Битва за прошлое. Как политика меняет историю

[ZHAN]

Зачем политики столь часто обращаются к прошлому и почему они делают это так по-разному?


Современные «бои за историю» становятся все ожесточеннее. История давно перестала быть уделом историков и государственных школ, а в последние годы превратилась в одно из самых мощных политических орудий и в то же время в поле битвы, на котором разные социальные группы ведут сражения за желанные трофеи. Глядя на прошлое, используемое политиками и пропагандистами, мы видим его не как окаменевшую в янтаре готовую «историю», а рассматриваем примеры нашего обращения к нему, исследуем, что и каким образом делает с прошлым современность.

А современность не только устанавливает факты прошлого, но и извлекает из него нужные ей эмоции, ищет в нем ответы на вопросы или просто маскирует свои проблемы разговором о давно прошедших событиях.

Посмотрим на историю как на язык, на котором обсуждаются общественные проблемы. Борьба за его однозначность, превращающая события прошлого в символы, готовые к использованию в сегодняшних спорах, составляет важную часть современных исторических дебатов в мире и особенно в России.

Выступая на пресс-конференции по итогам первого официального визита государственного секретаря США Рекса Тиллерсона в Россию, министр иностранных дел Российской Федерации Сергей Лавров посетовал, что тот отказывался говорить об истории:

Сегодня мы обсуждали исторические экскурсы, и Тиллерсон сказал, что он человек новый и предпочитает не копаться в истории, а заниматься сегодняшними проблемами. Однако мир устроен так, что если мы не извлекаем уроки из прошлого, то едва ли сможем преуспеть в настоящем.

В продолжение этого пассажа Лавров пустился в рассуждения о «ситуациях, когда группа государств, прежде всего страны Запада, члены НАТО, были абсолютно зациклены на ликвидации того или иного диктатора». «Ради того, чтобы убрать президента бывшей Югославии Слободана Милошевича, НАТО в 1999 году развязало войну в центре Европы», – сообщил российский министр, напомнив также о вторжении в Ирак, разрушении государственности в Ливии, разделе Судана. В конце пресс-конференции Лавров снова вернулся к той же теме:

«Надеюсь, что все-таки возобладают люди, которые извлекают уроки из истории».

Российский министр и раньше углублялся в историю (куда более давнюю, чем последние десятилетия), когда пытался объяснить резкую перемену курса внешней политики России. В статье, опубликованной весной 2016 года в журнале «Россия в глобальной политике», он «высказал некоторые соображения в увязке с историческими примерами и параллелями», предложив читателям экскурс в тысячелетнюю историю России. Напомнив о Первой мировой, о войне с Наполеоном, а также об освобождении Москвы от поляков в 1612 году, Сергей Лавров заключил, что «эти вехи недвусмысленно свидетельствуют об особой роли России в европейской и мировой истории».

Еще раньше к подобной стратегии прибег его руководитель. В конце 2014 года президент России Владимир Путин объяснял необходимость присоединения Крыма ссылкой на далекое прошлое: «Ведь именно в Крыму, в Херсонесе, крестился князь Владимир, а потом крестил Русь. Изначально первичная купель крещения России – там», а уже в июле 2021 года писал в статье о российско-украинских отношениях:

«Чтобы лучше понять настоящее и заглянуть в будущее, мы должны обратиться к истории».

Признав, что «в рамках статьи невозможно охватить все события, произошедшие более чем за тысячу лет», Путин все же попытался рассуждать о «тех ключевых, поворотных моментах, о которых нам – и в России, и на Украине – важно помнить».

Не только государственные деятели прибегают к истории для разговора о политике. На бытовом уровне люди используют прошлое для обозначения своих политических предпочтений. Отношение к Иосифу Сталину или к распаду СССР по-прежнему является более понятным маркером взглядов, чем определение человека как «либерала» или «консерватора». Показательно, что ведущая организация по исследованию общественного мнения россиян «Левада-центр», продолжает публиковать опросы людей об отношении к Сталину и другим деятелям прошлого: на сайте организации по слову «Сталин» находится в два раза больше статей, чем по слову «демократия».

В использовании истории для объяснения политики нет ничего нового. В любом обществе обострение политических противоречий затрагивает оценки исторических деятелей и событий прошлого. Однако в последнее время в России часто отмечается, что история окончательно заменила собой политику.

Этим апеллированием к истории Россия традиционно отличалась от США, в которых политические разговоры чаще велись с использованием не отсылок к прошлому, а понятий – идеалов, таких как демократия или республика.

Приведенный выше фрагмент пресс-конференции С. Лаврова демонстрирует смешение именно этих языков. Российский министр настаивает на важности истории для понимания проблем современной политики, а его американский коллега отказывается с этим соглашаться. Таким образом проявляется традиционное различие роли истории в политическом дискурсе двух стран. Однако всего через несколько месяцев после этого разговора американское общество напомнило своей политической элите о важности прошлого.

[ZHAN]

В августе 2019 года ведущая американская либеральная газета The New York Times объявила о начале большого предприятия под названием «Проект 1619», организованного в память о 400-летии прибытия в Америку первых порабощенных людей. Целью проекта было «переосмыслить историю страны путем переноса центра национального нарратива на последствия рабства и на вклад черных американцев» в развитие США.

В текстах проекта, состоявшего из серии эссе, подкаста и обещания написать школьный учебник, содержалось, в частности, утверждение, что колонисты начали Войну за независимость для того, чтобы защитить институт рабства, а Авраам Линкольн изображался как сторонник белого превосходства.

Многие активисты Демократической партии и афроамериканского сообщества с энтузиазмом восприняли «Проект 1619». Камала Харрис, ныне вице-президент США, а на тот момент сенатор, написала в твиттере, что «“Проект 1619” – сильное и необходимое разбирательство с нашей историей». Главный инициатор проекта, журналист The New York Times Николь Ханна-Джоунс, получила за этот проект Пулитцеровскую премию 2020 года.

В то же время сам проект подвергся резкой критике с разных сторон.

Профессиональные историки были возмущены искажением исторических фактов, обвинив авторов проекта в «подмене исторического понимания идеологией».

Ряд афроамериканских интеллектуалов, поддерживающих правую повестку дня, заявили, что проект, требующий возводить историю США не к основанию государства в 1776 году, а к прибытию рабов в 1619-м, и рассказывающий всю историю Америки как историю рабства, оскорбителен для афроамериканцев, и в феврале 2020 года запустили собственный «Проект 1776», целью которого стала демонстрация успешности афроамериканцев и невозможности сведения их опыта к опыту рабства. Инициаторы этого проекта обвинили авторов «Проекта 1619» в скрытой поддержке того же «белого превосходства», с которым он декларативно борется.

Наконец, осенью 2020 года президент Трамп объявил о создании «Комиссии 1776» по подготовке празднования 250-летия независимости Соединенных Штатов, которое будет проходить в 2026 году. Комиссия ставила целью поддержание героического и позитивного взгляда на историю США в ответ на ревизионизм, представленный «Проектом 1619».

«Несмотря на доблести и достижения нашей Нации, – писал Трамп в исполнительном указе о создании комиссии, – многих школьников учат сейчас в школах ненавидеть их собственную страну и верить, что мужчины и женщины, построившие ее, были не героями, а скорее злодеями».

Именно борьба с такой историей являлась задачей комиссии. Новый президент Джо Байден отменил создание «Комиссии 1776» в первый же день своего президентства. Поляризация американской политики приводит и к поляризации взглядов на американскую историю, быстро обрастающих институтами их защиты.

[ZHAN]

Важной практикой обращения к истории является построение связного рассказа о прошлом своего народа и человечества в целом, который обычно называют словом нарратив. Для изучающих историю такой рассказ служит подобием географической карты, на которой можно найти место, где находишься ты сам, и таким образом упорядочить представление о времени. Школьные учебники иногда прямо предлагают детям «найти свое место на стреле времени», обучая их соотносить свою жизнь с «историческими событиями». Конечно, масштаб такого нарратива может отличаться: он может описывать тысячелетия, а может – историю нескольких десятилетий, но не в этом основная проблема «связных рассказов» о прошлом.

Дело в том, что в обществе сосуществует множество нарративов, совершенно по-разному описывающих развитие человечества или отдельного народа. Продолжая аналогию с географией, различие между экономической и политической историей можно сравнить с сосуществованием физической и политической карт мира – они не противоречат друг другу, а описывают разные черты одной и той же реальности. Однако наличие несовместимых цельных рассказов о прошлом – два разных глобуса одной планеты – труднее принять как данность.

Первая реакция на столкновение таких противоречащих нарративов – стремление отвергнуть один из них как ошибочный. Но очень часто дело тут не в ошибке. У проблемы сосуществования противоречащих друг другу образов прошлого есть несколько уровней. Разные рассказы о прошлом существуют внутри исторической науки. Если в конце XX века это воспринималось как «внутрицеховая» проблема историков, то спустя полтора десятилетия ею озаботились политики, возглавляющие государство.

Дмитрий Медведев, будучи президентом, отмечал опасность «фрагментарного восприятия истории» и сокрушался, что «после такой достаточно четкой позиции, которой придерживались историки в советский период, история стала разваливаться на куски».

Чтобы стать пригодной для политиков, история нуждается в «цельных» интерпретациях, которые пригодны для выстраивания национальных нарративов, и то, что воспринималось как кризис исторической науки, повлекло за собой кризис и в «исторической политике». Однако куда более разнообразны нарративы прошлого, развиваемые писателями, режиссерами и самими политиками.

История представляет собой непрерывный диалог современности с прошлым. На протяжении XIX – первой половины XX столетия главным «заказчиком» исторического диалога были нации, испытывавшие подъем, «от имени» которых и задавались вопросы прошлому. Именно поэтому историки зачастую рассматривали себя как чиновников, состоявших на государственной службе в национальных государствах (и даже фактически были таковыми). Интерпретация прошлого оказывалась в целом единой, что соответствовало и методологическим воззрениям позитивистской исторической школы, доминировавшим с середины XIX века.

Однако во второй половине ХХ века ситуация изменилась.

Социальные группы, ранее не имевшие голоса, начали обретать субъектность, и вот уже в американской историографии появились «женская история» и «история афроамериканцев», а европейские историки начали активно разрабатывать различные варианты истории регионов, не совпадающих с государственными границами. Зачастую само создание такой истории становилось мощным механизмом формирования группы с политическими амбициями. Политики, контролирующие государственный аппарат, утратили монополию на постановку вопросов перед прошлым, хотя в некоторых случаях они пытаются запретить поднимать некоторые вопросы или затруднить поиск ответов на них.

Зато в США само государство (в лице властей отдельных штатов) стало проводником «дробления» исторического нарратива, вводя по требованию меньшинств изучение их наследия в школьную программу. Так, например, в Калифорнии в 2011 году законодательное собрание штата приняло закон, требующий освещать в общественных школах исторические достижения геев и лесбиянок.

В результате под вопросом оказалась вся картина единого исторического знания, противопоставленная разнообразным мифам о прошлом, создававшимся в литературе и искусстве: сама научная история начала предлагать разнообразные варианты рассказа о прошлом. С точки зрения читателя, спектр описаний прошлого простирается теперь от публикаций документов и научной монографии до компьютерной игры и книги в жанре фэнтези без особых швов между ними. Лишь профессиональные историки стойко обороняют границу между мифом и основанным на источниках нарративом, неустанно объясняя обществу важность такого различения.

[ZHAN]

Еще одним вызовом для единой интерпретации истории стало одновременное осознание историками и политиками возможностей социального конструирования при помощи исторической науки.

Вопрос «Кто мы такие?» – один из важнейших, которые задают себе люди.

Ответ на него обычно дается через описание себя посредством действий в прошлом, собственных либо своих реальных или мифических предков.

Задача ученого все больше рассматривается как создание непротиворечивой картины прошлого из имеющихся в его распоряжении источников – их интерпретация. Очевидно, что таких логически непротиворечивых картин может быть создано множество. Развернувшаяся в России борьба за гегемонию того или иного дискурса – борьба за идентичность – проявляется не только в интеллектуальных текстах, но и в прямой поддержке политиками и чиновниками той или иной трактовки отечественной и мировой истории.

Каков же доступный в сегодняшней России спектр вариантов трактовки истории?

Далее предлагаются в крайне схематичной форме несколько интерпретаций отечественной истории, очевидно противоречащих друг другу, каждая из которых, на мой взгляд, не может быть опровергнута на основании изучения исторических источников. Все они бытуют в современном российском обществе, отражая поиски идентичности различными его группами. Каждая может претендовать на концепцию учебника.

[ZHAN]

Основы подхода: подчеркивать ведущую роль и заслуги «строителей государства», причем практически любые затраты и жертвы оправдываются целью достижения величия России.

Среди героев отечественной истории – Михаил Романов и Петр I, Сталин, а особенно Александр III, среди антигероев – все революционеры и диссиденты.

Отношение к Ивану Грозному двойственное: считается, что он пытался укрепить государство, но итог оказался противоположным, вскоре наступила Смута.

Внешняя экспансия всегда оправдана обеспечением безопасности и необходимостью получения доступа к ресурсам и торговым путям.

Главные «фигуры умолчания» – коррупция чиновников, негативные результаты деятельности «героев» и преступления государства (усиление крепостного права и страдания крестьянства при Петре, ГУЛАГ, масштабы репрессий и количество жертв модернизаций сверху).

[ZHAN]

Основы подхода: история России – летопись борьбы общества с государством за право определять судьбу страны, постепенная эволюция государственного строя в направлении европейской демократии.

Среди героев – реформаторы-либералы: Александр I, Никита Хрущев, Михаил Горбачев, а также Петр Чаадаев, представители либеральной интеллигенции, партия кадетов в начале XX века, диссиденты-правозащитники советских времен.

Отношение к Петру I двойственное: его хвалят как западника, но осуждают за жестокие методы проведения реформ.

Среди антигероев – Иван Грозный, Сталин.

Внешняя экспансия в некоторых случаях оправдывается (в основном в восточном и южном направлениях, поскольку «несла прогресс отсталым народам»), но осуждается в западном направлении (Польша, Прибалтика), так как навязывала более развитым народам отсталые формы государства.

О чем умалчивается: о необходимости выживания государства в условиях европейской экспансии XVII–XIX веков и мировых войн XX века, о противоречиях между либерализмом и демократией.

[ZHAN]

Основы подхода: Россия – «государство народа русского», история страны – постепенное освоение русским этносом пространств Восточно-Европейской равнины, Сибири, Кавказа и Средней Азии с мирным вхождением в состав государства других этносов на правах младших братьев. Пробиравшиеся к власти представители «малых народов» причиняли, как правило, вред Российскому государству. Украинцы и белорусы – часть русского народа, обманом отсеченная от великой общности.

Герои учебника – Петр I, Александр III (с оговоркой «несмотря на онемечивание Романовых»), Сталин (с оговоркой о грузинском происхождении), былинные богатыри, Евпатий Коловрат, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, генералиссимус Александр Суворов, маршал Георгий Жуков, а также интеллектуалы-антисемиты, например Федор Достоевский. Возможен вариант учебника с подчеркиванием роли православия (и добавлением Сергия Радонежского, патриарха Гермогена и пр.).

Антигерои – польские мятежники, Лев Троцкий (Бронштейн), Григорий Зиновьев (Радомысльский), Лев Каменев (Розенфельд), Владимир Ленин (Бланк по материнской линии).

Отношения между людьми или экономическими субъектами сведены к отношениям между представителями разных этнических групп, которым приписываются врожденные неизменяемые черты и род деятельности.

Умалчивается о современных концепциях сконструированности наций, о роли многообразия наций в современных обществах и о вкладе нерусских людей в развитие России.

[ZHAN]

Основы подхода: в мировой истории соперничали несколько цивилизаций, одной из которых являлась Россия наравне, например, с Европой.

В основе цивилизаций лежат различные религиозные традиции, разные способы хозяйствования и формирования отношений государства и общества. Важная роль отводится специфически понятому термину «менталитет», которым объясняются все различия.

Герои – создатели отечественной культуры (все российские писатели, философы, композиторы и художники) и строители государства (см. список из «государственнического» учебника).

Антигерои – западники, поставившие перед собой ложную цель – догнать Европу, которая идет другой дорогой и много раз предавала доверившихся ей русских.

Внешняя экспансия естественна в рамках своего «цивилизационного ареала».

Умалчивается о состоявшихся плодотворных заимствованиях, о тех областях, в которых стадиальность развития несомненна (например, в развитии техники и инженерных знаний).

[ZHAN]

Основы подхода: вся история является историей угнетенных классов и социальных групп.

Герои – «простые люди», женщины, представители покоренных народов, а также вожди народных восстаний: Стенька Разин, Емельян Пугачев.

Антигерои – деспотические государственные мужи, чья деятельность развенчивается с точки зрения ее пагубного влияния на жизнь угнетенных групп: Петр I (виновен в гибели и страданиях сотен тысяч крестьян; возможно, миллионов), Екатерина II, Российская империя в целом (разрушала культуру небольших этносов), Советское государство (страдания крестьянства, многомиллионные жертвы).

Сторонники этого подхода не всегда готовы признавать позитивную роль государства и элит в развитии страны.

Можно сказать, что у большинства россиян существует запрос на «позитивный образ прошлого», но позитив все воспринимают по-разному.

В то же время развитие коммуникаций превратило визуальные искусства – театр, кино, телевидение – в мощный фактор мифотворчества, конструирования образов прошлого. Эти образы приобретают политическое значение и порождают конфликты.

[ZHAN]

Владимир Путин въехал в Кремль в канун 2000 года с четким представлением о важности исторических символов. Он начал реконструировать российскую идентичность с утверждения «царского» флага и герба России и одновременно подновленного «советского» гимна страны. Еще в должности и.о. президента в феврале 2000 г. Путин посетил мемориал «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в Волгограде и стал активно использовать риторику обращения к «славному прошлому». Главным способом утверждения новой официальной интерпретации истории стал контроль над содержанием телевизионных программ, школьных учебников и мемориального пространства.

В этом же контексте надо вспомнить и эпопею с созданием единого учебника истории. Уже 21 июня 2007 года президент России в разговоре с преподавателями обрушился на авторов учебников:

«Многие учебники пишут люди, которые работают за иностранные гранты. Так они исполняют польку-бабочку, которую заказывают те, кто платит. Понимаете?»

Историки – авторы учебников почувствовали себя оскорбленными, но быстрых последствий это замечание не имело. Однако в феврале 2013 года президент Путин выказал озабоченность разным толкованием истории в российских регионах и предложил создать единые учебники истории России для средней школы. Предполагалось, что такие учебники будут построены «в рамках единой концепции, в рамках единой логики непрерывной российской истории, взаимосвязи всех ее этапов, уважения ко всем страницам нашего прошлого». Разъясняя свое видение, президент фактически развил метафору «социального клея»:

Наша задача заключается в том, чтобы укрепить гармонию и согласие в многонациональном российском обществе, чтобы люди независимо от своей этнической, религиозной принадлежности осознавали себя гражданами единой страны… Возможно… единый учебник по российской истории решит эту проблему.

Поскольку история стала основным аргументом при обсуждении политических проблем, единый учебник должен был создать набор исторических «мемов», опираясь на который власть и население могли бы продолжать разговор о политике. Первоначально речь шла о разной трактовке важных событий национальной истории в региональном историописании. Исторические фигуры и события, по-разному воспринимаемые в регионах страны, не могут служить референтными точками для донесения какой-либо (политической) идеи. Такая история не годится для описания современных проблем и не выполняет, таким образом, основной функции, назначенной ей государственной властью.

Эта инициатива встретила, однако, серьезное сопротивление историков. Сторонники и противники этой идеи обсуждали ее прежде всего как шаг на пути к введению государственной идеологии. Несмотря на то что в контексте встречи, на которой был анонсирован план создания единого учебника, речь шла о преодолении противоречий, содержавшихся в региональных пособиях, либеральная интеллигенция озаботилась возможным поворотом к идеологической унификации.

«Есть все основания предполагать, – заявили члены Комитета гражданских инициатив, – что в атмосфере неприятия политических, социальных и культурных альтернатив, невнимания к позиции активного меньшинства власть как заказчик примет такой учебник, который будет воспитывать не ценности свободы и достоинства, а послушание и сервилизм».

Большая группа профессиональных историков и преподавателей других гуманитарных дисциплин в 2014 году опубликовала «Обращение к историкам – авторам школьных учебников» с призывом бойкотировать создание «идейно выдержанных» учебников.

Историки вообще оказались на удивление единодушны в неприятии этой инициативы. Так, академик Валерий Тишков в своей записи в фейсбуке сообщил, что знает о двух попытках создания единого учебника истории, в 1934 и в 1949 году, и что как академик-секретарь отделения истории РАН, «не хотел бы поощрять третью попытку». Академик Александр Чубарьян при обсуждении идеи единого учебника попробовал переопределить задачи историков в свете президентской инициативы. Вместо обсуждения планирования единого учебника он заговорил о том, что процесс его подготовки займет долгое время и что «нужно воспользоваться ситуацией для постановки вопроса исторического образования в школе в целом». А директор Института российской истории РАН Юрий Петров подчеркнул, что «единый не значит единственный». Ушедший в отставку с поста директора ИРИ РАН академик Андрей Сахаров также высказался против инициативы: «К созданию единого учебника истории я отношусь отрицательно, потому что считаю, что у учителя должен быть пусть и небольшой, но выбор того, как преподавать. Спорные вопросы, вариации оценки, точки зрения – все это должно быть представлено. А в едином учебнике все это будет нивелировано, а после и вовсе сведется к нулю. Такого не должно быть».

Сопротивление историков введению единого учебника привело к тому, что инициатива остановилась на разработке историко-культурного стандарта, – разнообразие учебников уменьшилось, но не исчезло.

Известно несколько конфликтов вокруг учебников истории. В свое время массированную атаку со стороны консервативно настроенной части общественности и чиновников вызвали книги Александра Кредера, Игоря Долуцкого. Атаку иного рода – со стороны либеральной и антисталинистской общественности – пережил учебник, написанный с других позиций, за авторством Александра Филиппова, Александра Данилова и Анатолия Уткина.

Идея создать единый учебник истории не нова. Одним учебником, в том или ином виде развивавшим концепцию «Краткого курса истории ВКП(б)», обходились в советское время. На протяжении всего постсоветского периода против разнообразия учебников выступали разные политики. Однако за время этих разговоров наступила другая эпоха. Ее отличие не только в новых средствах получения и передачи информации (интернет похоронил бумажные энциклопедии и уже отобрал у учебника привилегию считаться главным источником знаний), но и в изменившемся понимании того, что такое историческая наука.

В зависимости от угла зрения рассказчика на первый план выходили разные факты прошлого. В ХХ веке появились не только книги по истории разных стран, написанные «с точки зрения» крестьян или рабочего класса, но и по истории разных социальных групп или «побежденных». Каждая такая история истинна в том смысле, что она повествует о реальных событиях. Однако набор фактов оказывается разным. Научный же статус истории обеспечен строгой методологией поиска ответов на вопросы, и прежде всего – работой с источниками. Кроме того, разные социальные группы, народы и регионы задают прошлому свои вопросы.

Что такое с этой точки зрения единый учебник истории? В большинстве случаев это изложение истории с позиции какой-то одной социальной или политической силы и в рамках одного из существующих объяснений прошлого. Результатом борьбы за единый учебник в России стала обновленная версия учебника государственной школы, который преподносит историю государства Российского как расширяющегося и превращающегося в империю Московского княжества.

Итогом нескольких лет работы коллектива историков и методистов стала разработка историко-культурного стандарта и одобрение к использованию в школе трех комплектов новых учебников истории, подготовленных издательствами «Просвещение», «Дрофа» и «Русское слово». Другие издательства, ранее создававшие учебники истории, не прошли сквозь мелкое сито надзирающих структур и ушли с этого рынка.

Историческое образование служит важнейшей социализирующей силой, утверждая интерпретацию прошлого, делающую детей гражданами. Историческая наука опирается на две основы: источники, сформированные в том прошлом, которое она изучает, и вопросы к этим источникам, рожденные современностью. Очевидно, что профессиональные историки не могут обладать монополией на вопрошание. Историк может поставить вопрос более грамотно, но суть общественного запроса способен сформулировать и непрофессионал. Другое дело, что в России с ее непреодоленным расколом между государством и обществом существует множество запросов к исторической науке. Больше того, определение предмета исследования может диктоваться не только интересами ученого (например, в сфере экономики или культуры), но и его системой ценностей. Поскольку в обществе сосуществуют разные группы со своими системами ценностей, то каждая из них предлагает свою интерпретацию прошлого.

Историческая наука от этой множественности выигрывает, однако проблемы появляются при использовании научных выводов в преподавании истории. Как сегодня представляется большинству политиков, видение прошлого предопределяет будущее.

[ZHAN]

В борьбе за учебники истории участвуют, как правило, несколько сторон: помимо политиков, для которых учебник является способом утверждения собственной картины мира, это историки, стремящиеся сохранить научное содержание книги, а также издательский бизнес, для которого учебники, издающиеся тиражами в сотни тысяч и миллионы экземпляров, являются гарантированным доходом.

Учебники истории оказываются яблоком раздора и предметом пристального внимания политиков во многих странах, потому что не только участвуют в воспроизводстве национальных культурных символов, но и формируют новые общественные предпочтения. Вот лишь несколько сюжетов последнего десятилетия, которое многие характеризуют как время консервативного поворота.

Правительство Чили после победы правоцентристов на выборах в 2011 году распорядилось изменить в учебниках характеристику времени правления А. Пиночета с «диктатуры» на «военный режим».

В Великобритании разразился громкий скандал, когда в 2013 году министр образования Майкл Гоув предложил реформу школьного исторического образования, заменявшую социальную историю Британии, изложенную в мировом контексте, на более национально ориентированную, патриотическую, последовательно излагающую факты. Она нацелена на то, чтобы дети «выходили в мир с оптимизмом, происходящим из гордости родиться британцем и уверенностью, что правда всегда была на нашей стороне».

Франсуа Фийон, бывший премьер-министр и кандидат в президенты Франции от правой партии «Республиканцы», баллотировавшийся в 2017 году, обещал не только высылать из страны всех мигрантов, совершивших какое-либо правонарушение, и ужесточить условия усыновления детей гомосексуальными парами, но и «поддержать историческую науку и написать новый учебник истории».

Неудивительно, что в США вокруг учебников истории также идет непрекращающаяся борьба. Она началась намного раньше, чем европейские «войны памяти», но здесь до поры до времени разные учебники были просто разделены географически. На протяжении последней трети XIX и начала XX века учебники истории для северных и южных школьников радикально отличались. Южные штаты требовали, чтобы авторы учебников изображали Конфедерацию с симпатией, а на Севере дети изучали измену южан. Большие издательства выпускали отдельные учебники истории для Юга и для Севера США.

Начиная с 1960-х годов ревизионизм в американской исторической науке сформировал левую критику официального нарратива отечественной истории. Вся патриотическая версия, доминирующий рассказ школьных учебников, оказалась под ударом. Исследователь исторического образования Джеймс Лёвен однажды выдвинул тезис, который только на первый взгляд кажется парадоксальным: «Для США было бы лучше, если бы учебники американской истории писались представителями другой страны». В своей весьма популярной книге Лёвен анализирует основные составляющие доминирующего в США режима подачи истории, разбирая «патриотические» трактовки в школьных учебниках таких тем, как расизм, война во Вьетнаме, отношения с индейцами, усиление государства, и другие вопросы. Книга стала образцовым списком левых претензий к правому историческому нарративу.

Вышедшая в 1980 году «Народная история США», написанная историком левых взглядов Говардом Зинном, стала чрезвычайно популярной в качестве дополнительного чтения в американских школах (учебником она быть формально не могла). В этой книге, общий тираж которой уже превысил два миллиона экземпляров, все события американской истории рассказаны с точки зрения «проигравших»: «об открытии Америки с точки зрения араваков; о Конституции – с точки зрения рабов; об Эндрю Джексоне, каким его видели индейцы чироки; о Гражданской войне через восприятие нью-йоркских ирландцев; об американо-мексиканской войне, какой она представлялась солдатам-дезертирам армии Уинфилда Скотта; ‹…› о Второй мировой войне с точки зрения пацифистов». Консервативные родители жаловались на эту книгу, а губернатор штата Индиана в прошлом десятилетии требовал не допустить ее использования в школах штата.

Правые, в свою очередь, вели собственные бои за историю, прибегая иногда к крайним методам для защиты консервативных, традиционных учебников.

[ZHAN]

В 1974 году в округе Канова (Kanawha), штат Западная Вирджиния, введение новых учебников привело к массовым протестам, акциям гражданского неповиновения и угрозе террористических актов.

Появившиеся весной того года школьные пособия отражали некоторые аспекты движения за гражданские права и развития феминизма, что показалось слишком либеральным некоторым консервативным членам окружного Совета по образованию. Они быстро собрали 12 000 подписей под петицией, требовавшей запретить в школах книги, подрывающие веру в Бога, американскую политическую систему, капитализм, а также «историю Америки как повествование об одной из самых благородных из когда-либо существовавших цивилизаций».

После того как большинство совета, вопреки этим протестам, одобрило новые учебники, произошел взрыв. Начало учебного года бойкотировали 9000 (из 45 000) школьников округа, которых просто не пустили в школу родители.

На следующий день забастовали все шахты в этом угледобывающем округе. В течение нескольких месяцев в округе происходили обстрелы школьных автобусов и минирования школ и здания Совета по образованию (один из школьников прокомментировал: «Они стреляют в людей, чтобы не допустить насилия в книгах»).

В организации протестов приняли участие консервативные религиозные лидеры, и один из них, преподобный Марвин Хоран, был позднее приговорен к трехлетнему тюремному заключению за участие в заговоре по минированию школ.

В том же 1974 году в штате Миссисипи комиссия по учебникам запретила к использованию в школах учебник для девятого класса по истории штата из-за того, что в него были включены (впервые) разделы об афроамериканцах, индейцах, женщинах, рабочих, а также обсуждались бедность, белый террор и коррупция.

Авторы книги Джеймс Лёвен и Чарльз Саллис опротестовали запрет в федеральном суде и победили. Спор явился одной из последних битв движения за гражданские права, а Джеймс Лёвен с этого момента стал одним из главных критиков консервативных школьных программ преподавания истории.

В отличие от России, где содержание школьных учебников истории контролируется федеральными властями с помощью единого историко-культурного стандарта, системы лицензирования издательств и одобрения учебников, в Соединенных Штатах отсутствуют единые требования к содержанию учебных пособий. Существуют, однако, стандарты отдельных штатов, и издательства, выпускающие школьные учебники, ориентируются на большие штаты. Таким образом оказывается влияние на преподавание истории.

В большинстве случаев стандарты утверждаются демократическим путем, то есть решения принимают избранные представители общественности, как правило, не имеющие исторического образования. В силу этого государство не может навязывать содержание учебника, но на него напрямую влияют предрассудки большинства избирателей в конкретном штате.

Помимо избранных членов образовательных комиссий или советов, влияние на учебники оказывают и отдельные активисты. Мелвин и Норма Гэблер из Техаса получили известность в 1961 году после того, как обнаружили ошибки в учебниках своего сына. С этого времени Гэблеры начали систематически проверять школьные учебники на предмет фактических и идейных ошибок, создав организацию «Аналитики образовательных исследований». Среди обнаруженных ими в учебниках «фактов» были утверждения, будто Наполеон победил в битве при Ватерлоо и что советский cпутник был межконтинентальной ракетой с ядерной боеголовкой.

Гэблеры (не имевшие, кстати, высшего образования) стали так влиятельны, что издатели сами отправляли им верстку учебников, чтобы потом не сталкиваться с критикой и не платить миллионные штрафы, которые налагал на них с подачи этой семьи штат Техас.

Взгляды Гэблеров были отчетливо консервативными: от них досталось, например, учебнику, в котором утверждалось, что «закон, позволивший рабство в Америке, был неправильным, и потому люди могли его нарушать», – Гэблеры посчитали, что такое утверждение поощряет неповиновение властям.

Они осуждали «слишком большое внимание», уделяемое в учебниках Уотергейту и Вьетнамской войне, упоминания о необузданном нраве Джорджа Вашингтона, требовали запретить учебник, в котором школьникам предлагалось представить себя участниками сидячей забастовки времен движения за гражданские права, потому что «это учит мятежу».

Именно Гэблеры убедили своих консервативных друзей в Западной Вирджинии в неприемлемости новых учебников перед тем, как там начались массовые протесты.

Техас остается оплотом консервативного подхода к историческим учебникам и в XXI веке. Наибольший резонанс получил случай, произошедший в 2010 году. Совет по образованию штата, состоявший по большей части из консервативных республиканцев, одобрил новый стандарт исторического образования. Решением совета из списка деятелей, обязательных для изучения, был удален Томас Джефферсон (считающийся слишком радикальным), зато в качестве предтеч американской Войны за независимость в него включили Жана Кальвина и Фому Аквинского.

Помимо этого, совет вычеркнул из проекта стандарта требование преподавать школьникам, что «конституция запрещает правительству США отдавать предпочтение одной религии в ущерб другим».

Конфликт вокруг учебников рисует основную линию раскола американского общества в его отношении к прошлому: по одну сторону от нее патриоты, сторонники истории, воспитывающей гордость и гражданственность, уважение к религии и к государству; по другую – либералы, требующие включить в программу знания о «другой стороне» истории, рассказывать об угнетенных, проигравших, непривилегированных группах общества.

Очевидно, что первый взгляд более гомогенен, тогда как второй предлагает плюралистический и релятивистский подход к национальному прошлому.

Одним из результатов распространения, а затем доминирования либеральных антирасистских ценностей в американском обществе стало переписывание истории Юга, которую начали изображать более либеральной и толерантной, чем она была на самом деле. Так, в учебник по истории штата Вирджиния для четвероклассников попал миф об участии черных солдат в Гражданской войне на стороне Конфедерации, чего в действительности не было.

В современном мире школьный учебник не является единственным источником исторических знаний. Связный рассказ о прошлом предлагают многие кинофильмы, компьютерные игры, а также исторические выставки и музеи.

[ZHAN]

Первым открытым конфликтом по поводу исторической памяти считают в США случай с отменой выставки, посвященной 50-летнему юбилею атомной бомбардировки Хиросимы. Как известно, утром 6 августа 1945 года американский бомбардировщик B-29 «Энола Гэй» (Enola Gay), названный именем матери командира экипажа полковника Пола Тиббетса, сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу «Малыш» эквивалентом от 13 до 18 килотонн тротила. Общее количество погибших составило от 90 000 до 166 000. Через три дня в войну против Японии вступил СССР, а США сбросили вторую атомную бомбу на Нагасаки. Вскоре после этого Япония капитулировала.

В конце 1994 года главное научно-музейное учреждение США, Смитсоновский институт, объявил о подготовке экспозиции, авторы которой планировали свести вместе два рассказа об атомной бомбе как об оружии, с одной стороны, принесшем мир и победу, а с другой – приведшем к массовой гибели жителей Хиросимы и вызвавшем страх во всем мире. Выставка должна была рассказать о создании атомной бомбы, о решении применить ее против городов Японии, о полете бомбардировщика «Энола Гэй», сбросившего бомбу (самолет должен был стать центральным экспонатом выставки), о результатах бомбардировки, ее роли в окончании Второй мировой и о новой эре холодной войны, которую она возвестила.

Директор Национального музея воздухоплавания и астронавтики Мартин Харвит, занявший этот пост в 1987 году, хотел превратить музей в место дебатов по важным для общества темам, а выставка об атомной бомбардировке была частью его планов.

Харвит и весь Смитсоновский институт немедленно стали объектом атаки со стороны патриотических организаций, консервативных политиков и групп ветеранов. Руководство Военно-воздушной ассоциации возмутилось, что экспозиция «рассматривает США и Японию так, будто их участие в войне было морально эквивалентно». Американский легион счел, что критическое обсуждение решения об атомной бомбардировке и демонстрация фотографий ее жертв оскорбляет ветеранов. В сентябре 1994 года дело дошло до обсуждения в Сенате конгресса США, который вынес резолюцию о том, что проект выставки является «ревизионистским и оскорбительным для многих ветеранов Второй мировой войны».

Авторов выставки обвинили в «похищении истории», «антиамериканизме», искажении истории в угоду «политической корректности», привнесении «контркультурных ценностей» эпохи Вьетнамской войны в описание «последней хорошей войны» Америки.

Под влиянием запросов со стороны консервативных СМИ и конгрессменов Национальный музей воздухоплавания и астронавтики отменил выставку, а директор музея Мартин Харвит подал в отставку, но возмущение продолжалось еще много месяцев. Лидер республиканцев в Сенате Боб Доул в сентябре 1995 года продолжал бичевать «интеллектуальные элиты, которые, кажется, стыдятся Америки», «деятелей образования и профессоров», разрушающих основы единства американцев, «их язык, историю и ценности», приводя в пример несостоявшуюся выставку в Смитсоновском институте.

Прошло еще 20 лет, прежде чем в 2016 году президент США Барак Обама первым из американских президентов посетил Хиросиму и возложил венок к кенотафу (символической могиле) погибших японцев.

«Мы разочарованы, – сказал тогда внук японки, пережившей атомную бомбардировку, – что президент не извинился за бомбу, но все же признательны ему за этот визит».

[ZHAN]

Выставки и музеи предлагают развернутый рассказ о прошлом, и этим близки учебникам. Некоторые музеи «рассказывают» всю историю нации, другие, как и выставки, посвящены отдельным событиям или проблемам, но всегда они предлагают свою версию связи и последовательности событий и потому так же являются предметом внимания политиков и зачастую манипуляций прошлым.

Американские нарративы расколоты по линиям «политики идентичности». Поэтому главные исторические музеи в столице страны – филиалы Смитсоновского института – представляют несколько разных репрезентаций прошлого. Музей национальной истории – главный музей, представляющий прошлое нации, – охватывает основные события и социальные перемены от первых английских поселений на американском побережье до современных США. Экспозиция не является непрерывным историческим повествованием, скорее это набор отдельных сюжетов, представляющихся авторам важнейшими, но субъект этой экспозиции – американская нация, и музей рассказывает историю ее становления.

В этом музее традиционно не находилось места истории американских индейцев, и до сравнительно недавнего времени посвященная им экспозиция размещалась в соседнем Музее естественной истории, через несколько залов от динозавров и мамонтов. Однако подъем волны мультикультурализма и рост политики идентичности привел к созданию отдельного Музея американских индейцев (решение о его создании принято конгрессом в 1989 году, открыт в 2004-м), полностью посвященного истории и культуре коренных американцев. И лишь после того, как этот музей заработал, в американской столице началось сооружение Музея афроамериканской истории и культуры (решение принято в 2003 году, открыт в 2016-м). В результате историю американцев сейчас представляют три музея, каждый из которых посвящен одному из нарративов американской идентичности.

Очевидно, что на этом дробление нарративов не прекратится: летом 2020 года палата представителей конгресса одобрила закон о создании Музея истории и культуры американцев латиноамериканского происхождения (latinos), и в конце года развернулась борьба за поддержку этого решения Сенатом.

В России в последние десятилетия можно наблюдать подъем новых нарративов, подчеркивающих локальную идентичность, переосмысление значения краеведческих музеев и конструирование «местных брендов», однако традиционно репрезентации прошлого расколоты у нас по идеологическим линиям. Наиболее выражено здесь противопоставление государственнического нарратива нарративу свободы. Именно отношением к ценности сильного государства и свободы отличаются музейная экспозиция Ельцин Центра в Екатеринбурге или Музея политической истории России в Санкт-Петербурге от нарратива мультимедийных выставок «Россия. Моя История».

[ZHAN]

В 2012 году крупнейший исторический музей Канады, Музей цивилизации, был переименован консервативным правительством Стивена Харпера в Музей канадской истории, и в его экспозиции акцент сместился с социальной истории (рассказа о прошлом разных групп населения Канады) на политическую и военную историю страны. Критики утверждали, что это решение превращает прошлое Канады в музейном отражении в часть «партийных планов».

В 2017 году Музей Второй мировой войны, построенный в Гданьске по уникальному проекту и ориентированный на универсальную перспективу – показ ликов войны в разных частях мира, – оказался не по нраву пришедшей к власти в Польше консервативной партии «Право и Справедливость», в результате чего команда, создававшая экспозицию, была отстранена от работы, а новое руководство переделывает музей в «национально ориентированный».

В России большие споры вызвало создание и клонирование в больших городах мультимедийных выставок «Россия. Моя история». Развернутый под эгидой Русской православной церкви при ведущей роли митрополита Тихона (Шевкунова), проект начал постепенно переходить под контроль Российского военно-исторического общества. В экспозициях выставок связующую роль играло православие, многие исторические персонажи начиная с эпохи феодальной раздробленности были маркированы как прозападные и антизападные, причем западная ориентация преподносилась как ошибка («Западу доверять нельзя»). Декабристы и диссиденты в экспозиции показаны как заблуждавшиеся люди, игрушка в руках антироссийских сил.

Антизападнический и антилиберальный нарратив выставок был сначала иллюстрирован множеством цитат, приписанных известным людям, часть которых на поверку оказались фальшивыми. После этого организаторы выставок обратились к профессиональным историкам и убрали такие цитаты из экспозиции.

Исправление фактических ошибок не изменило основного содержания рассказа о русской истории: он остался антизападным и антилиберальным. В самом деле, многие нарративы могут существовать как в мифологической, так и в академической форме, сохраняя свои базовые координатные системы.

К музеям как к источнику «документальных» нарративов примыкают документальные фильмы. В январе 2008 года телеканал «Россия» показал документальный фильм «Гибель империи. Византийский урок», автором которого был все тот же влиятельный православный деятель о. Тихон (Шевкунов). Хотя фильм был посвящен падению Византийской империи, автор не скрывал своего намерения использовать историю для доказательства вполне современных идеологем: о предательском Западе, о благе вертикали власти и изгнания олигархов, о проблемах из-за частой сменяемости правителей, о необходимости борьбы с «оранжевой угрозой» (авторы даже рассыпали в кадре апельсины).

Ведущий отечественный византинист Сергей Иванов дал этому фильму уничтожающую оценку, но, вероятно, количество посмотревших фильм многократно превышало количество читавших критику профессионала.

[ZHAN]

Словом «миф» в одном из значений называют искажение фактов, которое можно опровергнуть с помощью исторического исследования, но оно также обозначает «аффективное усвоение собственной истории», то есть эмоционально насыщенное восприятие образов прошлого, на котором выстраивается собственная идентичность. Этот миф нельзя опровергнуть с помощью исследования, потому что он постоянно обогащается новыми толкованиями.

Нет ничего плохого в мифе или историческом романе, как бы ни критиковали их профессиональные историки. Человечество использовало мифы для объяснения прошлого задолго до появления первых исторических трудов и продолжает мифологизировать прошлое. Художественное описание прошлого пробуждает эмоции и лучше усваивается человеческим сознанием, чем рациональные выкладки историков.

Образы XVI–XVII веков, бытующие в культуре и общественном сознании, куда в большей степени определены картиной Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван» или романом Александра Дюма «Три мушкетера», чем работами ученых.

Более того, известный историк Джон Льюис Гэддис считает, что при увеличении масштаба исторического труда работа историка и исторического романиста сближается: историк уже не может опираться исключительно на архивные документы – те слишком конкретны для широкого обобщения – и использует фантазию. Ученый ограничивает свою фантазию известными документами, а писатель может «подправить» прошлое для занимательности сюжета, но способ работы с прошлым при таком масштабе оказывается схожим.

Однако распространенность мифов о прошлом в современном обществе и их привлекательность для политиков приводит и к серьезным проблемам. Мифы по своей природе создают бинарные оппозиции. Добро и зло, победа и поражение, герои и враги, жертвы и преступники определяют структуру мифа. Внутри общества такое структурирование прошлого приводит к поляризации и чревато расколом, репрессиями и гражданской войной. У этой проблемы существует несколько вариантов решения:

● Вынос ответственности вовне: негативный полюс мифа экспортируется к соседям, внешнему врагу. Этим, например, объясняется популярность двух фальшивых документов: «Плана Даллеса», приписывающего ответственность за российские проблемы действиям ЦРУ, и симметричных американских «Правил коммунистической революции», возлагавших на Советы вину за ограничение продажи оружия и распространение либерализма в США.

● Забвение конфликта (забвение является одним из вариантов памяти). После страшной войны в Европе поколения, ставшие свидетелями и участниками непереносимых трагедий, а где-то и соучастниками преступлений против человечности, старались не обсуждать это недавнее прошлое. Лишь поколение внуков начало «работу памяти», борясь с этим «терапевтическим забвением».

● Перенос отношения к конфликтному прошлому из пространства мифа в юридическую плоскость. Таковы многие решения «комиссий памяти» в странах Латинской Америки, переживших диктатуру и репрессии: обсуждение конкретных преступлений и юридических компенсаций становится там способом преодоления страшного прошлого.

Особую разновидность мифов составляют разнообразные теории заговора, объясняющие ключевые события прошлого целенаправленным воздействием каких-либо тайных сил: масонов, разведок, международных банкиров. Разнообразные виды альтернативной истории приобретают популярность у неискушенных в понимании прошлого людей, обычно разочаровавшихся в профессиональной истории и запутавшихся во взаимоисключающей исторической мифологии.

К примеру, академик-математик Анатолий Фоменко предложил в своих работах так называемую новую хронологию, отрицающую существование письменной истории до X века нашей эры. Несмотря на очевидную антинаучность этой теории, книги Фоменко и его соавтора Глеба Носовского опубликованы уже общим тиражом 800 000 экземпляров, а в 2019 году в Ярославле его сторонниками был открыт частный «мультимедийный музей», рассказывающий мировую историю с точки зрения «новой хронологии». «Теорией» Фоменко увлекались люди, имевшие разные взгляды, например бывший чемпион мира по шахматам и оппозиционный деятель Гарри Каспаров и советник президента Путина академик Сергей Глазьев. В недавней статье Глазьева содержится и объяснение популярности «новой хронологии» среди людей националистических взглядов: «Проведенная Фоменко и Носовским реконструкция истории Средних веков, – пишет Глазьев, – ставит Русский мир на подобающую ему высоту центра мировой цивилизации в эпоху традиционного общества».

Историю нередко называют «социальным клеем» для российского общества. В самом деле, общее прошлое, трагедии и достижения помогают россиянам ощущать себя частью единой нации, и, можно предположить, в гораздо большей степени, чем это могут сделать другие возможные интеграторы – «общие ценности» или институты вроде церкви. Но что означает эта метафора? Как именно работает история в качестве «социального клея»? Важнейшим механизмом является как раз постоянное использование истории в качестве языка разговора об обществе.

Обнаружив, что в понимании современных историков любой дорогой политикам миф должен подвергаться сомнению, власть попыталась убедить историков прекратить публичные выступления и оставить язык прошлого для политического использования.

Дмитрий Медведев, будучи президентом, говорил, что «ученые-историки» могут «сесть где-то в тиши кабинета, в библиотеке, и посмотреть: вот есть одна записка, вот есть вторая записка, вот есть исторический документ из МИДа… ученые пусть пишут что хотят, но учебники, общедоступные средства массовой информации все-таки по таким событиям должны придерживаться общепринятой точки зрения».

Один из ведущих представителей исторической политики в России, председатель Российского военно-исторического общества и бывший министр культуры Владимир Мединский, прямо призывал поддерживать мифы, а не историю, потому что люди, по его мнению, «оперируют не архивными справками, а мифами», и относиться к этому факту нужно «трепетно, бережно и осмотрительно».

Иными словами, именно мифологизированная история позволяет говорить о политике предельно понятными и простыми словами. Мифы, в понимании Мединского, и являются теми базовыми понятиями «исторического языка», которые можно использовать в политических целях (в том числе для обращения к «общественному массовому сознанию»).

Историки не услышали странного призыва Медведева к самоцензуре, а откровения Мединского сделали его в глазах профессионалов главным олицетворением политизации истории. Примерно в это же время вольное обращение Мединского с источниками в защищенной им докторской диссертации по историческим наукам стало поводом для заявления о лишении его ученой степени, подписанного учеными-активистами. На статью Глазьева пришлось коллективно отвечать историкам-академикам, директорам институтов РАН.

Более того, в 2014 году историки, обеспокоенные судьбой своей науки перед лицом нарастающего давления со стороны политиков, в том числе использующих для этого механизмы государства, создали Вольное историческое общество, пытающееся противостоять наиболее опасным притязаниям властей на контроль над историей. В этих условиях политики, контролирующие государство, в свою очередь, озаботились установлением более жесткого контроля за описаниями Второй мировой войны – того отрезка истории, который служит источником референтных точек, наиболее насыщенных эмоциональным содержанием и потому в меньшей степени подверженных критическому переосмыслению.

[ZHAN]

или Прошлое на подмостках, экранах и мониторах

За несколько месяцев до 5 мая 2021 года, дня смерти Наполеона Бонапарта на острове Святой Елены в 1821 году, во Франции разгорелись споры о наследии самого известного соотечественника. Газета Le Parisien писала, что готовящимся отмечать годовщину французам будет противостоять «легион врагов императора, таких же решительных, как европейская коалиция при Ватерлоо: феминистки, противники войн, борцы с расизмом и колониализмом». В самом деле, с одной стороны, Наполеона планировали чествовать как автора гражданского и уголовного кодексов, изменивших европейское правосудие, а с другой – порицать как разрушителя республики, «мясника Европы», за время правления которого в одной только Франции погибли и умерли миллион человек.

Многие вспоминают, что Бонапарт в 1802 году восстановил рабство, отмененное революцией в 1794 году. «Франция – единственная страна в мире, которая восстанавливала рабство, – возмущался Луи-Жорж Тен, почетный президент Представительного совета ассоциаций темнокожих Франции. – Я не понимаю, почему мы продолжаем прославлять его память как ни в чем не бывало». «Он был расистом, сексистом, деспотом, милитаристом, колонизатором, но все это обычно замалчивается, – говорит политолог Франсуаза Верже. – Вокруг столько ностальгии по былому величию Франции, что ему все спускают с рук. Пора покончить с этим ослеплением! Как будто французы продолжают греться под обманчивым аустерлицким солнцем».

Глава Фонда Наполеона Тьерри Ленц защищает Бонапарта от нападок, подкрепляя свою точку зрения результатами опросов общественного мнения. Наполеон по-прежнему возглавляет список любимых исторических личностей французов, опережая Шарля де Голля и Людовика XIV: «Люди прекрасно знают, что он восстановил рабство, но его вклад в историю нельзя свести только к этому. Ни один другой персонаж не оставил такого следа в истории, как он. И мы будем единственными, кто им не гордится?»

На 200-летие со дня смерти императора состоялась премьера биографического блокбастера и выставка, посвященная императору. Среди сторонников чествования императора ходили слухи, будто министр культуры пыталась помешать ее проведению. Для успокоения страстей на помощь был призван созданный в 2019 году Фонд памяти о рабстве, который должен был следить за объективностью освещения наследия Наполеона.

Споры о том, следует ли почитать память императора, не утихают.

«Пусть идет интеллектуальная дискуссия на эту тему. Но республика не должна чествовать своего могильщика», – считает депутат, историк по образованию Алексис Корбьер.

«Хуже всего будет, если мы ничего не сделаем. Если мы захотим почистить нашу историю, наступит время, когда мы уже не будем знать, почему виадук называется Аустерлицким, а авеню – Йена», – спорит с ним другой историк Жан Тюлар.

5 мая 2021 года президент Эмманюэль Макрон возложил венок к саркофагу императора, сказав в короткой речи, что «Наполеон – это часть нас», и призвав школьников «смотреть в лицо своей истории».

По другую сторону океана свой подход к дискуссии о соотношении оценки личности и идей, с которыми она ассоциируется, предложили авторы театральной постановки об одном из современников Наполеона. С 2015 года в Соединенных Штатах (а с 2017-го и в Великобритании) с неизменным аншлагом идет мюзикл «Гамильтон» Лина-Мануэля Миранды. В этом мюзикле, поставленном по мотивам биографии одного из отцов-основателей США Александра Гамильтона, используется современная музыка, включая рэп и хип-хоп, а роли белых исторических персонажей принципиально исполняют небелые актеры. Автор таким образом напоминает зрителям в XXI веке, что американская история и заслуга создания Соединенных Штатов принадлежат не только белым людям. «Это история о тогдашней Америке, рассказанная Америкой сегодняшней, и мы хотим уничтожить дистанцию между современной аудиторией и этим рассказом», – объяснял Миранда. «Наши актеры выглядят так, как Америка выглядит сегодня, и это наше сознательное решение».

В этом описании можно найти два уровня смыслов. Выход этого мюзикла совпал с началом открытых столкновений вокруг памятников деятелям Конфедерации, а потом и другим «великим белым», став одним из главных свидетельств переосмысления американской истории как истории американского общества в его сегодняшнем виде. Поскольку в нем уже нет доминирования одной расы, то и Америка XVIII века рисуется разными красками. В мюзикле можно увидеть черных актеров в ролях отцов-основателей, при этом делается попытка сохранить основные идеи, сформулированные Гамильтоном и его современниками, отделить провозглашенные ими ценности от их расы, не допустить, чтобы с отрицанием белого доминирования в истории были отвергнуты и достижения политической теории и практики предыдущих поколений американцев.

[ZHAN]

Вряд ли что-то сравнится по эмоциональному влиянию на массы людей с кинофильмами; многие образы прошлого существуют в общественном сознании в том виде, в котором их преподнесли зрителям сценаристы и режиссеры. Уже в силу этого разговор о нарративах будет неполным без упоминания киноиндустрии.

Голливуд всегда рассматривался в США как важная политическая сила. В годы войны американское кино работало над созданием образа советского союзника. Например, в 1943 году на экраны вышел фильм Майкла Кертиса «Миссия в Москву», снятый на основе мемуаров американского посла в СССР Джозефа Дэвиса, оправдывавшего сталинские процессы над «врагами народа». Голливуду надо было обелить Сталина и его репрессии, чтобы союзник вызывал доверие. В годы холодной войны и расцвета маккартизма Голливуд осуждали за те же самые фильмы как за просоветскую пропаганду. Кинокартина «Унесенные ветром» (1939) оказалась настолько успешной в создании романтического образа американского Юга эпохи Гражданской войны, что уже в XXI веке в разгар нового обострения боев за историю ведущая телесеть HBO удаляла ее из доступа, и фильм вернулся в каталог только снабженный комментариями о неточности изображения Юга.

Американский кинематограф сыграл значительную роль во введении в поле общественных дебатов проблем «трудного прошлого». Так, фильм Кевина Костнера «Танцующий с волками» (1990) знаменовал поворот в отношении к истории американских войн с индейцами. Несмотря на то что правые утверждали, что автор героизировал индейцев сиу, тогда как они были самым кровожадным племенем, с которым столкнулись белые, а позднее левые критиковали сюжет, в котором белый герой становился спасителем племени, за проявление «белого патернализма», индейцы сиу приняли Костнера в почетные члены племени, признавая его роль в смене господствовавшего сто лет нарратива.

Быстрое изменение представлений о прошлом, происходящее в результате политической борьбы в настоящем, осмысливается режиссерами и в «тексте» самих блокбастеров. К примеру, один из фильмов франшизы «Терминатор» («Терминатор. Генезис» режиссера Алана Тейлора, снят в 2015 году) начинается с того, что героя отправляют в прошлое, чтобы защитить слабую женщину (Сару Коннор), как в знакомом всем первом «Терминаторе» (1984), однако, оказавшись в 1984 году, герой встречает совершенно другую Сару Коннор – самостоятельную, сильную и воинственную женщину. Так авторы буквально изобразили изменение прошлого в результате побед феминизма в настоящем. Блокбастер «Довод» Кристофера Нолана, вышедший 2020 году, эксплуатирует страх перед будущим, стирающим настоящее, которое этому будущему не нравится. Такой страх, очевидно, связан с сегодняшним пересмотром прошлого, ставшим одной из главных тем 2020 года.

Выход голливудских блокбастеров часто приурочен к важному политическому событию вроде выборов, но доля собственно исторического кино в США меньше, чем в современной России. Из 100 самых популярных российских кинофильмов 2000–2015 годов 27 являются историческими картинами или же включают в себя фантазийные образы прошлого, в то время как из 100 американских фильмов за тот же период только 8 можно назвать историческими. При этом надо отметить, что увеличение роли российского государства в киноиндустрии совпало с ростом количества картин на историко-патриотическую тематику.

В 2009 году в России был создан «Фонд кино», с помощью которого политики, возглавляющие государство, финансируют киноиндустрию и могут оказывать на нее влияние.

В 2013 году Министерство культуры начало поддерживать «общественно важные фильмы», в список которых попали все военно-исторические картины, что сделало для продюсеров очень выгодным выбор этого жанра – в некоторых случаях государство полностью покрывало расходы на производство таких кинолент. Именно в этом году министр культуры Мединский призвал директора «Фонда кино» сконцентрироваться на съемках «блокбастеров, хороших, кассовых, больших, социально значимых фильмов», причем это должны были быть патриотические фильмы, «после которых хочется жить, и желательно здесь». В том же году Путин сообщал о двадцатикратном увеличении финансирования российского кинематографа по сравнению с 2000 годом.

Картины на историческую тему составляют весьма заметную долю финансируемых государством фильмов. Наиболее известными стали фильмы о военной и спортивной истории и о космосе — о том, чем гордятся россияне: «Сталинград», «Движение вверх», «Лед», «Легенда №17», «Салют-7», «Т-34».

Другие фильмы оспаривают элементы «устаревшего нарратива», сложившиеся на протяжении поколений оценки событий и явлений прошлого. Так, создателей фильма «Союз спасения» многие рецензенты обвинили в искажении образа декабристов ради идеи о бессмысленности выступлений против власти. В самом деле, продюсер фильма Анатолий Максимов утверждал, что идея фильма пришла к нему и руководителю Первого канала во время протестов на улицах Москвы зимой 2011–2012 года: «Однажды Константин Эрнст сказал: “Слушай, это же 1825 год!”»

В том же интервью он называл декабристов «креативным классом», используя словосочетание, ставшее популярным в 2012 году, а потом объяснял мотивы выбора музыкальных тем «Союза спасения»: «В партитуру Дмитрия Емельянова вплетены разные мелодии 1990-х годов, воздуха свободы и ветра перемен… У многих, кто будет смотреть “Союз спасения”, — это музыка из своего личного прошлого, возможно, вызовет свои переживания, и нам это было очень важно, чтобы сблизить времена».

Критически настроенный Антон Долин именно эту идею в фильме и уловил:

«В разгаре “московское дело”, где реальные сроки получают люди, бросившие в росгвардейца пластиковый стаканчик или случайно схватившие его за руку, и президент вслух это одобряет («А потом стрелять начнут!» — ну прямо как декабристы). Сфабрикованное дутое дело «Нового величия» могло бы показаться пародией на процесс декабристов — если бы только не унижения и пытки, которым подвергаются ничего не совершившие молодые люди».

Долин считает, что

«Союз спасения» выглядит как «одобрение политики государственного террора по отношению к несогласным».

Существует мнение, что все современное российское кино использует прошлое для утверждения нарратива об универсальном могуществе государства и слабости общества.

Ряд исторических фильмов оказался успешным в  прокате, другие провалились, однако исследователи кинополитики утверждают, что Министерство культуры рассматривало патриотизм как важный фактор при решении о финансировании новых работ. Для продюсеров и режиссеров, однако, создание новой картины является процессом «медиации» между замыслами чиновников и запросами зрителя. Фильмы и отвечают на эти запросы, и формируют их.

Исследователи отмечают, что водораздел можно провести примерно по 2008 году: в исторических фильмах, снятых до этого года, критически оценивается прошлое России, зачастую они содержат оценку государства как источника насилия. Фильмы, снятые после 2008 года, сосредоточены на конфликте с внутренним или внешним врагом; «история больше не источник новых вопросов, а попытка найти простые ответы».

В 2016 году разногласия между государственными мифотворцами и сторонниками документального подхода к прошлому приобрели публичную форму, когда директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко опубликовал на сайте архива данные о том, что «подвиг 28 панфиловцев» под Москвой осенью 1941 года в том виде, в каком он вошел в учебники, был изобретением военной пропаганды. Министр Мединский, который только что поддержал съемки кинофильма «28 панфиловцев», публично отчитал Мироненко, заявив, что «руководители госархивов должны вести свои исследования, но жизнь такова, что люди оперируют не архивными справками, а мифами». Вскоре Сергей Мироненко вынужден был уйти с должности директора архива.

[ZHAN]

Для молодых поколений компьютерные игры (раньше их называли видеоиграми) стали важным источником информации о мире, в том числе об образах прошлого. При очевидной условности игровых «миров» они задают рамки представлений об истории, ее взаимосвязях или о возможных альтернативах, «развилках». Множественность вариантов развития, заложенная в большинство компьютерных игр, созданных по мотивам реального прошлого, вероятно, помогает формировать гибкость в выборе исторических нарративов.

Стратегические игры, такие как «Цивилизация» (Civilization) Сида Мейера, имели явный обучающий элемент, связывающий последовательности технологического, культурного, военного и политического развития в единое полотно.

Однако особое внимание исследователей и политиков привлекают игры, симулирующие войны и боевые столкновения. Так, в 2013 году аргентинские разработчики модифицировали игру о противостоянии террористам Counter- Strike таким образом, что террористами в ней оказались британцы, вторгшиеся на Мальвинские (Фолклендские) острова. Корни конфликта между Аргентиной и Великобританией по поводу принадлежности этого архипелага уходят в начало позапрошлого столетия, а в 1982 году две страны воевали после попытки Аргентины вернуть себе контроль над островами с помощью военной силы.

Игра развивается в жанре альтернативной истории, в которой Аргентина победила в войне и теперь защищает Мальвины от британских «террористов». . Это вызвало нешуточный скандал в Великобритании, а хакеры предприняли массированную атаку на серверы игры, чтобы прекратить ее использование.

Конфликты по поводу такой «измененной реальности» в мире компьютерных игр затрагивают большинство крупных проблем международной политики, ведь эти игры позволяют «переиграть» неудачное прошлое.

Важной проблемой в видеоиграх является определение врага. Повторяющееся изображение каких-то людей в качестве врагов влияет на картину мира, подсознательно складывающуюся у  игрока. Особенно ярко это проявляется в шутерах, играх-«стрелялках» от первого лица.

Проводившиеся исследования почти шести десятков компьютерных игр, популярных к началу 2010-х, показали, что в качестве врагов после «неопределенных людей» первое место занимают «русские» (12 игр из 57), за ними следуют «инопланетяне» (11 игр), потом ближневосточные (6) и латиноамериканские (5) террористы и, наконец, враги времен Второй мировой войны (нацисты и японцы) и «монстры», включающие зомби и мутантов (по 4 игры).

В России проходили кампании за прекращение распространения игр, в которых происходит нечто вроде событий игры Company of Heroes 2, в которой красноармейцы сжигают дома с мирными жителями, расстреливают польских партизан и отступающих солдат.

В последние годы сильные позиции в разработке компьютерных игр заняли российские и беларуские компании (например, беларуская студия Wargaming, разработавшая World of Tanks) — в их играх, конечно, русские изображены с большей симпатией.

В 2011 году президент Медведев предлагал поддержать создание компьютерных игр, основанных на материалах отечественной истории, для развития интереса молодежи к прошлому. В качестве образца Медведев упомянул игру World of Warcraft, «в которую играют десятки и сотни миллионов людей, не только дети, но и взрослые особи, которые просиживают в ней часами. Помимо деструктивных начал, в этой игре есть серьезная подоплека, связанная с развитием человеческой цивилизации».

[ZHAN]

В декабре 2016 года режиссер и общественный деятель Никита Михалков выступил на слушаниях в Государственной думе с резкой критикой концепции екатеринбургского Президентского центра Бориса Ельцина (Ельцин Центра).

«В Екатеринбурге существует Центр, в котором осуществляют ежедневные инъекции разрушения самосознания людей… Это вопрос национальной безопасности, каждый день сотни детей ходят туда, они получают этот яд».

Поводом для такого заявления стал открывающий экспозицию музея мультипликационный ролик, просмотренный знаменитым режиссером. Этот менее чем десятиминутный мультфильм представляет собой краткий рассказ о российской истории, в котором она показана как борьба за народовластие и череда реформаторских попыток прорваться к свободе, регулярно подавляемых деспотизмом. Такое изложение очевидно противоречит более распространенному взгляду на историю страны как на постоянное укрепление государства, развивающего Россию в правильном направлении и оберегающего ее от внешних врагов.

Михалков и его сторонники восприняли мультфильм как вызов этим представлениям о тысячелетней истории, что и вызвало его атаку на Ельцин Центр как на создателя «ядовитого» нарратива.

Конфликт утих сам собой, но его возникновение свидетельствует о том, что появление альтернативного нарратива русской истории в общественном пространстве вызывает агрессивное сопротивление сторонников гегемонной версии, и ужиться двум рассказам оказывается нелегко.

[ZHAN]

6 января 2021  года группа американцев, поддерживавших президента Дональда Трампа, ворвалась в здание Капитолия в Вашингтоне и в течение нескольких часов оккупировала часть здания высшего законодательного органа страны. После речи Трампа, обвинявшего своих противников в фальсификации избирательного процесса, тысячи его сторонников направились к зданию конгресса США, где происходила формальная процедура утверждения результатов выборов. После того как толпа смяла охрану Капитолия, полиция эвакуировала конгрессменов и сенаторов. Мятежники несколько часов занимали здание, громя офисы сенаторов-демократов и фотографируясь в интерьерах Капитолия, прежде чем Трамп обратился к ним с просьбой идти домой, и Национальная гвардия вытеснила мятежников из помещений.

Фотографии этого торжества анархии облетели страницы средств массовой информации. Многие из этих снимков запечатлели одного из нападавших, гордо демонстрирующего боевой флаг Конфедерации (созданного в 1861 году рабовладельческими штатами мятежного государства, которое сокрушила федеральная армия в ходе кровопролитной Гражданской войны 1861–1865 годов).


Флаг времен Гражданской войны стал одним из символов набравшего обороты в период президентства Дональда Трампа в 2017–2021 годах противостояния двух Америк. Вокруг него кипят яростные споры, выносятся политические и судебные решения, вспыхивают бытовые конфликты и совершаются преступления. В нем видят символ рабовладения, расизма и «белого превосходства», но также «гордости Юга», верности старому доброму прошлому и отрицания либеральных ценностей, провозглашаемых современной Америкой. Кроме того, этот флаг давно
приобрел и значение универсального «символа мятежников»; именно в этом качестве его используют байкеры, не всегда помнящие о том, во время какого именно мятежа появился этот символ.

Прошлое наполняет сегодняшнюю политику в Соединенных Штатах. Прошлое, пригодное для политического использования, существует не только в нарративе учебников и кинофильмов. Оно присутствует в «овеществленной» форме, является символом коллективной идентичности и поводом для ритуалов памяти. При этом у разных групп отношение к символам и сам их набор могут быть противоположными, так что политическое противостояние проявляется в конфликте вокруг них.

Для политиков имеет значение накопление символов, которые можно интерпретировать в своих целях (например, как доказательство легитимности существующего режима).

Конечно, памятники рано или поздно теряют свое «воспитательное» значение, их перестают воспринимать как символизирующие ту или иную идею, и они превращаются в обычные (не нагруженные смыслами) элементы городской среды.

В современном Париже слишком мало монархистов, чтобы памятник королю Генриху IV мог стать центром политической активности. Однако в момент смены повестки дня для большинства людей обращение к прошлому основано на его доступных репрезентациях. Если историк за ответами на свои исследовательские вопросы идет в архивы, то большинство неисториков
обращаются к окружающей их символической вселенной. Таким образом, заполнение общественного пространства и сознания символическим отражением «гегемонного нарратива» (той версии прошлого, которую отстаивает властная элита) обеспечивает поддержание этого нарратива в случае кризиса: ведь ответы на свои вопросы люди будут искать внутри того же символического пространства. Соответственно, набор памятников служит стабилизации общества, консервированию его ценностей. Революционный взрыв разрушает эту символическую среду и создает новую, легитимирующую другой взгляд на воплощенные в героях прошлого ценности общества.

Вновь обращаясь к географии в поисках метафоры, можно сказать, что символическое наполнение пространства создает своего рода русло реки, по которому текут воды последующих идейных кризисов. Эти кризисы, в свою очередь, приводят к появлению «осадков»: острая повестка дня оседает в символах, «седиментируется», меняя русло. Радикальная смена власти означает и смену представлений о героях, требующую изменений мемориального ландшафта. В современных США мы не видим основных признаков революции, и тем не менее демонтаж памятников является косвенным свидетельством глубины переживаемых американским обществом перемен.

[ZHAN]

12  августа 2017  года автомобиль, управляемый 20-летним Джеймсом Алексом Филдсом-младшим, врезался в группу демонстрантов в городе Шарлотсвилле, убив 32-летнюю Хизер Хайер и покалечив еще 19 человек.

К этому моменту страсти в городе были накалены. Местные власти приняли решение убрать стоявшую в центре города статую генерала Роберта Эдварда Ли. Узнав об этом, в город съехались крайне правые для защиты памятников героям Конфедерации. Их митинг проходил под лозунгом «Объединяем правых» (Unite the Right).

В ответ на это в Шарлотсвилл прибыли другие активисты, которые хотели противопоставить свой протест этому собранию. Именно эта группа активистов и стала мишенью водителя-террориста.

Памятник Ли был заказан за сто лет до описываемых событий, в 1917 году, и стоял на своем месте с 1924 года, но в 2017-м власти города решили избавиться от статуи на волне протестов против прославления рабовладельческой Конфедерации.

После трагических событий августа 2017 года памятник полностью задрапировали черной пленкой, но в феврале 2018-го суд потребовал от городских властей открыть статую.

Это событие стало кульминацией борьбы за удаление из общественных мест символов Конфедерации Юга, развернувшейся в  2015–2017  годах. Как мы теперь знаем, за этой волной в 2020 году последовала более мощная, которая не ограничилась снесением памятников героям Юга и охватила не только Соединенные Штаты.

Шарлотсвиллская трагедия дает нам повод обсудить несколько тем.

[ZHAN]

Соединенные Штаты долгое время служили исследователям исторической памяти примером сосуществования разных систем коммеморации. К югу от линии, разделявшей штаты, верные федеральному правительству США, и  Конфедерацию, почти невозможно найти памятники президенту Аврааму Линкольну, зато там до последнего времени во множестве стояли памятники президенту КША Джефферсону Дэвису и, конечно, генералу Роберту Э. Ли, напрочь отсутствующие на Севере. Неширокая река Потомак отделяет мемориал Линкольна в Вашингтоне от хайвея имени Роберта Э. Ли на вирджинском берегу.

Гражданская вой на в США завершилась почетной сдачей генерала Ли, и дальнейшие усилия общества и государства были направлены в значительной степени на реинтеграцию Юга в состав США, что подразумевало и сохранение южного нарратива войны с его представлением об «обреченной, но благородной борьбе». На многочисленных памятниках павшим южанам эта идея примерно так и выражается:

«They fought and died for their convictions, performing their duty as they understood it» («Они сражались и погибли за свои убеждения, выполнив свой долг так, как они его понимали»).

На Юге сложился своего рода культ Ли как великого полководца, мудрого политика и человека безупречных моральных качеств. Памятники генералу стоят во множестве населенных пунктов, его именем названы города, школы и проспекты. В Вирджинии существует и Университет Вашингтона и Ли, в названии которого объединены имена первого президента США и военного лидера Конфедерации. Историческая память США удивительным образом сочетала два разных образа ключевого события в истории страны, закрепив компромисс «двух Америк», и это оставалось важным доводом в пользу того, что свобода слова позволяет обществу обойтись без единого взгляда на историю.

Однако во второй половине прошлого века в американском обществе происходило постепенное переосмысление Гражданской войны. На первый план выходила проблема рабства афроамериканцев, и образ Конфедерации как «благородного, но проигранного дела» покрывался все большими пятнами.

Первые признаки того, что сосуществованию двух символических вселенных приходит конец, появились на рубеже XX–XXI веков. Сначала под ударом оказался флаг Конфедерации (точнее, боевой флаг армии Северной Вирджинии, на основе которого был сделан флаг Конфедерации, использовавшийся в 1863–1865 годах). В конце XIX века синий Андреевский крест со звездами на красном полотнище стал флагом штата Миссисипи, однако для остальной страны он на протяжении почти целого века оставался скорее атрибутом исторических кинофильмов вроде «Унесенных ветром». Однако в конце 1950-х, когда движение за гражданские права начало борьбу против сегрегации афроамериканцев, этот флаг стал активно использоваться сторонниками сохранения разделения школ и общественных мест по расовому признаку. По их мнению, Юг в это время, как и столетие назад, боролся за права штатов, и флаг был символом такого сопротивления.

В 1956 году флаг Конфедерации стал частью официального флага Джорджии, а в 1961-м легислатура Южной Каролины постановила поднять его над куполом капитолия штата.

Новое тысячелетие началось с критики этой практики. Защитники флага апеллировали к традициям и доблести Юга, однако тот факт, что в XX веке его поднимали именно сторонники сегрегации, не позволил отделить этот символ от угнетения и рабства, с которыми он ассоциировался. В результате протестов общественности Южная Каролина в 2000 году перенесла флаг с купола своего капитолия к монументу солдатам Конфедерации, а в 2001 году от использования флага полностью отказалась Джорджия.

Новый натиск на коммеморацию Конфедерации начался в 2015 году. В тот год белый расист расстрелял нескольких черных прихожан в церкви Чарльстона, штат Южная Каролина, а в его профиле на фейсбуке обнаружили фотографию с флагом КША. Это послужило стартом для кампании за отказ от флага. Он был объявлен символом расизма и рабовладения, флаг удаляли даже из компьютерных игр.

Памятники генералу Ли тогда еще не трогали. Но в мае 2017 года дело дошло и до них. Пример показал Новый Орлеан, где (со ссылкой на ту же трагедию 2015 года) демонтировали первый из таких памятников. Снос проводили ночью, под сильной вооруженной охраной и на машинах с закрытыми номерами (в адрес рабочих поступали угрозы).

Логика тех, кто выступал за снос памятников, ясна: Конфедерация существовала, чтобы сохранить рабство чернокожего населения, и коммеморация военных деятелей КША оскорбительна для потомков рабов и для всех, кто считает рабство морально неприемлемым.

«Это не просто памятники из камня и металла, — объяснял свое решение мэр Нового Орлеана. — Это не просто невинные символы наследия и почитания прошлого. Их целью является намеренное празднование выдуманной и искаженной истории Конфедерации, игнорирующей смерть, рабство и террор — линчевание афроамериканского населения, за которое они выступали».

В Дареме, Северная Каролина, толпа снесла памятник рядовому солдату Конфедерации. Защитники этого действия высказывали довод, что увековечение солдата означает мемориализацию дела, за которое он боролся.

Логика защитников монументов Юга тоже понятна: либералы и левые покушаются на их историческую идентичность, называют героев преступниками и пытаются довоевать Гражданскую. Эти защитники уверены, что памятники конфедератам посвящены «доблести, отваге и преданности солдат, сражавшихся за защиту своего государства. Подавляющее большинство из них были настоящими патриотами, никогда не имели рабов и не воевали за сохранение института рабства. Напротив, они отдали жизни за свое государство, свою землю, свои дома и  свои семьи».

В целом в защиту монументов выступила консервативная часть Америки, южане, — самые традиционные слои общества, среди которых были и откровенные расисты, сторонники «белого превосходства», и более умеренные романтические почитатели южного мифа.

О чем же свидетельствует обострение конфликта по поводу прошлого, случившееся в 2017 году?

[ZHAN]

Посмотрим, есть ли что-то общее в контекстах двух крупнейших конфликтов по поводу памяти, произошедших в недавней американской истории. Исследователи связывают обострение исторических битв вокруг выставки «Энола Гэй» 1995 года с реформированием повестки дня Республиканской партии, которая, потеряв в начале 1990-х контроль над Белым домом и Конгрессом, попыталась мобилизовать консервативный электорат с помощью поворота к истории, укреплявшего патриотически-националистический этос республиканцев.

В свою очередь, победа Дональда Трампа на президентских выборах 2016 года дала надежду тем самым жителям американской глубинки, что тренд на вымывание их идентичности будет развернут вспять. Под этим углом зрения приход Трампа стал реваншем за президентство Обамы. Долгое время считавшие себя притесняемыми находившиеся в глубокой обороне антилиберальные группы американцев решили, что времена наконец изменились. Для многих из них именно миф о Конфедерации является важным символом сопротивления либеральному
федеральному центру.

Теперь уже либералы, увидевшие в приходе Трампа угрозу либеральному порядку, вышли на улицы. Снос памятников деятелям Конфедерации стал одним из способов мобилизовать либеральную часть американского общества, найти новую платформу для усиления деморализованной проигрышем Демократической партии. Для многих — с обеих сторон — происходящая битва за символы стала решающей битвой за Америку.

Мы видим, что американские «войны памяти» обострялись в моменты, когда одна из ведущих партий оказывалась в глубоком кризисе. Атака на инициативы и символы доминирующего подхода к прошлому (на попытку многосторонней оценки атомной бомбардировки Хиросимы в период президентства Билла Клинтона и на памятники Конфедерации во времена Дональда Трампа) является способом мобилизации активистов и создания объединяющей идейной платформы, не связанной с конкретной повесткой дня, которая в такие моменты еще не сформирована.

[ZHAN]

Во времена стабильности, когда долго не меняются доминирующие интерпретации мира (дискурс гегемонии, если использовать терминологию Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф), памятники становятся частью городского пейзажа, архитектурными приметами пространства. Если интерпретации не меняются в течение жизни нескольких поколений, то значительная часть памятников начинает выполнять функцию напоминания о событиях и людях, актуальность которых больше не ощущается обществом. Пользуясь определением Поля Рикёра, это можно назвать «навязанной памятью», в которой доминирующая группа определяет, что надо помнить, а о чем обществу лучше забыть.

Но периодически в ткани исторической реальности случаются разрывы. В революционные эпохи меняются интерпретации и оценки. Что происходит в эти периоды с пространством символов? В зависимости от радикализма новой элиты и ее идей она либо сносит памятники и ставит свои (как вариант, восстанавливает памятники, снесенные в предыдущем цикле), либо устанавливает собственные памятники рядом со старыми.

Памятники, поставленные когда-то для утверждения общественных идей путем прославления людей, олицетворявших эти идеи, теряют свои свойства по мере смены ценностных ориентиров. Эта смена может быть мгновенной, революционной, либо растягиваться на поколения, пока в  какой-то момент молодежь не осознает, что ей далеки идеалы, воплощенные в каменных людях на площадях современных городов.

Каждая революция сопровождалась сносом памятников, поставленных старым режимом. Первым памятником, снесенным когда-то американцами, была конная статуя короля Георга III, установленная в Нью- Йорке в 1770-м; в июле 1776 года ее разрушили жители, вдохновленные публичным чтением только что принятой Декларации независимости, устроенным по указанию генерала Вашингтона.

Богатая революциями история Парижа позапрошлого столетия может быть рассказана как повесть о памятниках.

В годы Французской революции XVIII века в столице уничтожили памятники Бурбонам — основателю династии Генриху IV и Людовику XIV. В эпоху Наполеона в память о победах императора на месте памятника Людовику была установлена Вандомская колонна, увенчанная бронзовой статуей Бонапарта. В 1818 году, во времена Реставрации, эту статую переплавили, вновь отлив из ее металла памятник Генриху  IV. При следующей смене власти, в 1833 году, колонну снова увенчала статуя Бонапарта. Через несколько десятилетий Вандомскую колонну снесла новая революция: 12 апреля 1871 года Парижская коммуна приняла декрет:

Парижская коммуна, считая, что императорская колонна на Вандомской площади является памятником варварству, символом грубой силы и ложной славы, утверждением милитаризма, отрицанием международного права, постоянным оскорблением побежденных со стороны победителей, непрерывным покушением на один из трех великих принципов Французской республики — Братство, постановляет:
Статья первая и единственная — колонна на Вандомской площади будет разрушена.

18 мая 1871 года колонна была повалена на землю при большом стечении народа, а после падения Коммуны восстановлена на прежнем месте.

Революция 1917 года в России сопровождалась демонтажом и разрушением памятников царям и государственным деятелям империи. Были разрушены многочисленные статуи царя-освободителя Александра II, в свое время установленные крестьянскими обществами в знак благодарности; в Киеве монумент Петру Столыпину сначала украсили красным галстуком, потом подвесили на блоках и цепях, очевидно, изображая посмертную казнь, и лишь затем демонтировали.

Этот ряд примеров можно продолжать — и он, вполне вероятно, будет расти в разных странах, в которых происходят революционные перемены.

Победа над ГКЧП была увенчана демонтажем памятника Феликсу Дзержинскому на Лубянской площади 22 августа 1991 года, а обсуждение возможности его возвращения в 2021 году воспринимается как символ реставрации «старого режима».

События Евромайдана ускорили украинский «ленинопад» в 2013–2015 годах.

[ZHAN]

Памятник Владимиру Ленину из карельского кварцита (того же материала, из которого сделан Мавзолей Ленина в Москве) был установлен на бульваре Шевченко напротив Бессарабского рынка в декабре 1946 года. Однако эта статуя работы Сергея Меркурова была создана еще до войны и уже в 1939 году служила экспонатом советского павильона на Всемирной выставке в Нью- Йорке: расположенная рядом с такой же статуей Иосифа Сталина, она встречала входящих в павильон. В советской и постсоветской Украине статуи Ленина входили в перечень памятников национального значения, пока в 2009 году их не исключили из реестра наряду с памятниками прочим лицам, причастным к репрессиям и организации массового голода.

Многие годы у подножия памятника традиционно проходили мероприятия Коммунистической партии Украины.

Вечером 8 декабря 2013 года во время массовых протестов в центре Киева, получивших название «Евромайдан», памятник Ленину был сброшен с постамента и сильно поврежден. Затем его разбили на куски при помощи кувалд. Это событие стало одним из решающих в повороте Евромайдана к радикализации.

Ответственность за снос памятника взяла на себя националистическая партия «Свобода».

Опросы общественного мнения в столице Украины показывали, что две трети горожан не одобряли уничтожения памятника, но с помощью атаки на монумент активисты захватили инициативу. Эта акция помогла радикалам начать определять повестку дня протеста, буквально захватить в нем лидерство, придать ему символическое целеполагание.

В следующие месяцы по центральным и восточным регионам Украины прокатился «ленинопад» (на западе он прошел гораздо раньше), ставший символическим содержанием идейной эволюции государства в условиях кризиса.

Интересно, что «парный» киевскому Ленину памятник Сталину, стоявший в Москве после войны у выставки трофейного вооружения в ЦПКиО и демонтированный в период борьбы с культом личности, сохранился в запасниках и сегодня установлен в московском Парке искусств «Музеон» на Крымской набережной.

[ZHAN]

В контексте политической борьбы ценностью обладает само обращение к символам прошлого: любой снос или установка памятника оказывается в фокусе внимания общества и помогает политикам перехватить инициативу и начать диктовать порядок действий. Для мобилизации сторонников политику необходимо организовать и возглавить коллективное выступление, способное привлечь большое количество людей. При этом для начала процесса поддержка большинства не является критически важной. Действие, направленное на символ, способно пробуждать эмоции и при «попадании в нерв» легко создает волну сочувствия и подражания, при этом не переходя грань физического насилия, неприемлемого для большинства людей в современных обществах. Именно поэтому в августе 1991 года митингующие в Москве снесли памятник Дзержинскому, но не стали штурмовать здание КГБ СССР.

В  периоды массовой протестной активности указание на понятную символически нагруженную и близкую цель создает коллективное действие, в свою очередь формирующее из толпы политическую силу. Важным элементом этого процесса является переопределение символического значения памятника. Так, памятник Ленину, традиционно рассматривавшийся как символ коммунистической идеи и Советского государства, в Украине был переосмыслен как «символ империи, символ тирании, символ оккупации». Развернувшийся в стране «ленинопад» (начиная с декабря 2013 года было демонтировано более тысячи памятников Ленину) развивался и в рамках декоммунизации, и как борьба с наследием «российской оккупации».

Защитники памятников в подобных случаях (в Украине — местные коммунисты) оказываются скомпрометированы как поддерживающие идею, за которую на самом деле не вступались.

Во время таких вспышек активизма символическая мишень наделяется свойствами, которые выходят за рамки замысла ее создателей. Так, памятники солдатам и деятелям Конфедерации могли иметь для значительной части населения положительные коннотации, однако атакующие дискурсивно наделяли памятник исключительно негативным смыслом и сносили его как воплощение этого смысла.

Показательно, что одним из главных аргументов сторонников сноса памятников стал тот факт, что особенно много их было установлено в период усиления сегрегации около 1910 года и битв против нее в 1960-е, что, по их мнению, является доказательством расистского характера всей коммеморации Юга.

Альтернативное объяснение — например, юбилейные даты, 50-летие и 100-летие событий, — редко упоминалось в ходе этой полной эмоций кампании.

Переосмысление символического значения памятников происходит с разных сторон. Даже те памятники, которые были поставлены в память о погибших южанах, за прошедшие десятилетия использовались белыми расистами и теперь символически связаны не только с намерениями их создателей, но и с последующим переосмыслением их содержания.

В 2017 году куратор Смитсоновского музея американского искусства Элеанор Харви осторожно заметила: «Если белые националисты и неонацисты теперь объявляют [эти памятники] частью своего наследия,
они присваивают эти образы и эти статуи так, что становится невозможно сделать их снова нейтральными».

В этой многозначности символов россияне могут узнать собственные споры вокруг портретов и памятников Сталину.

То, что для многих россиян (вероятно, для большинства) является символом репрессий и жестокости политического режима, для других символизирует нечто иное: могущество страны, быстрое развитие, альтернативу современному государству, которое воспринимается как коррумпированное. Лидер псковского отделения партии «Яблоко» Лев Шлосберг рассказывал о своем разговоре с людьми, назвавшими себя сталинистами, которые сообщили, что поддерживают его деятельность — ведь он «тоже за справедливость». Этот пример показывает, что сталинизм в России не обязательно связан с одобрением репрессий, хотя и воспринимается как таковой. Портрет Сталина в руках пожилого человека (как когда-то на ветровом стекле грузовика) является в этом смысле функциональным эквивалентом флага Конфедерации в руках современного американца.

[ZHAN]

Параллельно с  американской историей борьбы с памятниками деятелям Конфедерации подобные события развернулись и в Южной Африке, перекинувшись оттуда в Великобританию. В марте 2015 года студенты Кейптаунского университета потребовали снести памятник Сесилю Родсу, британскому колониальному деятелю, руководителю Капской колонии в конце XIX века, магнату, благотворителю и основателю университета.

Ранее против этой статуи, установленной в 1934 году, выступали студенты-буры (потомки голландских переселенцев), видевшие в Родсе символ ненавистного им британского господства, но в 2015 году инициативу проявили студенты-африканцы.

В ходе протестов активисты захватили административное здание университета и добились решения о сносе памятника Родсу. Уже 9 апреля 2015 года его демонтировали. События в Кейптауне подняли по всей стране волну протестов с требованиями «деколонизации образования». Статуи белым колонизаторам и деятелям образования стали центром атак, но основная цель движения «Родс должен пасть» (Rhodes Must Fall) была вскоре переформулирована как ликвидация «белого превосходства» (supremacy) в области образования.

Уже летом 2015 года движение «Родс должен пасть» достигло Великобритании. Часть студентов Оксфордского университета потребовала удалить статую Сесиля Родса с фасада колледжа Ориел и дать оценку связи университета с колониальным прошлым страны. В своем завещании Родс оставил университету стипендии своего имени, по которым ежегодно в Оксфорд приезжают сто студентов из-за рубежа. Среди стипендиатов были, например, будущий президент США Билл Клинтон и его друг и советник по российским делам Строуб Тэлботт, будущие главы государств и правительств Канады, Австралии, Пакистана, Мальты, Ямайки, видные деятели науки и культуры разных стран. В 2015 году движение не добилось успеха, а опрос, проведенный в 2016-м, показал, что 59 % жителей Великобритании не хотят удаления статуи Родса в Оксфорде (причем 44 % заявили, что «надо гордиться британским колониализмом»), но протесты Black Lives Matter в 2020 году вновь привлекли к вопросу общественное внимание. Летом 2020 года колледж создал комиссию для принятия решения об удалении статуи.

Родс оставил о себе разную память в Оксфорде, в Кейптауне и в  когда-то носившей его имя («Родезия») Зимбабве, но чем значительнее заслуги противоречивой личности, тем больше внимания привлекает активистская волна, связывающая коммеморацию с неприглядными сторонами ее наследия.

[ZHAN]

Неожиданным и болезненным для многих американцев стало переосмысление американским обществом роли Христофора Колумба. Открытие Америки, в соответствии с современными представлениями, несло коренным жителям Нового Света уничтожение, покорение, вытеснение и нищету, и празднование традиционного Дня Колумба, как и монументальная коммеморация первооткрывателя, на глазах становится неприемлемым.

Еще в начале нынешнего века опросы показывали, что подавляющее большинство американцев, включая коренных жителей (индейцев), разделяли традиционный взгляд на Колумба как на первооткрывателя Америки, в то время как активисты индейского движения, а также университетские учебники уже изменили свои оценки и сосредоточились на анализе проблем, которые принесло коренному населению Америки прибытие Колумба.

Однако День Колумба в США был не только празднованием духа первооткрывательства, важной части американской системы ценностей, но традиционно еще и центральным праздником итальянской общины. Итало-американцы видели в великом путешественнике, первым достигшем Американского континента, своего предшественника, а праздник использовали, как повод для самопрезентации и утверждения своей идентичности (как, например, ирландцы празднуют День святого Патрика). Борьба с чествованием Колумба создала новый конфликт между этническими группами в США.

Тем не менее именно статуи Христофора Колумба оказались среди главных объектов новой атаки на памятники, последовавшей за убийством полицейскими при задержании афроамериканца Джорджа Флойда в мае 2020 года. В разных городах США летом 2020 года были демонтированы властями или разрушены протестующими десятки памятников деятелям конфедерации — и 35 статуй Христофора Колумба.

Расширение списка мишеней протеста с памятников Конфедерации до Колумба и других деятелей прошлого (пострадали даже несколько памятников Аврааму Линкольну) отражает не только радикализацию активистов, но и появление у них более широкой цели — ревизии американской истории.

Специально созданная при мэре округа Колумбия (то есть города Вашингтона) комиссия осенью 2020 года рекомендовала удалить или переименовать памятники 153 знаменитым американцам, чьи имена были связаны с рабовладением, включая Томаса Джефферсона, Бенджамина Франклина и самого Джорджа Вашингтона, либо другим способом обозначить неприемлемость их чествования.

И здесь перед американцами встает вопрос: чем будут заменены эти памятники, что придет им на смену?

В начале конфликта казалось, что одним из решений станет замена статуй Роберта Э. Ли на памятники Аврааму Линкольну, но в 2020 году статуи Линкольна тоже пострадали — в нескольких городах протестующие возмущались, что в скульптурных композициях его фигура возвышается над изображением освобожденных рабов, а в Портленде, штат Орегон, статую измазали красной краской и повалили, написав на постаменте «Дакота 38» в память о 38 индейцах, повешенных с согласия Линкольна за участие в конфликте с белыми поселенцами в Миннесоте.

Было и другое предложение — установить памятники афроамериканцам, боровшимся против рабства (черным аболиционистам, таким как Фредерик Дуглас и Гарриет Табмен, или солдатам армии Севера времен Гражданской войны).

Третьим вариантом была идея заменить памятники Роберту Э. Ли монументами деятелей черного движения 1960-х: «Почему через 50 лет после убийства Мартина Лютера Кинга на Старом Юге нет ни одной его статуи? Почему ни один город или штат не установил его 15-футовую статую на 50-футовом пьедестале в центре города?»

Помимо Кинга активисты используют изображения Малкольма Экса, лидера афроамериканской мусульманской общины 1960-х, или основателя партии «Черных пантер» Хьюи Перси Ньютона.

Нетрудно понять, что эти предложения рождены разными представлениями об американской истории и о современном американском обществе.

В логике протеста замена Ли на Линкольна выглядит как сохранение «истории белых людей», в которой черные американцы остаются жертвами и получают свободу из чужих рук. Установка памятников черным аболиционистам означает признание афроамериканской субъектности, но оставляет за Гражданской войной (главную роль в которой играли все же белые) статус центрального события американской истории. А вот возведение памятников деятелям Движения за гражданские права середины XX века не только переносит осевое событие американской истории на сто лет вперед, но и означает признание того, что история США принадлежит не только белым американцам — афроамериканцы также имеют на нее право.

Другие обсуждаемые варианты — реконтекстуализация памятников (дополнение существующих монументов текстами или дополнительными скульптурными или архитектурными элементами, меняющими их восприятие), ротация памятников на неизменном постаменте.

Американская историческая ассоциация рекомендовала относиться к удаляемым памятникам всего лишь как к историческим документам и предлагала создать отдельный парк удаленных скульптур наподобие будапештского парка «Мементо», где собраны монументы социалистической эпохи.

Замена исторических символов коснулась и американских денег. Несколько лет в США идет упорная борьба за размещение изображения афроамериканки на банкноте. В том же 2015 году, когда началось движение за удаление символов Конфедерации из публичных пространств, американцы озаботились и отсутствием женщин на своих бумажных деньгах. Опрос, кого бы граждане хотели увидеть на банкнотах в первую очередь, привел к победе той же черной аболиционистки Гарриет Табмен, и тогдашний министр финансов объявил, что вскоре она займет на  10-долларовой купюре место Александра Гамильтона.

Однако случилась незадача: в том же году чрезвычайно популярным стал мюзикл «Гамильтон» (до сих пор бьющий рекорды популярности). Тогда министр финансов объявил, что Гамильтона пока трогать не будут, а Табмен появится на 20-долларовой купюре вместо Эндрю Джексона. Объявили и дату — к 2020  году. Но снова случилась незадача: в 2016  году президентом США избрали Дональда Трампа, которого многие сравнивали с Эндрю Джексоном. Он вернул портрет Джексона в Овальный кабинет, а новый министр финансов заявил, что люди привыкли к изображению на купюрах, а Табмен, безусловно заслуживающая помещения на деньги, может в будущем попасть на  какую-нибудь другую банкноту. Это заявление, правда, вызвало нешуточный скандал, и министр вскоре изменил позицию, заявив, что планы размещения Табмен на 20 долларах (с переносом Эндрю Джексона на оборотную сторону купюры) остаются в силе, но «по техническим причинам» не могут быть выполнены ранее 2026 или 2028 года.

Однако смена президента помогла и здесь: уже на пятый день президентства Байдена его пресс-секретарь Джен Псаки объявила, что администрация ускорит замену изображения Джексона на Табмен на 20-долларовой купюре.

Смена памятников как замена одного насыщенного символического пространства на другое имеет параллели и в российском опыте.

[ZHAN]

Каждый революционный режим стремится увековечить свои идеалы в памятниках, заменяя пантеон героев прошлого на новый с целью воспитания масс в революционном духе.

По свидетельству современников, основатель Советского государства В. И. Ленин ссылался на описание «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы, готовя свой «план монументальной пропаганды». Декрет «О памятниках Республики» от 12 апреля 1918 года предписывал избавиться от монументов, «воздвигнутых в честь царей и их слуг», а летом того же года Совнарком утвердил «Список лиц, коим предложено поставить монументы в г. Москве и других городах Рос. Соц. Фед. Сов. Республики», состоящий из 66 имен. Почти половину списка (31 имя) составили революционеры, начиная со Спартака, Тиберия Гракха и Брута. Также в него попали писатели и поэты, философы и ученые, художники, композиторы и артисты. На установленном в честь 300-летия Дома Романовых в московском Александровском саду обелиске имена царей были заменены на список революционеров.

Постепенно памятники революционерам заполонили улицы и площади советских городов. После Великой Отечественной войны, и особенно с середины 1960-х, к этим памятникам добавились военные мемориалы.

Процесс десталинизации, начатый на XX съезде КПСС докладом Хрущева «О  культе личности», включал в  себя не только вынос тела Сталина из мавзолея, переименование городов и улиц, но и демонтаж многочисленных памятников Сталину, развернувшийся в начале 1960-х.

С 1932 года у первого шлюза Волго- Донского канала имени Ленина на южной окраине Сталинграда стоял на 30-метровом постаменте самый высокий в мире памятник Сталину — бронзовая статуя высотой 24 метра работы скульптора Евгения Вучетича. Вскоре после переименования города в Волгоград в 1961 году памятник демонтировали, а постамент сохранился и оставался пустым более 10 лет. Наконец, Министерство культуры приняло решение использовать постамент для памятника Ленину, также заказанного Вучетичу. 27-метровая статуя Ленина из напряженного железобетона появилась на этом месте в 1973 году, и он снова оказался самым большим в мире памятником реальному человеку.

Данный случай — один из примеров сложности осуществления мемориального переворота внутри не меняющейся в целом исторической политики: удаление одной из фигур не открывало возможности включения кого-то нового, результатом становилось умножение памятников Ленину — главному сохранившемуся авторитету.

Пространство городов имеет разную символическую ценность: чем ближе к центру, особенно в столице, тем больше внимания его наполнению уделяют политики. В Будапеште в  1996  году установили на площади рядом с парламентом памятник Имре Надю, руководителю венгерского правительства периода восстания 1956 года, казненному после его подавления, а в 2018 году его перенесли на несколько кварталов дальше. Это решение связывают с тем, что у власти в стране находятся правые силы, для которых Надь — неприемлемая фигура: коммунист, хоть и вставший в  1956 году на сторону народа.

Спустя столетие новое российское руководство вернуло Александровскому саду в Москве его монархическое содержание: обелиск вновь стал напоминать о юбилее императорской династии, неподалеку появились памятники патриарху Гермогену (одному из патриотических героев времен Смуты) и Александру I, а совсем рядом — монумент великому князю Владимиру. В результате после реконструкции Александровского сада вокруг Кремля образовалась зона монархических монументов, в свою очередь окруженная артефактами советской эпохи.

Ситуация с памятниками, сложившаяся в современной России, служит иллюстрацией отсутствия консенсуса в обществе по поводу оценки прошлого. В стране сохранилось огромное количество памятников Ленину и другим революционерам, однако их уже практически нет в центре Москвы ближе Октябрьской площади. В разных городах страны поставлены памятники деятелям белого движения, например адмиралу Александру Колчаку или генералу Сергею Маркову. Орловские власти осенью 2016 года установили памятник Ивану Грозному, очевидно, вкладывая в коммеморацию кровавого царя содержание, отличное от привычного.

Если в США на протяжении полутора веков поддерживалось территориальное разделение между Севером, где стояли памятники Линкольну, и Югом, сохранявшим памятники Роберту Э. Ли, то в России пространства разных коммеморативных систем перемешаны. В Санкт-Петербурге неподалеку от памятников царям висят мемориальные знаки в честь убивавших царей революционеров. Так, на  11-й линии Васильевского острова табличка напоминает о «подпольной динамитной мастерской партии “Народная Воля”», едва ли не являясь примером преследуемого законом в современной России «оправдания терроризма».

Более четверти века, прошедшие после распада Советского Союза и исчезновения государственной идеологии, не привели мемориальный ландшафт к единству. Его нынешнее состояние является хорошей демонстрацией отсутствия единообразия в подходе к прошлому страны и, соответственно, невозможности употребления событий прошлого в качестве одинаково понятного всем россиянам «языкового кода».

В период между концом советской власти и возвращением монархических памятников Александровский сад был украшен скульптурами работы Зураба Церетели на тему русских сказок. Царевна-лягушка и Аленушка воплощали попытку деидеологизации «монументальной пропаганды». Таким образом власть 1990-х пыталась заменить исторический миф государства сказочным мифом русского прошлого.