро превратившаяся в верховного главу всех божеств, духов, героев и демонов этого пантеона. Культ Юйхуана-шанди, окружившего себя на небе бесчисленным множеством министров, чиновников, канцелярий и ведомств и бывшего, таким образом, зеркальной копией императора земного, стал естественным порождением и закономерным завершением тех принципов рационалистического осмысления потустороннего мира, которые были свойственны китайскому мышлению. Однако этот популярный культ, плоть от плоти гигантской системы религиозного синкретизма, нуждавшейся хоть в поверхностной упорядоченности ее пантеона, был враждебно воспринят верхами китайского общества. Не желая видеть в порождении народных суеверий конкурента великого Неба – копию земного сына Неба, императоры не раз пытались запретить культ Юйхуана-шанди, но в представлении народа он так и остался великим небесным правителем.

Более скромна по рангу, но гораздо более многочисленна группа локальных культов, центральное место в которой занимали божества-покровители территории, деревенские туди-шэни и городские чэн-хуаны. Те и другие охраняли население от опасностей и невзгод. Они выступали также в качестве арбитров (суд в храме чэн-хуана в Китае походил на «божий суд» в христианском европейском Средневековье) и посредников перед лицом великого Юйхуана-шанди, которому регулярно обязаны были давать отчет о положении дел на вверенной им территории. Параллельно с чэн-хуанами и туди-шэнями действовало и множество других локальных духов: гор, рек и т. п.

В рамках каждой семьи или социальной корпорации действовали другие духи, отвечавшие за порядок среди своих подопечных. На первом месте среди них по популярности был дух домашнего очага Цзао-шэнь. Бумажный лубок с его изображением висел в каждом доме. Считалось, что за семь дней до Нового года Цзао-шэнь отправлялся с докладом к Юйхуану-шанди. Накануне его отъезда в доме всегда царило оживление: духа задабривали, мазали ему рот патокой (дабы рот было нелегко открыть и не было охоты говорить лишнего), вешали пучок сена для его лошади и т.п. Пока Цзао-шэнь пребывал с докладом на небе, семья тщательно готовилась к Новому году – самому большому празднику в стране. Все чистилось, убиралось. Считалось необходимым к Новому году расплатиться с долгами и привести все дела в порядок. Праздник начинался в полночь, когда под гром хлопушек и вспышек фейерверков семья встречала возвращавшегося Цзао-шэня, в честь чего на стену вешалось новое его изображение.

Кроме Цзао-шэня, почитались домашние духи брачной постели; шести направлений (четыре стороны света, верх и низ); духи-покровители судьбы (нечто вроде ангела-хранителя, который, впрочем, в Китае не играл существенной роли). Среди духов-покровителей было много божеств-патронов, заботившихся о различных ремеслах и специальностях: покровитель рыбаков Цзян-тайгун, плотников – Лу Бань, медиков – Яо-ван, магов – Фуси. Покровителями различных профессий считались и восемь даосских бессмертных ба-сянь. Патроном моряков была богиня Доу-му (Тянь-му), покровителями домашних животных – Нюван, Ма-ван, Чжу-ван и т. п.

[ZHAN]

Специфика религиозной системы Китая, в особенности религиозный синкретизм, сформировали главные позиции, которые характеризуют традиционную китайскую систему ценностей, сформулированную прежде всего конфуцианством.

Конфуцианцы издревле полагали и учили поколения китайцев тому, что вся существующая в мире мудрость уже познана, причем познана именно китайскими мудрецами. Апробированная веками, эта мудрость – Истина в последней инстанции. Мудрость китайских пророков учит людей жить по правилам, как это и подобает цивилизованному человеку, т.е. китайцу. Народы, лишенные этой мудрости, суть лишь жалкие варвары, которые рано или поздно должны прийти в Китай за великой Истиной и признать верховную власть правителя Поднебесной.

Если мудрость абсолютна, а истина познана, то любая попытка что-либо изменить кощунственна, поэтому открыто выступать против официально санкционированной истины нельзя. Любое новое слово, дабы приобрести право на существование, должно маскироваться в традиционные одежды. Новизна его от этого, быть может, потускнеет, но зато традиционная мудрость за счет этого окрепнет и даже отчасти обновится.

Следовать указаниям старших, ведущих тебя по правильному пути; постоянно совершенствоваться на основе их предначертаний; чтить высокую мораль, не ставя ее ни в какое сравнение с низменной материальной выгодой (но имея при этом в виду, что она, особенно в должности чиновника, хорошо вознаграждается), – таков эталон, воспетый в литературе, почитаемый в реальной жизни и усиленно внедряемый в умы. Материальный стимул остается, без него нельзя, но он отодвинут назад, а подчас подавлен за счет возвеличения искусно стимулированного морального фактора. Не богатый и знатный, но ученый, носитель мудрости древних, всегда стоял в Китае на вершине лестницы социальных ценностей.

Форма, ритуал, церемониал – важнейшие средства сохранения существа жизненного порядка в его неизменности, залог организованности, дисциплинированности, послушания. На страже формы стояло общество в целом, ее поддерживали и всесильные социальные корпорации (семья, клан, секта, цех, тайное общество и т. п.), могущество и власть которых над отдельной личностью в Китае всегда были бесспорны. Форма важна и как средство скрыть чувство, дисциплинировать и подавить его во имя неизмеримо более высокой и значимой социальной категории – долга. Культ чувства долга занимает особое место среди верхов общества, среди же социальных низов чувство долга было более непосредственным. Именно удовлетворению его потребностей как раз служили даосизм и буддизм.

Вообще параллельное существование даосизма и буддизма рядом с конфуцианством всегда создавало и в образе мышления, и в политике Китая своего рода биполярную структуру: рационализм конфуцианства, с одной стороны, и мистика даосов и буддистов – с другой. И эта структура не была застывшей, она находилась в состоянии динамичного равновесия. В периоды функционирования крепкой централизованной власти конфуцианский полюс действовал сильнее и он же определял характер общества, в периоды кризисов и восстаний на передний план выходил, как правило, даосско-буддийский полюс с его бунтарскими уравнительно-утопическими призывами, магией и мистикой явно религиозного свойства.

Эта биполярность сыграла определенную роль и в сложный период трансформации традиционного Китая в XIX-XX вв.

[ZHAN]

В течение многих веков индийская и китайская цивилизации оказывали серьезное воздействие на соседствующие с ними страны и народы. И пусть это влияние было разносторонним, а на окраинах двух упомянутых крупных культурных центров чувствовалось знакомство с индуизмом, равно как и с конфуцианством, и даже с даосизмом, все-таки главным компонентом религиозной традиции оставался буддизм. Это хорошо видно на примере Японии.


Япония – страна во многих смыслах уникальная и удивительная. Врожденная вежливость, более искренняя и гораздо менее церемонная, чем в Китае, соседствует здесь с острым мечом самурая, смелость, отвага и готовность к самопожертвованию которого можно сравнить только с яростным фанатизмом воинов ислама.

Редкое трудолюбие в сочетании с обостренным чувством чести и глубокой, до смерти, преданности патрону, будь то император, сюзерен, учитель или глава процветающей фирмы. Необычайное, даже для изысканного Востока, чувство прекрасного: скромность и простота, лаконизм и необыкновенное изящество одежды, убранства, интерьера.

Умение отрешиться от суеты повседневности и найти душевный покой в созерцании спокойной и величественной природы, в миниатюре, представленной в маленьком, наглухо огороженном дворике с камнями, мхом, ручейком и карликовыми соснами. Наконец, удивительная способность заимствовать и усваивать, перенимать и развивать достижения иных народов и культур, сохраняя при этом свое, национальное, своеобразное, японское.

Религия в Японии представляется красочным набором разнообразных традиционных верований, многие из которых имеют почти двухтысячелетнюю историю. Большинство японцев имеют предрасположенность сразу к нескольким религиям. К примеру, свадьбы обычно проводят по обряду синто, а похороны осуществляют зачастую по буддистским ритуалам, хотя и свадьбы по буддистским и гражданским обрядам тоже нередки. При этом человек или семья может состоять в какой-либо из сект буддистов или принадлежать к одному из многочисленных современных течений, которые охватывают около трети населения нынешней Японии.

Хотя археология свидетельствует о довольно глубокой древности обитания человека на Японских островах, возникновение там развитого земледельческого неолита и тем более первые шаги цивилизации городского типа относятся к сравнительно позднему времени, уже в пределах новой эры. Первым императором, легендарным основателем японского государства, считается великий Дзимму, «потомок» богини солнца Аматэрасу, который жил где-то на рубеже III – IV вв. и от которого ведут свое происхождение императоры Японии тэнно («небесный государь»), или микадо.

Даже весьма схематичный, беглый обзор лишь самых необходимых археологических данных, а также свидетельств китайских источников и японской мифологии, касающихся этого периода, позволяет наметить основные черты протояпонской культуры. Прежде всего бросается в глаза, что уже в этот очень ранний период эта культура представляла собой весьма сложный конгломерат отдельных культурных комплексов.

Во II в. н. э. было уже по крайней мере два таких этнически и территориально сложившихся культурных комплекса: на острове Кюсю (за исключением юга острова, населенного племенами кумасо) и в районе Кинай (Центральная Япония), которые, в свою очередь, сформировались из весьма разнородных элементов. Причем процесс этот начался задолго до рассматриваемого периода. В результате неоднократных сдвигов в эпоху позднего энеолита, связанных с продолжительными инфильтрациями племен с материка, на Кюсю распространилась так называемая культура яей, основы которой принесли пришельцы из Южной Кореи. Культура яей, как явствует из ее названия [термин «яей» происходит от названия улицы в Токио, где впервые была найдена керамика этого типа], проникла далеко на север, однако расцвета весь культурный комплекс яей достигает только на Кюсю. На северо-востоке, в Центральной Японии, превалируют элементы местной культуры.

Согласно периодизации японских археологов, в период Средний Яей, совпадающий с эпохой бронзы (примерно II – I в. до н. э. – II в. н. э.), культурный ареал Северного Кюсю и Нагато, населенных племенами ва, демонстрирует тесную связь с племенами Трех Хань в Южной Корее. Культура же района Кинай, имеющая множество параллелей в культуре айнов, с одной стороны, и в аустронезийской культуре – с другой, весьма слабо связана с материком. Оба культурных ареала отличаются друг от друга не только характером хозяйства, но и культовым комплексом.

Истоки этого явления стоит искать в глубокой древности. Население Северного Кюсю еще до наступления эпохи бронзы было тесно связано с Южной Кореей. В эпоху бронзы связи и взаимодействие двух культур сохраняются. Оживленные сношения благодаря мореходству между Кюсю и материком приводят к попытке вождей племенного союза объединить под своей властью не только Северный Кюсю, но и часть территории Кореи.

Завоевание Кореи нашло отражение в IX и X свитках японской летописи «Нихонги», повествующих о царствовании легендарных правителей Дзинго и Одзин. Как сообщается в «Нихонги», правительница Дзинго-кого в 200 г. н. э. выступила во главе войск для завоевания Синра (Сираги), угрожавшего японской колонии в Мимана (южная оконечность Корейского полуострова). С помощью божества моря Сумиеси японский флот достиг берегов Кореи. Войско Синра потерпело поражение, и государь Синра должен был ежегодно платить дань в виде 80 кораблей, груженных золотом, серебром, платьем и пр. Государи Корай (Кома) и Хакусай (Кудара) также вынуждены были признать суверенитет Японии.

Достоверность датировки событий в «Нихонги» была поставлена под сомнение рядом ученых, которые предложили датировать корейский поход не 200-м, а 346 г. Но так или иначе, а предание, зафиксированное в «Нихонги», несомненно отражает какие-то реальные события, связанные с завоевательными походами вождей племенного союза ва в Корее.

Интересно, что наследовавший Дзинго Одзин, при котором продолжался обмен посольствами и подарками, квалифицировавшимися зачастую обеими сторонами как дань, был впоследствии отождествлен с синтоистским богом войны Хатиманом. В этом героическом мифе отражен характер общества III в. н. э.

В эпоху бронзы на Кюсю сложился тройной ритуальный комплекс, который, по-видимому, в эпоху энеолита был занесен с материка, а затем вобрал в себя черты местного культа.

Религиозные верования, сформировавшиеся в результате этого процесса, весьма близки к религиозным воззрениям айнских племен. Три предмета, являющиеся объектом поклонения – меч, зеркало и магатама (яшмовые подвески) – почти полностью совпадают с ритуальным комплексом айнов: палицей вождя (сэкибо), дискообразными символами солнца (причем в обоих случаях солнце – это женское божество) и той же магатамой (изогнутой яшмой – символом плодородия).

Центральное место в верованиях ва на Кюсю занимает культ оружия. На это указывает, например, хотя бы то обстоятельство, что мечи находят не только в погребениях, но и в местах, где совершались религиозные обряды: на вершинах холмов, в ограде святилища. Этот обряд перешел затем в национальную японскую религию – синтоизм. Например, за оградой синтоистского храма Идзумо Тайся было найдено множество бронзовых ритуальных мечей.

Миф о волшебных мечах Аматэрасу и Сусаноо – один из центральных синтоистских мифов. А легендарный правитель Северного Кюсю Одзин не случайно превратился в синтоистском пантеоне в бога войны Хатимана. Но многочисленные находки литейных форм, в которых отливались ритуальные широколезвийные мечи, служившие объектом культа, а также, видимо, предметом обмена с другими племенами, приходятся исключительно на Северный Кюсю и примыкающий к нему непосредственно крайний запад Тюго-ку.

В районе Кинай ритуальное оружие не было обнаружено вовсе. Зато сельскохозяйственные орудия из раскопок в Северном Кюсю демонстрируют весьма низкий по сравнению с обнаруженными в районе Кинай технический уровень. Все указанные здесь обстоятельства лишний раз подчеркивают преимущественно военный характер общества на Кюсю в эпоху бронзы. Отсюда понятно, почему именно союз племен Северного Кюсю завоевал и подчинил себе примерно в III в. племена, населявшие Центральную Японию, а не наоборот.

Проблемы, связанные с развитием, взаимодействием и борьбой двух ареалов культуры эпохи бронзы, равно как и целый ряд вопросов, касающихся становления, характера и развития государства Ямато, еще далеко не выяснены и ждут своего разрешения. Опираясь на некоторые уже установленные факты, можно лишь предположить, что отмечаемая некоторыми учеными близость (языковая и этническая) племен Северного Кюсю и Кинай сложилась вследствие достаточно сильной местной этнической основы (ею, скорее всего, являлась айнская основа) обоих районов, которая оказалась достаточно устойчивой и не была поглощена во время позднейших миграций в эпоху неолита. На эту основу и наслаивалась, видимо, новая культура, причем рядовая масса членов племени сохраняла в значительной мере свою культуру.

С наступлением эпохи железа, которая датируется примерно III в., усиливается тенденция, приводящая к возникновению государства. Сопутствующее этому процессу становление японской народности в обоих районах, несомненно, облегчалось близостью населения этих ареалов. Не случайно тройной религиозный комплекс айнов и племен Северного Кюсю совпадает почти целиком. А айнская основа была, как известно, очень сильной в Кинай в эпоху бронзы.

Процесс завоевания Кинай союзом племен Северного Кюсю отражен в летописи «Кодзики» и в «Нихонги», в мифах об Ажатэрасу, Сусаноо и о походе Дзиммутэнно. В обоих мифах из цикла о богине солнца Ажатэрасу она предстает добрым началом, носителем справедливости, который одерживает верх над злом в лице Сусаноо. Известно, что женское божество Аматэрасу является обладательницей священных мечей, и в этом заключается прямое указание на то, что она – верховное божество Северного Кюсю.

Сусаноо, напротив, злое, враждебное солнцу мужское божество, почитавшееся в Идзумо, т.е. в юго-западной части острова Хонсю. Победа Аматэрасу над Сусаноо знаменует собой, по-видимому, победу матриархального начала над патриархальным. Казалось бы, что должно случиться наоборот. Хотя необходимо учитывать, что рассматриваемый миф или какая-то его часть может отражать более раннюю картину общества Кюсю, где в III в. тоже, возможно, утвердился патриархат. Но тот факт, что в начале VIII в., когда были записаны «Кодзики» и «Нихонги», этот миф сохраняет яркую окраску, присущую матриархальному обществу, весьма серьезен. Во всяком случае, победа же некого божества над мужским несомненно отражает характерное для японского общества и в последующие периоды явление, когда женщина часто играла ту же роль, что и мужчина, наследуя престол, занимаясь литературой и т. д.

Другой знаменитый миф о Ямато Иварэбико, обожествленном под именем Дзимму, содержит подробное описание похода этого наиболее популярного персонажа мифологического цикла о героях.

В мифе приводится генеалогия героя, маршрут его похода на Восток, подробная хронология и описание хода событий. Насыщенное сказочными чудесами повествование вместе с тем позволяет выделить заключенные в нем реальные факты и события, увенчавшиеся завоеванием Кинай и объединением Кюсю и Центральной Японии. Разумеется, датировку похода в «Нихонги» (665 г.) следует отнести на счет присущей всему сочинению тенденции к архаизации событий, тем более что подробности мифа характерны для значительно более позднего периода, а именно для периода перехода от бронзового к железному веку.

Железное оружие – китайские мечи – появляется впервые на Кюсю примерно в конце III в. После падения царства У в 287 г., по мнению известного советского этнографа Г. Г. Стратановича, произошло массовое переселение жителей царства за его пределы. Часть из них, вероятно, попала и на Кюсю обычным для миграций с материка путем и принесла с собой целый ряд технических достижений (секретов ремесла) и научных сведений того времени.

Выходцы из У, осевшие на Кюсю, могли принять участие в походе Дзимму, который большинство историков датируют примерно концом III – началом IV в. Согласно «Нихонги», подготовка к походу продолжалась три года. Собрав воедино все свои силы, Дзимму отплыл во главе своих войск с юга Кюсю, а точнее с его западного побережья. Высадившись в Кавати – наиболее развитом районе Кинай, войско Дзимму встретило упорное сопротивление и, потерпев поражение, отступило.

Далее, рассказывает «Нихонги», богиня Аматэрасу явилась во сне своему потомку и обещала ему прислать на помощь солнечного ворона. Это уже более позднее, возможно, позднее III – IV вв., заимствование, вероятно, из китайской мифологии.

После вещего сна в делах Дзимму наступает перелом, и удача начинает сопутствовать завоевателям. Они беспощадно уничтожают всех, кто оказывает им сопротивление. Вожди племени цутигумо, являвшиеся одновременно жрецами, были перебиты вместе со своими сторонниками там, где они укрывались от осаждавших, судя по тексту «Нихонги», в местных святилищах. Остальные покорились победителям.

По окончании похода Дзимму объявил, что длившаяся шесть лет война окончена, дикие орды уничтожены и теперь следует построить дворец (или, что более вероятно, святилище) в завоеванном месте. Так окончилось покорение Кинай.

Однако поголовного истребления населения, уничтожения его культуры не было. Наоборот, так называемая культура Ямато, сменившая культуру Северного Кюсю и Кинай, свидетельствует, что основные элементы культурного комплекса Кинай (характер полеводства, ремесла, жилища, уклад жизни, даже божества – покровители завоеванной земли) сохранились и были восприняты культурой Ямато, ставшей наследницей обеих культур.

Насколько органичным был процесс объединения, свидетельствует, например, то обстоятельство, что культ Сусаноо и других божеств Центральной Японии сохранился в Ямато. Особенной популярностью он пользовался в Идзумо, куда, согласно мифу, был изгнан Сусаноо. Впоследствии Сусаноо почитался всей синтоистской Японией. Храм Идзумо-но-Оясиро посвящен культу О-Куни-Нуси – потомку Сусаноо. По значению это вторая после храма в Исэ святыня синтоистской Японии.

В другом мифе, вошедшем в «Кодзики» и «Нихонги», видимо, относящемся к более позднему времени, чем весь цикл об Аматэрасу, и повествующем о деяниях Сусаноо после изгнания его с небес в Идзумо, он выступает уже не злым, а добрым началом. Здесь Сусаноо выступает как божественный герой, побеждающий страшного восьмиглавого дракона Яма-то-но Ороти, угрожавшего пожрать богиню рисовых полей Куси Инадахимэ.

Сусаноо, хитростью опоив дракона зельем, убивает его, разрубает на части и достает волшебный меч Ама-но-Муракумо-но-Цуруги, что означает – «меч собирающихся небесных облаков». Этот меч Сусаноо преподнес своей сестре, богине Аматэрасу. А та, в свою очередь, пожаловала его потом вместе с зеркалом и яшмовыми подвесками магатама своим потомкам, вручая им власть над Японией.

Скорее всего, составители «Кодзики» и «Нихонги» объединили в один мифологический цикл какие-то более ранние мифы, принадлежавшие, по-видимому, первоначально различным племенам. Можно предположить, что в данном случае были объединены солярный миф племен Северного Кюсю с мифологическим циклом Центральной Японии. В «Кодзики» и «Нихонги» Сусаноо, например, предстает божеством, совмещающим в себе функции нескольких племенных богов (как, впрочем, и богиня Амагэрасу). Он является богом ветра и бури, он добывает Меч собирающихся небесных облаков и женится на божественной деве – богине рисовых полей – Куси Инадахимэ.

[ZHAN]

Все это свидетельствует о том, что Сусаноо – божество земледельцев, жизнь которых зависит от ветров, облаков и дождей, орошающих рисовые поля. Первоначально, по «Кодзики», его божественный родитель Идзанаги пожаловал ему во владение море. Отсюда проистекают и остальные функции бога-громовника, ставшего земледельческим божеством и вместе с тем божеством луны. Ведь в основе земледельческого цикла лежал лунный календарь.

Столь подробный разбор мифов, сложившихся вокруг Сусаноо, вызван стремлением проследить корни раннего синтоизма в верованиях племенных объединений, существовавших еще до образования государства Ямато.

Известно, что Аматэрасу и Сусаноо предстают с самого начала главными синтоистскими божествами и сохраняют свое место и в современном синто. Их храмы в Исэ и Идзумо со времен глубокой древности и вплоть до наших дней не утратили своего первостепенного значения. В период формирования синкретического вероучения ребусинто культ Сусаноо был ассимилирован буддизмом, как и культ Аматэрасу, что подтверждает важную роль этих божеств в эпоху Ямато – Нара – Хэйан.

Резюмируя данные, иллюстрирующие процесс возникновения культуры Ямато на основе объединения культур Северного Кюсю и Центральной Японии, следует отметить, что сравнительная легкость объединения Кюсю и Центральной Японии объясняется, видимо, несомненной этнической близостью населения этих районов.

Их объединение в государство Ямато явилось социальным сдвигом, поворотным пунктом в процессе формирования японской народности.

Племенной союз ва Северного Кюсю, во главе которого стояла военная аристократия, подчинил племена Центральной Японии, которыми правила жреческая аристократия. Главные святилища стали главными центрами синтоизма, сложившегося к этому периоду в общеяпонскую религию. Возможно, что еще до завоевания Кинай существовал культ Сусаноо, но он был второстепенным. В синтоизме же он стал почти равен культу Аматэрасу.

Культура племен Центральной Японии сыграла в образовании культуры Ямато не меньшую роль, чем культура Северного Кюсю. Не случайно, таким образом, что культура Ямато распространяется по всей стране именно из Центральной Японии, а распространившись, превращается в действительно общеяпонскую культуру, религиозной основой и одновременно производной которой является синтоизм.

[ZHAN]

Синто («путь духов») служит для обозначения мира сверхъестественного, мира богов и духов (ками), которых веками почитали японцы.

Истоки синтоизма находятся в глубокой древности, они включают в себя все присущие первобытным народам формы верований и культов – тотемизм, анимизм, магию, культ мертвых, культ вождей и т. п.

Древние японцы, как и другие народы, анимировали окружающие их явления природы, растения и животных, умерших предков, с высочайшим почтением относились к посредникам, осуществлявшим связь с миром духов, – к магам, колдунам, шаманам. Позднее, уже испытав влияние буддизма и многое переняв от него, первобытные синтоистские шаманы превратились в жрецов, отправлявших обряды в честь различных божеств и духов в специально для этого сооружавшихся храмах.

Реконструкция раннего синтоизма весьма затруднена поздними наслоениями. Так называемые камбундзэнсе – три основные книги: «Кудзиш» (620 г.), «Кодзики» (712 г.) и «Нихонги» (720 г.), а также 10 первых томов из 50-томной «Энгисики» («Книги церемоний и нравов»; 927 г.), которые считаются основным источником синтоистского мировоззрения (истории синто, его догматики и ритуала), на самом деле весьма далеки от первоначального синтоизма V-VI вв. н. э.

Кстати, само название «синто» появляется позднее, после распространения буддизма в Японии и в противовес ему.

С конца VI в. синтоизм подвергается сильному влиянию корейской и китайской идеологии: конфуцианства, в меньшей степени даосизма и особенно широко буддизма. Названные выше классические священные книги, особенно «Нихонги» и «Энгисики» – источники синто, также не избежали этого. Содержащиеся в них синтоистские мифы и предания были интерпретированы в соответствии с китайскими канонами и традициями. Тем не менее в этих сочинениях присутствует стойкая традиция, уходящая корнями в протояпонскую культуру бронзового века.

Особый интерес представляют «Кодзики» и «Энгисики» (вернее, синтоистские молитвословия норито, включенные в них). Несмотря на сильное влияние иноземной культуры в период записи «Кодзики», все сочинение в целом свидетельствует о том, что местная традиция живет и укрепляется, воплотившись в синтоистском мировоззрении. Древние синтоистские мифы сохранили свой, собственно японский вариант представлений о сотворении мира.

Начиная с периода Ямато, центральное место в религии синто занимает императорский двор. Его генеалогия прослеживается через поколения легендарных правителей до самого Ниниги, считавшегося внуком богини солнца Аматэрасу.

Лишь по окончании Второй мировой войны полубожественный статус императора был отменен, а синтоизм отделен от государства. С тех пор религиозное учение больше не преподается в государственных школах и соблюдение синтоистских ритуалов является добровольным.

Несмотря на это, императорская семья продолжает пользоваться глубоким уважением у населения, а синтоистские храмы остаются величественными символами японской нации.

[ZHAN]

Для синтоизма характерен огромный пантеон, причем его увеличение, как это случилось и в индуизме или даосизме, никто не контролировал и не ограничивал [в среднем насчитывается 1400 синтоистских богов, божеств и духов]. И сегодня в синтоизме можно обнаружить влияния древних культов, во многом определивших лицо современной Японии и повлиявших как на ритуальную, так и на обыденную жизнь.

Прежде всего, все три атрибута уже упомянутой Аматэрасу – главного божества одного из центральных циклов, почитаемой прародительницы и покровительницы японских государей, представляют собой сильный пережиток фетишизма. Основанный на фетишизме культ гор, который был распространен и на Северном Кюсю, и в Центральной Японии, также был воспринят синтоизмом. Еще большее место занимают тотемизм и анимизм.

В том же мифологическом цикле об Аматэрасу и Сусаноо находится миф о победе Сусаноо над восьмиглавым драконом. В нем, как и в мифе о походе Дзиммутэнно на Восток из 3-го цикла, отражена архаичная фетишистско-тотемистическая основа обоих сюжетов, хотя эти представления выступают здесь в преображенном виде и к тому же тесно переплетены с развитым анимизмом и культом предков. Таким образом, синкретизм анимизма с весьма сильными пережитками фетишизма и тотемизма и культ предков и составляют содержание раннего синто.

Важнейшим синтоистским обрядом, как свидетельствуют источники, было охараи («великое очищение»). Он, как и древнейшие синтоистские мистерии кагура, свидетельствует о тесной связи с мифом-обрядом. Миф о соперничестве богини Аматэрасу и бога Сусаноо, об удалении Аматэрасу в пещеру и о том, как богам с помощью магических ухищрений (ритуальных заклинаний и плясок) удалось заставить Солнце (богиню Аматэрасу) вновь взойти над землей, лег в основу древней мистерии. В обоих случаях ясно прослеживается путь от колдовского (шаманского) обряда к мифу, который был призван обосновать обряд, возникший значительно раньше того периода, когда был зафиксирован ритуал.

Многие элементы раннего синто сохранились в современном японском фольклоре и хорошо прослеживаются по этнографическим параллелям. Помимо бесчисленных божеств (духов природы, стихий и пр.) каждый род имеет свое божество – удзигами (ясики-удзигами, сэдо-удзигами, иваи-удзигами и т.п., т. е. «дух» усадьбы, «дух» заднего двора, «дух» дома).

Термин «ками» (в составе слова также «гами», букв, «верх»), подобно полинезийскому «мана», означает понятие «обладания» чем-то или кем-то (любыми предметами, землей, людьми). Под удзигами понимался не только предок рода (родовое божество), но и вся родня предка, которая его сопровождает. Могущество родового божества зависит от количества его кровных родственников, сопровождающих его и служащих ему на небесах так же, как и на земле.

Культ удзигами, сохранившийся и поныне в японской провинции, демонстрирует чрезвычайно стойкую и косную традицию микромира, замкнутой ячейки человеческого общества, поглощенной сельскохозяйственным процессом. Традиция эта безусловно восходит к эпохе раннего синтоизма с его еще достаточно сильной тенденцией, противостоящей формированию общеплеменного пантеона.

Самым главным в культе удзигами является его назначение, заключающееся в том, чтобы объединить, сплотить членов рода для отпора враждебным силам природы и вообще вражеским силам. Отсюда и столь сильный родовой патриотизм, который сохраняется в пережитках и в настоящее время.

Центральное место в синто наряду с культом предков занимают верования и обряды, связанные с сельским хозяйством.

Среди бесчисленных синтоистских божеств земледельческие божества, как уже отмечалось, занимают центральное место. Кроме Аматэрасу, Сусаноо и других, являвшихся непосредственными покровителями земледелия, существуют многочисленные безымянные божества: дзигами (божества земли), та-но-ками (божества рисовых полей), цукуригами и сакугами (божества земледелия).

[ZHAN]

Синтоистские праздники отличаются особой красочностью и пышностью. Как правило, они включают в себя торжественное шествие или ярмарку с лавками и балаганами. Праздники собирают большое количество людей, многие из них под этим предлогом любят встречаться со своими родственниками. Наиболее известные торжества привлекают большое число туристов. Для того чтобы обслуживать праздники, получившие национальную известность, привлекаются специальные поезда, а места в отелях предусмотрительные японцы бронируют заблаговременно.

Среди наиболее знаменитых фестивалей можно назвать праздник Дзион в Киото, праздник Такаяма вблизи Хиде и праздник Чичибу в горах к северо-западу от Токио. В последнем принимают участие украшенные фонариками колесницы, которые провозятся по городу ночью, когда каши из городского святилища встречается с каши ближайшей большой горы.

Во многих случаях колесницы и флаги передвигаются по улицам города на руках молодых людей, одетых в цвета своего района. Интересно, что почти всегда для подкрепления сил им предлагается японская рисовая водка (сакэ), которая является своего рода талисманом синтоизма и часто продается даже в святилищах в аккуратно упакованных бутылках или больших бутылях.

Иногда процессии и шествия посвящаются каким-то историческим событиям и предполагают ношение одежды, соответствующей определенным историческим эпохам.

Зачастую центром процессии является временное святилище (шикоши), которое переносится из основного святилища в различные места в окрестностях, что должно символизировать путь, проделанный в свое время каши. Не все из принимавших участие в процессии после возвращения входят в зал для молений. Обычно это делают только выборные представители, которые входят внутрь вместе со жрецами, чтобы совершить приношения (ветви вечнозеленого дерева сакаки) и вознести молитвы за здоровье и процветание своего района.

Важное место в религии синтоизма принадлежит сельскохозяйственным праздникам. Самый важный из них – тосигои-номатсури. Затем следуют ниинашэ-шатсури и охараи. Тосигои-но-шатсури – это весеннее моление об урожае во второй луне года; ниинашэ-шатсури – осеннее благодарение за хороший урожай в 10-й луне; охараи – Великое Очищение в 1-й день 6-й и 12-й луны. Дважды в год, в день весеннего и осеннего равноденствия, т.е. в период посевной и сбора урожая, празднуют санити – праздник в честь божества земли.

Каждая сколько-нибудь существенная фаза сельскохозяйственных работ имеет своего покровителя (каши), и день ее начала или завершения отмечается особым молитвословием, сопровождающимся определенным ритуалом. Таковы, помимо уже упомянутых, так называемые вака-шидзу (дословно «молодая вода»), когда рисовые посевы ранней весной заливают водой; шинакути-шатсури, связанные с ирригационными работами, во время которых посреди рисового поля водружается священное дерево или ветвь, дабы она служила местом отдохновения божества – ерисиро.

После шинакути-шатсури наступал тридцатитрехдневный период табу, когда было запрещено трогать посевы, а затем отмечался день тауэ – пересадки риса, сопровождавшийся веселым ритуалом с песнями и плясками в честь божества рисового поля Отано-ками. Ритуальный обряд совершался в начале и в конце работ. За празднованием тауэ следовал в строгой очередности ама-гои (моление о дожде), обряды заклинания ветра, насекомых и, наконец, целая серия обрядов, посвященных сбору урожая. Начиналась эта серия обрядом хо-какэ в начале жатвы, когда божеству преподносился первый сноп (хо), и кончалась празднованием завершения жатвы – кариагэ-мацури, во время которого и свершался обряд осеннего благодарения – один из трех основных синтоистских праздников.

Все верования и обряды, связанные с земледелием, восходят, как правило, к культу гор. По-видимому, из господствующего в эпоху бронзы культа гор пришла в синтоизм вера в то, что божество рисового поля каждой весной спускается с гор на поля, засеянные рисом, и пребывает там до тех пор, пока не наступила пора осенней жатвы, а затем возвращается назад, в свою горную обитель.

В 5-й, а на юге в 3-й луне, в период пересадки риса, совершается обряд, который сохранился у крестьян на юге Кюсю под названием хама-ори (букв. «схождение в бухту»). Во время уже упомянутого праздника тосигои-но-матсури женщины, собравшись вместе, вкушают особую ритуальную пищу и совершают ритуальное омовение в море.

Обычай, напоминающий широко распространенные в этнографии «женские дома», преследует цель очищения после общения со змеем. В других районах женщины, чтобы избавиться от ребенка змея, купаются в прибрежных водах, прячась в камышах. Повсеместность такого обряда указывает на существование культа плодородия, воплощенного в обряде священного брака смертной женщины с божеством гор, водоемов и дождей. Ритуал очищения возник, вероятно, на более поздней стадии переосмысления культа, как и магическое «разоблачение» змея-супруга с помощью железной иглы (мотив, встречающийся у очень многих народов Дальнего Востока).

[ZHAN]

Сегодня синтоизм является преимущественно религией одного храма. Для отправления обрядов, молитв и совершения жертвоприношений сооружались небольшие храмы, многие из которых регулярно перестраивались, возводились на новом месте чуть ли не каждые двадцать лет (считалось, что именно такой срок духам приятно находиться в стабильном положении на одном месте).

Существование каждого святилища имеет конкретное обоснование, будь то природное явление, историческое событие, имеющее важное значение для данной общины, акт персонального поклонения или покровительство властей. Богом или ками каждого святилища может быть природное явление, одно из божеств, упоминаемых в «Кодзики» или «Нихонги». Также им может быть какой-либо легендарный или исторический персонаж.


У приверженцев синто существует три основных типа святилищ. Одни из них, в которых находятся ками данной местности (удзигами), чисто местного значения. К другому типу храмов относятся святилища целевого назначения. Их посещают, чтобы получить помощь в достижении определенной цели, например в успешной сдаче экзамена или заключении выгодной сделки.

Наконец, третью группу составляют общенациональные святилища. Примером такого храма может служить святилище Мэйдзи в Токио, воздвигнутое в честь Муцухито, императора-реформатора XIX в., пребывание которого при власти и получило название Мэйдзи – «просвещенное правление».

Синтоистский храм делится на две части: внутреннюю и закрытую (хон-дэн), где обычно хранится символ ками (синтай), и наружный зал для молений (хайдэн). Передняя часть зала для молений часто украшена толстой веревкой (шименава) и сложенными во много раз белыми полосками бумаги. Так обозначаются границы священной территории или священного предмета. Иногда их просто развешивают вокруг скалы или дерева в знак того, что они тоже считаются святилищами и в них живет ками.

Посещающие храм заходят в хайдэн, останавливаются перед алтарем, бросают в ящик перед ним монетку, кланяются и хлопают в ладоши, иногда произносят при этом слова молитвы (это можно и про себя) и уходят.

Раз или два в году при храме бывает торжественный праздник с богатыми жертвоприношениями и пышными богослужениями, шествиями с паланкинами, в которые на это время из синтая переселяется дух божества. В эти дни жрецы синтоистских храмов в своих ритуальных облачениях выглядят весьма парадно. В остальные же дни они посвящают своим храмам и духам немного времени, занимаются будничными делами, сливаясь с простыми людьми.

В интеллектуальном отношении, с точки зрения философского осмысления мира, теоретических абстрактных конструкций, синтоизм, как и религиозный даосизм в Китае, был недостаточным для энергично развивающегося общества. Неудивительно поэтому, что проникший с материка в Японию буддизм довольно быстро занял ведущие позиции в духовной культуре страны.

[ZHAN]

Буддизм, попав в Японию в середине VI в. н. э., оказался оружием в острой политической борьбе знатных родов за власть. Уже к концу VI в. эту борьбу выиграли те, кто сделал ставку на буддизм. Буддизм распространился в Японии в форме Махаяны и немало сделал для становления и упрочения там развитой культуры и государственности.

Принеся с собой не только индийскую философскую мысль и буддийскую метафизику, но также и традиции китайской цивилизации (буддизм пришел в основном через Китай), учение Будды способствовало оформлению в Японии административно-бюрократической иерархии и некоторых принципиальных основ системы этики и права.

Заслуживает внимания, что в этой сфере не было сделано акцента, как то было в Китае, на безусловный авторитет мудрости древних и на ничтожность отдельной личности перед мнением и традицией коллектива в целом. Напротив, уже в Законе 17 статей, опубликованном в 604 г., при регенте принце Шотоку (593-622 гг. н. э.), объявившем буддизм государственной религией, содержалась статья десятая, из которой явствовало, что у каждого человека могут быть свои мнения, представления и убеждения о правильном и мудром, хотя при этом все-таки следует действовать, сообразуясь с волей большинства. В этой статье как бы в зародыше видны важные отличия, предопределившие – вместе с рядом других факторов – иную внутреннюю структуру и иные политические судьбы Японии по сравнению с Китаем, чьей цивилизации она столь многим обязана.

Иными словами, в рамках древнеяпонской цивилизации буддийские нормы, даже подвергшиеся китаизации и влиянию конфуцианства, оказались более крепкими, и именно они сыграли существенную роль в формировании основ японской культуры. Уже с VIII в. влияние буддизма стало определяющим и в политической жизни страны, чему способствовал институт инке, согласно которому император еще при жизни обязан был отречься в пользу наследника и, став монахом, управлять страной в качестве регента.

Прибывавшие в основном из Китая и Кореи ученые монахи способствовали все большему распространению буддизма. В конце VII в. был даже обнародован специальный указ об установлении алтарей и изображений будд во всех официальных учреждениях. В середине VIII в. было принято решение о строительстве гигантского храма Тодайдзи в столице государства Нара, причем центральное место в храме заняла 16-метровая фигура будды Вайрочана, золото для покрытия которой собирали по всей Японии. Буддийские храмы стали исчисляться тысячами. В Японии нашли свою вторую родину многие школы-секты буддизма, в том числе и не уцелевшие либо пришедшие в упадок на материке.

[ZHAN]

Секта Кэгон, которая оформилась и набрала силу в VIII в., превратила принадлежавший ей столичный храм Тодайдзи в центр, претендовавший на объединение всех религиозных направлений, в том числе и на сближение, синтез буддизма с синтоизмом. Опираясь на принцип хондзи суйдзяку, сущность которого сводилась к тому, что синтоистские божества – это все те же будды в их очередных перерождениях, школы-секты японского буддизма (Сингон, Тэндай и др.) заложили основу так называемого ребу синто («двойной путь духов»), в рамках которого буддизм и синтоизм, некогда враждовавшие, должны были слиться в единое целое.

Это движение имело определенный успех. Японские императоры официально обращались к синтоистским богам и храмам с просьбой оказать помощь в сооружении Тодайдзи и возведении статуи Вайрочана. Они заявляли также, что считают своим долгом поддерживать и буддизм, и синтоизм. Некоторые почитаемые ками (примерно так же, как и даосские божества в Китае) удостаивались статуса бодхисаттвы. Буддийские монахи нередко принимали участие в синтоистских празднествах и т. п.

Особый вклад в сближение буддизма и синтоизма внесла секта Сингон (санскр. «мантра»), распространившаяся в сравнительно позднее время из Индии и почти неизвестная в Китае (кроме Тибета). Основатель секты монах Кукай (774-835 гг.), впоследствии почитавшийся как великий святой, сделал основной акцент на культ будды Вайрочана, воспринимавшегося в рамках этого учения как символ космической Вселенной.

Через причастность к космосу и космической графической системе Вселенной (шандала) с изображением различных будд и бодхисаттв на ней человек приобщался к буддийской символике и обретал надежду на просветление и спасение.

Обилие будд и бодхисаттв и магически-символическая связь с ними, многие мистические ритуалы секты Сингон позволили сблизить буддизм и синтоизм, отождествить синтоистские божества, олицетворявшие силы природы, с космическими силами и буддами буддизма.

Внеся важнейший вклад в ребу синто, секта Сингон объявила главных японских ками аватарами различных будд и бодхисаттв, в том числе Аматэрасу – аватарой будды Вайрочана. Синтоистские божества гор тоже стали рассматриваться как воплощения будд, и именно это учитывалось при строительстве там крупных буддийских монастырей.

К влиятельным сектам Сингон и Тэндай со временем присоединились другие, сочетавшие специфически китайскую форму буддизма с японскими традициями. Одним из первых новшеств стало распевание имени Амитабха-будды, который, согласно сутрам, принес обет забрать с собой всех людей в небесный рай, в чистую землю, откуда уже лежал прямой путь в нирвану.

С ростом влияния буддизма во многих синтоистских храмах стали заправлять буддийские монахи. Только два важнейших, в Исэ и Идзумо, сохраняли свою независимость. С течением времени эту независимость стали активно поддерживать и японские императоры, видевшие в синтоизме опору своего влияния. Но это было уже связано с общим ослаблением роли императоров в политической жизни страны.

[ZHAN]

С IX в. значение политической власти императоров уходит в прошлое. Функции регента-правителя оказываются в руках представителей аристократического дома Фудзивара, на женщинах из которого были обязаны из поколения в поколение жениться императоры.

При регентах Фудзивара значение буддизма становится еще большим. Он превращается в государственную религию. Не только императоры, как это бывало в прошлом, но и регенты, и все их виднейшие чиновники к концу жизни становились монахами, но не выпускали из своих рук бразды правления. Центр административного руководства переместился в буддийские монастыри, так что буддийское духовенство сосредоточило в своих руках огромную власть.

За монастырские должности шла активная борьба, причем клан Фудзивара ревниво следил за тем, чтобы все высшие должности в монастырских сангхах доставались его членам. Естественно, это вело к резкому возрастанию политических и экономических позиций буддийских монастырей, особенно принадлежавших к наиболее влиятельным и активным сектам, как, например, Тэндай с центральным монастырем на горе Хиэй (Энрякудзи), который порой не подчинялся приказам властей и требовал себе все новых привилегий.

Но уже с X в. ослабление клана Фудзивара стало заметным. В 1192 г. военачальник из дома Минамото по имени Ёритомо взял власть в стране и объявил себя сегуном (полководцем-предводителем). Воины-дружинники нового правителя Японии получили свою долю земель и богатства и составили основу нового сословия, сыгравшего немалую роль в истории страны. Это было военно-служилое сословие самураев.

Тем не менее весь период сегуната, длившийся долгие века, буддизм продолжал быть основной опорой власти. Однако в нем происходили важные изменения. Ушли в прошлое власть императора и централизованно-административное правление из монастырей, характерное для периода регентства. На передний план вышли феодальные князья и их вассалы-самураи. Силы феодальной децентрализации с трудом сдерживались вооруженной мощью сегунов. В изменившейся ситуации изменился и буддизм. На смену старым сектам пришли новые, влияние которых сохранилось в стране и поныне.

Во-первых, это секта Дзедо (кит. Цзинту – «Чистая земля», т. е. амидизм) с культом Западного рая и его владыки будды Амитабхи. Основатель ее в Японии Хонэн (1133-1212 гг.) счел необходимым упростить вероучение буддизма, сделать его более доступным для простого народа и для этого ввел заимствованную им из китайского амидизма практику бесчисленного повторения одного только слова «Амида», что должно принести верующему спасение.

В аналогичном плане действовала и родственная ей школа-секта Дзедо син («Истинно Чистая земля»), основанная Синраном (1173-1262 гг.) и пропагандировавшая культ Амитабхи. Фраза «Наму Амида буцу» («Славься, будда Амитаба!») превратилась в магическое заклинание, нембуцу, повторявшееся до 70 тысяч раз в сутки.

Люди верили в столь простой путь к спасению, подкреплявшийся совершением добродетельных поступков – перепиской сутр, жертвованием на храмы, на буддийские скульптуры и изображения. И хотя со временем культ Амиды принял более спокойный характер, количество последователей амидизма в стране не уменьшилось, а, скорее, возросло (ныне, по некоторым данным, их насчитывается почти 20 млн).

Во-вторых, большую популярность в Японии приобрела секта Нитирэн, названная по имени ее основателя (1222-1282 гг.), который так же, как и Хонэн, стремился упростить и очистить буддизм. В центре поклонения в секте Нитирэн оказался не Амитабха, а сам великий Будда. И не нужно было стремиться к Западному раю и неведомой Чистой земле: Будда был вокруг, во всем, в том числе и в тебе самом. Рано или поздно он в любом, даже самом обиженном и угнетенном, проявит себя.

Нитирэн был нетерпим к другим сектам, обвиняя их в различных грехах и суля их приверженцам пребывание в аду, но его учение поддерживалось многими обездоленными. Правда, это не придало ему революционности: в отличие от средневекового Китая буддизм в Японии редко становился знаменем восставшего крестьянства. Более того, Нитирэн твердо провозгласил, что религия должна служить государству, и это впоследствии было высоко оценено японскими националистами.

Третьей и, пожалуй, наиболее известной (если и не самой популярной) новой сектой японского буддизма стало учение дзэн. Дзэн-буддизм – это такая же японская реакция на индо-буддизм и проявление японского национального духа в буддизме, как прототип его, чань-буддизм, – олицетворение всего китайского в буддизме.

Дзэн проник в Японию из Китая на рубеже ХII-ХIII вв. в обеих его модификациях, северной и южной. Однако наибольшее развитие получила южная школа. Ее приверженцы, учителя Эйсай (1141-1215 гг.) и Догэн (1200-1253 гг.), стремились создать собственные практические школы.

Догэн, в отличие от китайской традиции южной ветви чань, уважал авторитет Будды, сутр и своего учителя. Это нововведение Догэна сыграло важную роль в дальнейших судьбах секты дзэн в Японии. На базе этого учения сформировались две новые секты – риндзай и сото, ставшие авторитетнейшими школами дзэн. И хотя это учение осталось эзотерическим, как и чань в Китае, однако возможности и влияние его в Японии оказались неизмеримо более широкими.

Во-первых, признание авторитета учителя способствовало упрочению определенных традиций. Укрепился институт инка, означавший признание учителем-мастером того, что ученик достиг просветления, сатори. Тем самым мастер как бы санкционировал право ученика на наследование авторитета учителя, традиций его школы.

Во-вторых, школы при дзэнских монастырях стали очень популярны. Суровость и жестокость воспитания, палочная дисциплина, психотехника и самоконтроль, стремление приучить человека настойчиво добиваться цели и быть готовым ради нее на все – это в дзэнской системе воспитания импонировало сословию самураев с его культом меча и готовности умереть за господина. Естественно поэтому, что дзэн-буддизму охотно покровительствовали сегуны.

Дзэн-буддизм с его принципами и нормами во многом определил кодекс самурайской чести, «путь воина» (бусидо). Мужество и верность, обостренное чувство достоинства и чести (не «лицо» образованного китайского конфуцианца, но именно честь воина-рыцаря, оскорбление которой смывается лишь кровью), культ самоубийства во имя чести и долга (не только мальчики в школах, но и девочки из самурайских семей специально обучались этому искусству: мальчики – делать харакири, девочки – закалываться кинжалом), философия фатализма в сочетании с фанатичной преданностью патрону, а также уверенность в том, что славное имя доблестно павшего будет светиться и почитаться поколениями в веках – все это, вместе взятое, вошедшее в понятие бусидо и оказавшее огромное влияние на японский национальный характер, во многом было воспитано японским дзэн-буддизмом.

Фанатизм и готовность к самопожертвованию, воспитывавшиеся в самураях дзэн-буддизмом, отличались от фанатизма воинов ислама, которые шли на смерть во имя веры, ожидая вознаграждения за это на том свете. Ни в синтоизме, ни в буддизме концепции вечного блаженства на том свете не существовало. И вообще духовная ориентация японской культуры, как и китайской, оказавшей на нее в этом смысле немалое влияние, была посюсторонней. Не о загробном блаженстве и посмертной жизни, а о достойной смерти и высоком месте в памяти живых мечтали шедшие на смерть самураи. Это отношение к смерти как естественному концу, как к закономерной судьбе каждого, к нормальной смене одного состояния другим (с перспективой возвращения в старое состояние жизни, но уже в новом перерождении) в немалой степени было стимулировано буддизмом, в том числе дзэн-буддизмом.

[ZHAN]

Буддизм и особенно дзэн оказали огромное влияние на развитие различных сторон японской национальной культуры, и прежде всего на воспитание чувства прекрасного. Специалисты не раз отмечали, что японский буддизм и буддисты склонны к гедонизму, к получению удовольствий, к вкушению радостей жизни в гораздо большей степени, нежели это вообще свойственно этому учению и его последователям.

Видимо, такая ориентация японской культуры, заметная с глубокой древности и санкционированная нормами синтоизма, оказала в этом смысле влияние и на буддизм. Конечно, это влияние не следует преувеличивать. Тенденции к гедонизму сурово пресекались воспитанием, и в первую очередь в дзэнских школах.

Однако своеобразный синтез внутреннего, веками воспитанного умения восхищаться и наслаждаться радостями жизни и красотой бытия и внешнего, стимулированного официальными нормами буддизма стремления к строгости и самоограничению создал крайне своеобразную эстетику. Суровая строгость и церемонность порождали умение найти скрытую красоту во всем, везде и всегда. Искусство интерьера, умение подчеркнуть линию в одежде, наконец изысканное, годами воспитываемое умение расположить один-единственный цветок так, что от этого украсится и осветится все помещение (икебана) – все это результат многовекового развития буддийской эстетики, главным образом эстетики дзэн.

Японская живопись и литература несут на себе отчетливое влияние принципов все той же эстетики дзэн: на свитках изображены бескрайние просторы, полные символики образы, которым присущи дивная красота линий и очертаний; стихи, с их недосказанностью и многозначительными намеками отражают все те же принципы, нормы и парадоксы дзэн-буддизма.

Еще более зримо влияние эстетики дзэн на архитектуру Японии, на строгую красоту ее храмов и домов, на редкое умение, даже искусство возведения ландшафтных садов и небольших парков, домашних двориков. Искусство разбивки таких садов и парков достигло в Японии виртуозности.

Миниатюрные площадки умением мастера-садовника превращаются в наполненные глубокой символикой комплексы, свидетельствующие о величии и простоте природы: буквально на нескольких десятках квадратных метров мастер устроит и каменный грот, и нагромождение скал, и ручеек с мостом через него, и многое другое.

Карликовые сосны, пучки мха, разбросанные каменные глыбы, песок и ракушки дополнят пейзаж, который с трех сторон всегда будет закрыт от внешнего мира высокими глухими стенами. Четвертая стена – это дом, окна-двери которого широко и свободно раздвигаются, так что по желанию легко можно превратить сад как бы в часть комнаты и тем самым в буквальном смысле слова слиться с природой в центре большого современного города. Такое искусство стоит немалого.

Эстетика дзэн в Японии заметна во всем. Она и в принципах самурайских состязаний по фехтованию, и в технике дзюдо, и в знаменитой изысканной чайной церемонии (тяною). Эта церемония представляет собой как бы высший символ эстетического воспитания, особенно для девушек из зажиточных домов.

Умение в уединенном садике в специально для этого сооруженной миниатюрной беседке принять гостей, удобно усадить их (по-японски – на циновке с поджатыми под себя босыми ногами), по всем правилам искусства приготовить ароматный зеленый или цветочный чай, взбить его специальным веничком, разлить по крохотным чашечкам, с изящным поклоном подать – все это является плодом чуть ли не университетского по своей емкости и длительности обучения (с раннего детства) курса японской дзэнской вежливости.

Вообще вежливость является одной из характерных черт японцев. Едва ли ее можно отнести только на счет дзэнской самокультивации, хотя сдержанность, достоинство и изящество вежливости японцев наталкивают на мысль о том, что и здесь дзэнская эстетика оказала свое воздействие. Удивительно, но даже в рамках бусидо беспощадный меч всегда уживался рядом с красотой, изысканностью и любовью.

Любовь – хотя и не столь возвышенная, как в европейских рыцарских романах, но в чем-то все-таки близкая ей, – играла в жизни японского народа немалую роль. Это не конфуцианско-китайская любовь к старшему, к мудрецу, к родителям. Это и не близкая к чувственному наслаждению и сексуальной технике любовь-кама индийцев. Это любовь возвышенная, готовая к самопожертвованию, порой сводящая к себе чуть ли не весь смысл жизни.

Японская история изобилует примерами двойного самоубийства любящих, не имевших возможности соединиться. И хотя эти трагедии не породили в японской литературе произведений, равных по силе и социальной значимости шекспировской повести о Ромео и Джульетте, авторитетные специалисты, в том числе и японцы (как, например, X. Накамура), полагают, что любовь в японской жизни и в японской поэзии обладает редкой для Востока силой и значимостью, равноправием чувства и позиций обеих сторон и что в этом, возможно, одна из причин, облегчивших японцам восприятие многих сторон западной культуры.

[ZHAN]

Японская культура отличается от китайско-конфуцианской и еще в одном аспекте. Если в Китае почти абсолютно господствовал конформизм, имевший лишь слабые отдушины в виде даосизма и буддизма, то в Японии он был значительно слабее. За индивидом здесь оставалось право решать, определять и быть преданным той идее и тому патрону, которые им самим избраны. Правда, выбор делался обычно лишь раз – за этим вступала в силу практика верности до гроба и готовности умереть за идею или господина. Но право выбора (пусть однократного, не для всех и не всегда!) в принципе все-таки существовало.

Более близка китайско-конфуцианской японская традиция в сфере культа предков и генеалогического древа. Конечно, той глубины этого культа, какая была в Китае, Япония не знала. Однако культивировавшиеся в среде самураев доблести и достоинства во многом были связаны с их происхождением (черта, более сближающая самураев с европейским рыцарством, чем с китайскими нормами культа предков), а это, в свою очередь, требовало поддержания генеалогического древа и почитания в соответствии с нормами синтоизма покойных предков. И здесь, безусловно, китайская конфуцианская традиция оказала свое воздействие. Это, равно как и общая тенденция культурных заимствований из Китая, сыграло свою роль в том, что в Японии со временем получило немалое развитие конфуцианство. Но произошло это не сразу.

История конфуцианства (как, впрочем, и даосизма) в Японии восходит к раннему этапу развития японской цивилизации и государственности. Переселившиеся с материка китайцы и корейцы привозили с собой не только конфуцианские тексты, но и соответствующие им нормы конфуцианской морали и образа жизни, равно как и многие элементы даосизма, оказавшего воздействие на формирование синтоизма. Правда, даосизм в Японии не укрепился, хотя и оказал определенное влияние на некоторые стороны образа жизни и религиозной практики японцев.

В частности, в Японии получили распространение принципы даосской защитительной магии с ее заклинаниями, оберегами, талисманами (у японцев – кондзю), практика гаданий и предсказаний (бокусо-кикке)и различные приемы и принципы китайской медицины. Но господствовавший в Японии буддизм отнесся к даосизму, как и к конфуцианству, достаточно настороженно. Конфуцианство в Японии, однако, в отличие от даосизма, дождалось лучших времен.

С XVII в., когда сегуны из клана Токугава (1603-1867 гг.) сумели пресечь децентрализаторские тенденции японских феодалов и железной рукой вновь объединить страну под своей властью, когда руководимые ими буддийские секты превратились в своего рода средство для удержания населения в повиновении, сложилась благоприятная обстановка для интенсивного проникновения конфуцианства в Японию.

Сегуны рассчитывали на то, что реформированное Чжу Си неоконфуцианство сумеет дать им в руки дополнительную возможность укрепить свою власть. Конфуцианские идеалы преданности власть имущим, почитания старших, верности традициям и неизменного сохранения статус-кво казались подходящими для этого. Усилиями ряда проповедников чжусианское неоконфуцианство стало быстро распространяться в Японии.

Методы некоторых из этих проповедников, например Ямадзаки Ансаи (1618-1682 гг.), заслуживают внимания. Отданный на воспитание в монастырь, он, проявив строптивость, оказался перед перспективой быть изгнанным. Пригрозив, что подожжет монастырь, он напугал настоятеля и был оставлен. Когда Ямадзаки вырос, остепенился и, успешно овладев основами буддизма, стал монахом, он познакомился с конфуцианскими текстами.

Учение Конфуция показалось ему истиной, и Ямадзаки стал активно проповедовать идеи конфуцианства, пытаясь сочетать заповеди Конфуция и его последователя Мэн-цзы с духом самурайского патриотизма и с нормами древнего синтоизма.

Типично в стиле дзэнских мастеров он ставил перед своими учениками логическую задачу-коан: в Японию вторглось китайское войско во главе с Конфуцием и Мэн-цзы. Как бы вы поступили?

Пораженные ученики молчат: воспитанные в духе патриотизма, они понимают необходимость дать отпор. Но кому? Конфуцию?!

Ответ Ямадзаки прост и поучителен: вы идете в бой, одолеваете врага и берете в плен Конфуция и Мэн-цзы, которым после пленения отдаете все полагающиеся им как великим мудрецам почести. Таким образом, соблюдены нормы патриотизма и оказано глубочайшее уважение этим мудрецам.

[ZHAN]

Ямадзаки Ансаи, как и прочие японские конфуцианцы, стремился сочетать конфуцианские принципы с нормами синтоизма. Он выдвинул теорию, согласно которой неоконфуцианское ли (не старое «ли» Конфуция, т. е. церемонии, ритуал, а иное, неоконфуцианское, т. е. великий принцип, всеобщий порядок) является той самой божественной силой природы, которая проявляет себя через посредство традиционных синтоистских ками во главе с великой Аматэрасу.

В условиях XVIII-XIX вв. толчок в сторону сближения неоконфуцианства с синтоизмом имел большой политический смысл.

Культ древности и великих идеалов прошлого, изучения истории Японии, истоков ее культуры способствовал своеобразному возрождению синтоизма, укреплению его норм во всех сословиях, и прежде всего в самурайстве с его склонностью к идеям величия предков и преданности господину. Постепенно этот культ, переработанный сквозь призму конфуцианского отношения к правителю, к государю, все более определенно стал относиться именно к японскому императору – наследнику богини Аматэрасу, единственному законному правителю Японии.

Показательно, что под этим углом зрения переосмысливалось и само конфуцианство. Краеугольным камнем его доктрины был, например, тезис о гэмин – перемене мандата, владение которым находилось в прямой зависимости от степени добродетельности императора и смена которого освящала характерный для истории Китая принцип сменяемости династий.

В Японии, где императорская династия была лишь одна и где принцип преданности господину почитался как наивысшая добродетель, тезис о гэмин оказался неприемлем. Здесь даже возникла легенда, согласно которой любой корабль, перевозивший из Китая в Японию текст трактата «Мэн-цзы» (в нем с наибольшей полнотой был сформулирован принцип добродетельности государя, включавший право народа выступить против правителя-тирана и свергнуть его), неизменно терпел крушение.

С конца XVIII в. в Японии все заметней усиливался культ императора. В противовес поддерживаемому сегунами буддизму многие князья и феодалы проводили реформы, способствовавшие ограничению влияния буддийских храмов и упрочению норм синтоизма, проимператорские тенденции которого были теперь сильно укреплены идеями и концепциями неоконфуцианства. Власть сегунов и влияние буддизма в стране ослабевали.

[ZHAN]

Накануне новой эры буржуазного развития Япония все теснее сплачивалась вокруг фигуры императора – божественного тэнно, или микадо, символизировавшего высшее единство нации. Начало этой эре было положено реставрацией Мэйдзи (1868 г.), вернувшей всю полноту власти в стране императору и давшей толчок быстрому развитию Японии.

Анализ причин, позволивших Японии весьма быстро перенять и использовать новейшие достижения индустриального Запада, не является предметом данной работы. Однако следует заметить, что японцы традиционно не видели в самом факте заимствования полезных нововведений ничего зазорного и унизительного для себя.

В отличие от таких мощных цивилизаций с многотысячелетними пластами традиционной культуры, как Китай и Индия, Япония не обладала инерцией консервативного традиционализма, что, видимо, сыграло свою важную роль. Придя к власти, молодой император Муцухито решительно взял курс на слом старой системы сегуната и в борьбе с ней счел за благо опереться на то новое, что могло быть взято на Западе.

Капиталистический путь развития Японии уже в первые несколько десятилетий наглядно проявил свои преимущества: одержав победу в Русско-японской войне 1904-1905 гг., Япония показала миру свою силу и влияние. Победа в этой войне вызвала в стране мощную волну национализма, опиравшегося на искусственно возрождавшийся синтоизм.

Синтоизм стал официальной государственной идеологией, нормой морали и кодексом чести. На синтоистские принципы опирались императоры, возродившие и резко усилившие культ богини Аматэрасу: не только в главных храмах, но и в каждом домашнем алтаре японца (камидане) отныне должны были находиться таблички с именем богини, превратившейся в символ японского национализма.

Синтоистские нормы лежали в основе патриотизма и преданности лично императору японских военных – самураев. Наконец, на древние синтоистские мифы о сотворении мира, богине Аматэрасу, императоре Дзимму опиралась официальная японская пропаганда в своих националистических претензиях: великая Ямато (древнее название страны) призвана создать «Великую Азию» и осуществить принцип хаккоитиу («восемь углов под одной крышей», т.е. объединение мира под властью Японии и японского императора, потомка богини Аматэрасу).

Неудивительно, что в первой половине XX в. влияние синтоизма в стране резко возросло. Возникло множество новых очень популярных в стране храмов, значительная часть которых была посвящена павшим в войне. Таков, например, храм Ясукуни, находящийся в Токио. Погибших воинов, по синтоистской традиции, считали героями, божествами, очищенными доблестной смертью за императора от всех прижизненных грехов и даже преступлений.

Вначале, после реставрации Мэйдзи, возрождение синтоизма сопровождалось антибуддийскими акциями – слишком уж связан был буддизм в памяти людей с периодом сегуната. Однако буддизм оказался достаточно стойким и умело приспособившимся, а указ 1889 г. о свободе вероисповеданий помог ему выжить и даже сохранить свое влияние в массах. Это с особенной силой сказалось после поражения Японии в 1945 г.

[ZHAN]

Поражение Японии во Второй мировой войне означало закат синтоизма как государственной идеологии, воспитывавшей милитаризм и национализм, культ императора и «великой Японии». Синтоизм не исчез, но характер его сильно изменился. Культ богини Аматэрасу стал частным делом японского императора и окружающих его высших особ, так что государственный смысл его постепенно исчез.

Резко упало и значение культа аристократических предков, генеалогических линий, патриотических традиций самурайства. Фактически потеряло свое значение в новых условиях послевоенной Японии все сословие самураев. И хотя отдельные случаи харакири во имя патриотических националистических идеалов время от времени будоражат Японию, как и другие примеры традиционного героизма и преданности воинскому долгу и приказу, но в целом эпоха японского национализма и культа императора практически ушла в прошлое.

Современная Япония с ее могущественным промышленным и высоким научным и культурным потенциалом уже мало нуждается в лозунгах прошлого для упрочения своего авторитета в мире. Однако прошлое не умирает легко, даже в сильно изменившихся обстоятельствах. Индустриальная, до предела модернизированная современная Япония демонстрирует завидное умение сочетать традиции прошлого с запросами сегодняшнего дня.

Религиозно-культурные традиции прошлого играют активную роль в создании оптимальной для новой Японии социально-политической и социально-психологической структуры.

Известно, например, сколь большую роль играет фактор лояльности и личной преданности служащих той или иной фирме: в современной Японии в фирму вступают лишь раз (только один выбор!) и остаются в ней до старости. Едва ли можно усомниться в традиционности этого принципа, восходящего к кодексу чести самураев. Этот же принцип характерен и для партий, политических организаций, системы администрации и т. п.

Ярко выраженная корпоративность и преданность корпорации в лице ее вождя – заметная, но далеко не единственная характерная черта японской культуры, уходящая корнями в прошлое.

Другая существенная черта – тенденция к заимствованию и синтезу, к перениманию и усвоению чужого опыта, чужих идей. Многовековая практика усвоения всего полезного вошла, что называется, в плоть и кровь современной Японии.

Стремление сохранить восходящие к прошлому нормы жизни – естественная реакция любого общества в период его энергичной трансформации. В Японии этот процесс протекает, насколько можно судить, в достаточно оптимальной форме. Этому способствует и деятельность современных религиозных сект, умело приспособившихся к новой обстановке.

Многочисленные новые секты, корнями, как правило, уходящие в старый японский буддизм (равно как и в синтоизм), очень разнообразны и противоречивы по форме, обрядовой стороне, целям и установкам. Однако всех их объединяет и нечто общее, современное, прежде всего подчеркнутая практичность, прагматизм и целесообразность.

Мистика, и без того игравшая в жизни японцев незначительную роль, ныне почти незаметна. Ее место прочно заняли трезвый подход к жизни и, главное, умение утешить, прийти на помощь в трудный момент, войти в доверие, помочь облегчить душу, почувствовать себя среди своих, среди друзей и единомышленников.