История Сирии

[ZHAN]

Расширение Парфянской империи в регионе Евфрата в середине II века до н. э. создало новую ситуацию на Ближнем Востоке. Такое же следствие имела и аннексия Сирии Римом примерно три четверти века спустя. Пальмира оказалась между этими двумя мировыми империями. Изолированное положение в самом сердце пустыни делало ее недоступным для римских легионов и парфянской конницы. Ее купцы наживались на ее уникальной позиции в качестве основной стоянки на пересечении дорог через пустыню с севера на юг и с востока на запад. Политики ловко использовали ее стратегическое положение между двумя великими державами-соперницами и, поддерживая то Рим, то Парфию, сохраняли равновесие сил и извлекали выгоду из нейтралитета. Настраивая одного противника против другого, они сохраняли независимость своего города в качестве буферного государства.


Пальмирские вожди заручились у шейхов пустыни обещанием не нападать на караваны; проводники вели эти караваны по бесплодной земле; конные лучники защищали их от набегов бедуинов; и город взимал большие пошлины с каждого товара, проходившего через его ворота. Среди них были некоторые предметы первой необходимости и множество товаров, считавшихся в то время предметами роскоши. Они не сильно отличались от тех, что шли через Петру: шерсть, пурпур, шелк, стекло, духи, ароматические вещества, оливковое масло, сушеный инжир, орехи, сыр и вино. Фрагменты китайского шелка найдены в гробнице 83 года н. э. Через пальмирцев проходила большая часть средиземноморской торговли с Персией, Индией и Китаем.

О глубоком уважении к торговому люду говорят надписи середины III века н. э., они гласят, что «народный совет» решил поставить статуи «начальника каравана» и «начальника рынка».

Наряду с торговлей процветало и местное производство. Надпись 258 года н. э. доказывает существование влиятельной «гильдии кузнецов, работавших с золотом и серебром». О том, что Пальмира не забывала и о сельском хозяйстве, указывает недавно обнаруженная при раскопках насыпь длиной в четверть мили (400 м) между двумя холмами для сбора воды для орошения. Благодаря этому Пальмира превратилась в один из богатейших городов Ближнего Востока.

Постепенно ее глинобитные хижины сменились домами из известняка. В городе выложили широкие улицы, из них главная вела к святилищу Бела. Вдоль улиц возвели колоннады, и Пальмира приобрела вид процветающего греко-римского города с агорой и театром. Ее богатства оказалось достаточно, чтобы возбудить алчность Марка Антония, который в 41 году до н. э. приказал атаковать его конницей. Пальмирцы просто покинули свой город и бежали за Евфрат, прихватив свои ценности. Это был первый зафиксированный в истории контакт между Римом и Пальмирой.

Городу в пустыне было нелегко сохранить полную независимость перед лицом растущей мощи западной империи. К началу новой эры Пальмира, по всей вероятности, признала верховную власть Рима, если судить по имперским декретам 17–19 годов н. э., изданным при Тиберии относительно пошлин, однако все же не утратила самостоятельности. Примерно в то же время в городе, видимо, постоянно проживал представитель Рима, а один из его граждан по имени Александрос отправился с заданием от римлян к Сампсигераму в Химс. Траян включил ее в состав провинции, созданной в 106 году, а Адриан, побывав в ней в 130 году, даровал ей как римскому вассалу имя Адриана Пальмира. Зависимые от Пальмиры города также стали вассалами Рима. В начале III века Пальмира получила права колонии от Септимия Севера или другого императора сирийский династии. На монетах Каракаллы город именуется колонией. Как таковая она освобождалась от таможенного сбора.

Для Северов было естественно благоволить к Пальмире. Панели, когда-то украшенные изображениями Юлии Месы и других членов семейства, были найдены при раскопках 1939 года. В качестве вассалов Рима Пальмира с ее сателлитами вошли в новый период процветания, который продлился более полутора столетий. Римские дороги соединили Пальмиру с Дамаском, столицей внутренней Сирии, с городами на Евфрате и крепостями, защищавшими пограничные валы. Недавние съемки с воздуха показали остатки таких фортов по всей Сирии и Трансиордании от Тигра до самого Красного моря. Видные граждане Пальмиры стали добавлять к своим именам римские. Даже сам город взял себе новое название. У одной семьи перед семитским именем шло римское Септимий, это указывает на то, что они получили гражданство при Севере и, вероятно, в награду за службу в борьбе с парфянами.

Первой из зависимых от Пальмиры городов шла Дура-Европос. Этот город использовался в качестве крепости для защиты растущей торговли Пальмиры. Там были найдены остатки фресок с изображением пальмирских солдат.

Другим важным приобретением Пальмиры была Ресафа, позднее переименованная в Сергиополь в честь родившегося там святого Сергия. Сергий был солдатом, претерпевшим мученичество в 305 году в правление Диоклетиана, и в течение долгого времени оставался самым любимым святым Сирийской церкви, а его родина привлекала множество паломников и получила свой патриарший престол. Как Расаппа этот город упоминается в ассирийской надписи конца IX века до н. э. и соответствует Рецефу («тлеющий уголь»), разрушенному Синахерибом. Этому городу, который арабы назвали Эр-Русафа, суждено было сыграть более важную роль в качестве любимой летней резиденции халифов-Омейядов.

Упомянутое семейство с приставкой Септимий к имени в середине III века заняло в Пальмире господствующее положение. На памятнике, воздвигнутом в 251 году в честь его главы Септимия Гайрана, сына Одената, он называется «достославным сенатором и вождем [ras] Тадмора». По-видимому, он первым из пальмирцев прибавил титул вождя к своему римскому званию сенатора. Его отец фигурирует в надписях просто как сенатор, это звание, вероятно, даровали ему, когда в 230 или 231 году Александр Север посетил Пальмиру в связи с персидскими войнами. Этот Гайран, скорее всего, был отцом знаменитого Одената (ср. араб. udhaynah, «маленькое ухо»). Судя по личным именам, род происходил из арабов. Греческий историк называет этого Одената «правителем сарацин» [Прокопий. Кн. II, гл. 5, § 6]. Члены этого рода взяли на себя функцию исполнительной ветви власти, принадлежавшей народному совету. Этот совет чествовал заслуженных горожан.

Только во времена Гайрана Пальмира стала играть заметную роль в международных делах. К тому времени на смену старой парфянской династии пришла новая и энергичная. Это были Сасаниды, продержавшиеся у власти с 227 года н. э. до подъема ислама. В 260 году армия Сасанидов под командованием Шапура I прославилась тем, что нанесла столь позорное поражение римским легионам в районе Эдессы, что сам император Валериан попал в руки врагов. Двумя годами раньше Валериан пожаловал Оденату звание консула. Впоследствии персы двинулись на север Сирии и разграбили Антиохию и другие города. В это время Оденат пришел на помощь Валериану с многочисленным войском сирийцев и арабов. Он разгромил персов на берегу Евфрата, преследовал их до самых стен их столицы Персеполя и захватил часть царского гарема, хотя не смог вернуть из плена императора. Валериан умер в неволе, из его кожи сделали чучело и выставили в одном из храмов.

За свою верность новому императору Галлиену пальмирский вождь получил награду в 262 году, когда Оденату был пожалован титул dux Orientis, что сделало его своего рода вице-императором восточной части империи. В то время империя ослабела, ее охватили беспорядки, и варвары атаковали ее со всех сторон как в Европе, так и в Азии. В зените своего успеха Оденат был убит вместе со своим наследником при загадочных обстоятельствах (в 266 или 267 году) на празднике в Химсе. В заговоре, возможно составленном по наущению Рима, был замешан его родной племянник. Будучи человеком выносливым и крепким, Оденат благополучно переносил лишения и преуспел в тех забавах и добродетелях, которые высоко ценили арабы. Его щедрость проявлялась в изысканных и поражающих воображение пирах, в том, что он спонсировал религиозные торжества и жаловал масла для общественных бань.

Однако как историческую фигуру его совершенно затмила честолюбивая и красивая вдова Зенобия, правившая после него от имени своего младшего сына Вабаллата («дар Аллат», в переводе Афинодор). Зенобия, Бат-Заббай из пальмирских надписей («дочь дара»), полулегендарная аз-Забба из арабских источников, походила на своего мужа тем, что была крепко сбита, но проворна, любила охоту и верховую езду. Брюнетка с жемчужными зубами и большими блестящими глазами, она держала себя с царственным достоинством и блеском в окружении своего великолепного двора, устроенного на манер двора Хосрова. Свита встречала ее по-персидски, простираясь ниц. По торжественным случаям она облачалась в пурпурную мантию с каймой из драгоценных камней, которая застегивалась пряжкой на талии, и одну руку оставляла обнаженной до плеча. Надев шлем, она ездила на колеснице, сверкающей самоцветами. Она утверждала, что происходит от египетской царицы Клеопатры, поддерживала изучение греческого языка и сама говорила на арамейском, греческом и немного на латыни. Она даже составила историю Востока. Главным интеллектуальным украшением ее двора был философ Лонгин.

Но Зенобия оказалась куда более амбициозной и эффективной правительницей, чем Клеопатра. Под ее руководством Пальмирское государство расширилось до настоящей империи, простираясь на Сирию, часть Малой Азии и Северную Аравию. В 270 году ее полководец Забда во главе 70-тысячного войска вошел в Египет, сверг узурпатора и поставил гарнизон в Александрии. Там же впервые были отчеканены монеты с изображением головы Вабаллата рядом с головой Аврелиана. В следующем году (271) александрийские монеты были выпущены уже без Аврелиана.

К тому времени Зенобия решила, что уже достаточно сильна, чтобы объявить своего сына полностью независимым. Он принял титул «царь царей». На александрийских и антиохийских монетах он также именуется Августом, а она – Августой. На сирийских дорожных вехах значатся имена императора и Зенобии Августы. На высокой колонне большой колоннады в Пальмире в августе 271 года установили статую царицы, и там еще можно разобрать надписи на греческом и пальмирском языках:

«Госпоже Септимии Зенобии, прославленной и благочестивой царице, сиятельному Септимию Забду, главнокомандующему, и Заббаю, коменданту города, поставлено в августе 582 года» [Эры Селевкидов, начавшейся 1 октября 312 года до н. э.].

Рядом стояла другая статуя, на которой была выбита только пальмирская надпись:

«Статуя Септимия Одената, царя царей и восстановителя всего Востока, воздвигнутая их владыке сиятельными главнокомандующим Забдой и Заббаем, командующим армии Тадмора, в августе 582 года».

Предвидя враждебные действия со стороны Рима, два пальмирских военачальника Забда и Заббай двинулись вглубь Малой Азии. Они разместили гарнизоны на западе вплоть до Анкиры (Анкара); даже Халкидон напротив Византия почувствовал присутствие их войск. Так царица пустыни старалась, хоть и безуспешно, выкроить себе и своему сыну империю за счет Рима, которая на четыре столетия предвосхитила создание империи Омейядов.

В конце концов римский император встряхнулся и взялся за дело. Это был Аврелиан (270–275), который своей мощной рукой восстановил порядок в империи после периода беспорядков, отмеченного вторжениями франков, алеманов и готов, а также персов. В начале 272 года Аврелиан разобрался с пальмирскими гарнизонами в Малой Азии, а затем двинулся в Сирию. Антиохия, которая вместе с Селевкией была на стороне римлян, не оказала особого противодействия; Химс, жители которого завидовали Пальмире из-за ее первенства, был взят после некоторого сопротивления. Войска Зенобии и Забды, чья тяжелая конница не умела одолеть легкую кавалерию и пехоту Аврелиана, отступили в Пальмиру. Теперь перед захватчиками открылся путь в столицу через пустыню. Аврелиан задержался в Химсе, чтобы поставить новые святилища бога солнца Элагабала, а по возвращении в Рим построил для него особый храм, где ему служили по сирийским обрядам.

Аврелиан осадил Пальмиру. Его войска получили подкрепления от египтян, а Зенобии не помогла даже Персия. Осаждавших осыпали градом камней, дротиков и подожженных снарядов. Сначала царица отвергла мягкие условия капитуляции, которые предлагал ей Аврелиан, но затем поняла, что битва уже проиграна, и ночью бежала на верблюде. Преследователи на конях настигли ее при попытке перейти Евфрат. Ее сын уже пал, защищая свой город. Пальмире ничего не оставалось, как сдаться. Захватчики забрали ее богатые ткани и драгоценные украшения, часть которых пошла на отделку нового храма солнца в Риме. Жители понесли наказание: на них возложили штраф и поставили над ними римского губернатора с отрядом лучников.

В Химсе наряду с другими царскими советниками Лонгин расплатился собственной жизнью за то, что поощрял царицу в ее желании снять с себя римскую опеку. Дойдя до Геллеспонта на обратном пути (конец 272 г.), Аврелиан услышал о новом восстании в Пальмире, в ходе которого мятежники убили его губернатора и расправились с гарнизоном. Он живо развернулся, застал город врасплох, разрушил его и предал мечу жителей, пощадив только храм Бела. Зенобию увезли в Рим с одним сыном. Нагруженную драгоценностями и ведомую золотыми цепями, ее заставили украсить триумфальное вступление Аврелиана в его столицу в 274 году. Ей подарили виллу недалеко от Ибура (Тиволи), где она провела оставшиеся годы своей жизни. Здесь она снова вышла замуж, вероятно за римлянина, и оставила детей.

Пальмира отошла на задний план, за исключением коротких периодов возрождения при Диоклетиане (284–305) и Юстиниане (527–565), и постепенно канула в безвестность; хотя еще изредка встречаются упоминания о ее епископах, но, когда ее жители выпустили из рук контроль над пустыней, пустыня одолела их. Так бывало всегда. В наше время все население поместилось внутри развалин старого храма, призрака его древней славы, с видом на величественные руины дома их предков. В 1929 году французы заставили людей покинуть это место и построить деревню за его пределами. Кроме того, там появились военный аэродром и казармы для мехаристов (верблюжьего корпуса).

Остатки Пальмиры сегодня считаются самым грандиозным зрелищем в пустыне. Они привлекают и зачаровывают любителей старины со всего мира. Храм Бела, стоящий на приподнятой террасе, превратился в своеобразный музей. В нем обнаружены изображения женщин в чадрах, участвующих в религиозном обряде. Перед храмом возвышалась монументальная арка, от которой открывался вид на большую колоннаду. Эта аллея колонн длиной 1240 ярдов (1134 м) главной осью пролегала через весь город, от нее отходили второстепенные улицы. Из 375 или более колонн, каждая высотой 55 футов (17 м), около 150 уцелели полностью или частично. Большинство из них вытесано из розово-белого известняка и имеют коринфские капители, несколько – из гранита с голубыми крапинками, что указывает на их египетское происхождение (из Асуана). К колоннам крепились консоли со статуями в честь уважаемых граждан, что является особенностью пальмирской архитектуры. Бюсты в Пальмире, как правило, стоят анфас, а не в профиль, с широко открытыми глазами и надписью над плечом. Царские особы и аристократия изображены в греческих одеждах, простолюдины – в парфянских. Среди фигур найден виночерпий в парфянском костюме и некто в римской тоге.

[ZHAN]

Особенно примечательны гробницы, или «дома вечности», если воспользоваться пальмирским выражением. Они возвышаются за городом, словно высокие многоэтажные башни, украшенные изнутри цветной росписью и скульптурными портретами покойных. В Дура-Европос также есть несколько погребальных башен.

Фрески Пальмиры и Дура-Европос представляют особую важность для истории искусства. Они перекидывают мост от древнесемитского искусства Ассиро-Вавилонии и Финикии к раннехристианскому. По ним можно проследить зарождение восточных влияний в греко-римской живописи, что подготовило почву для возникновения византийского искусства.

Пальмирская культура была своеобразной смесью сирийских, греческих и персидских элементов. Впервые ее заселили, вне всяких сомнений, арабские племена, которые в речи и письме использовали господствовавший арамейский язык. Основная часть жителей оставались арабами, хотя и смешались с арамеями. Местные надписи датируются не ранее чем 9 годом до н. э., когда город стоял на пути к тому, чтобы превратиться в важнейший центр торговли. Пальмирское письмо, выросшее из скорописи арамеоязычного народа селевкидской Сирии I века до н. э., не претерпело каких-либо радикальных изменений. Ораторы выступали перед публикой как по-гречески, так и по-арамейски. Дублирование на греческом облегчало чтение на арамейском. Пальмира подарила одну надпись Венгрии, а другую – Великобритании. Британскую надпись оставил некий пальмирец, который женился на жительнице Британских островов и сделал ее портрет. Лучники из Пальмиры воевали в римских войсках даже в таких отдаленных местах, как Марокко и Великобритания.

Диалект, на котором говорили пальмирцы, относился скорее к западноарамейскому, чем восточноарамейскому (эдесскому). Он был практически тем же, на котором говорили в Сирии, Набатее и Египте, и не отличался от того, на котором проповедовал Христос. Культурный класс, разумеется, говорил по-гречески, как и по-арамейски. По-видимому, купцы понимали еще и арабский язык, а для некоторых пальмирцев он был родным.

Кроме Дионисия Кассия Лонгина (213–273), Пальмира не могла похвастаться ни одним представителем высокого интеллектуального уровня. Вероятно, уроженец Химса, Лонгин учился сначала в Александрии, затем в Афинах, где его наставником был знаменитый Порфирий. Его мать была сирийкой, и он владел сирийским языком. Современником Лонгина был Эмилий из Апамеи. В эпоху риторов-пустозвонов и изощренных софистов этот пальмирский философ возвышается одинокой фигурой. Его познания были настолько обширны, что современник назвал его «живой библиотекой и ходячим музеем». Именно Лонгин преподавал Зенобии греческую литературу, а затем стал ее советником. К сожалению, сохранились лишь фрагменты и цитаты из его произведений. [Тождествен ли Лонгин, автор трактата «О возвышенном», который до сих пор изучается в английских университетах, этому Лонгину, на этот вопрос по сей день нет точного ответа]. Из них следует, что он оставался язычником, хотя и не был враждебен иудаизму или христианству. Казнь по приказу Аврелиана он встретил с твердостью и бодростью, достойными Сократа.

Пальмирский пантеон включал в себя целый ассортимент божеств из Сирии, Аравии, Персии и Вавилона, причем некоторые из них имели дополнительные латинские имена. По существу, это была та же религия, что и в Северной Сирии и Сирийской пустыне. Главную роль играл Бел. Это был не вполне солярный, а скорее космический бог вавилонского происхождения и соответствовал Мардуку. Он руководил судьбами людей и заведовал небесными богами. Ему был посвящен великий храм. Позднее его отождествляли с Зевсом.

Другой храм в Пальмире был посвящен Баалшамину («хозяин небес»). У него, как и у Бела, был храм в Дура-Европос, где он упоминается в вотивной надписи 32 года н. э.

В Пальмире найдено несколько алтарей, посвященных Шамашу (Самас, «солнце»). Это солнечное божество иногда изображается с одной стороны от Бела, а лунное божество – с другой. Бога луны звали Аглибол («теленок Бола»). В некоторых случаях он изображался с полумесяцем на плечах. Ярхибол, судя по первой части его имени, тоже должен быть богом луны; однако он занимался пророчествами и соответствовал Аполлону. Малакбел («ангел Бела») был богом-посланцем, аналогичным Гермесу.

Обнаружен любопытный алтарь, посвященный безымянному богу, доброму и сострадательному.

Среди надписей есть несколько религиозных посвящений Арсу и Азизу, имена которых указывают на аравийское происхождение. Их называют «добрыми и воздающими богами». Азизу также поклонялись в Эдессе и Авране, стране Гассанидов. Аллат, чье имя входило в имя последнего пальмирского царя, была главной аравийской богиней. Ей также поклонялись в землях Гассанидов.

Также в пантеон Пальмиры входила богиня Атарате (Атаргатис, арамейская богиня, главный центр культа которой находился в Иераполе).

Некий набатей воздвиг в Пальмире алтарь в 132 году, посвященный набатейскому божеству Шай-аль-Кауму («тот, кто сопровождает, защищает народ»), очевидно, особый покровитель караванов. Он также именуется «тем, кто не пьет вина».

Примерно в то же время, когда Пальмирское государство прекратило существование, южноаравийское племя, как гласит предание, прокладывало себе путь в Авран. Это были Бану Гассан («сыны Гассана»), чей уход из Йемена объясняли прорывом марибской плотины. В Авране они столкнулись с переселенцами из Аравии, которые прибыли туда раньше, даджаимами из племени Салих, и сменили их в качестве хозяев этой земли при верховной власти римлян. В течение IV века Гассаниды обратились в христианство. Основателем их династии был некий Джафна ибн Амр Музайкия, годы жизни которого неизвестны. На самом деле вся история династии Джафнидов неясна. В арабских хрониках число правителей колеблется от одиннадцати до тридцати двух; в византийских летописях главное внимание уделяется их связям с Константинополем. Достаточно хорошо известны только пять последних, правление которых охватывает век, предшествующий рождению ислама.

Первым и величайшим среди них был аль-Харис ибн Джабала [иногда его называют аль-Харис II, дабы отличить от деда аль-Хариса ибн Салабы, внука Джафны. Арабские историки именуют его аль-Арадж (Хромец)] (ок. 529–569), который впервые выходит на историческую сцену в 528 году в войне с Лахмидом аль-Мунзиром III [Аламундар у греческих историков, например у Прокопия (кн. I, гл. 17, § 47), где аль-Харис зовется Арефа, сын Галабы] из Хиры.

Лахмиды, также выходцы из Южной Аравии, поселились у западной границы Персидской империи, для которой служили буферным государством, как Гассаниды – для Византии. В знак признания его заслуг император Юстиниан в следующем году назначил аль-Хариса владыкой над всеми арабскими племенами Сирии с рангом филарха и патриция – наивысшим после ранга самого императора. В арабской передаче он звучал как malik (царь). Цари государства Гассанидов могли считать себя преемниками набатейских царей.

Верный византийскому государю, аль-Харис продолжил борьбу с Лахмидами, участвовал в подавлении восстания самаритян и сражался в византийской армии под командованием Велизария в Месопотамии. В 544 году аль-Мунзир взял в плен его сына и принес в жертву аль-Уззе, отождествляемой с Афродитой. Десять лет спустя в решающей битве при Киннасрине (Халкида) аль-Харис отомстил, убив своего врага Лахмида. Вероятно, это сражение, которое в арабских историях называется «день Халимы» в память о том, как дочь аль-Хариса, по преданию, собственноручно помазала воинов своего отца благовониями перед вступлением в битву.

В 563 году аль-Харис побывал при дворе Юстиниана, где, будучи внушительным бедуинским шейхом, произвел неизгладимое впечатление на придворных, вроде того, что произвели саудовские принцы во время их недавних поездок в Соединенные Штаты. Спустя годы после этого события, когда придворные хотели успокоить племянника и преемника Юстиниана, скудного умом Юстина, они просто кричали ему: «Тихо, а то позовем аль-Хариса!»

Находясь в Константинополе, аль-Харис договорился о встрече с Иаковом Барадеем из Эдессы, прелатом сирийской монофизитской церкви. Иаков, по слухам, рукоположил сто тысяч священников и поставил 89 епископов в этой стране. В то время царство достигло расцвета, раскинувшись от окрестностей Петры до Эр-Русафы севернее Пальмиры и включив в себя Балку, Сафу [этот вулканический регион прежде занимали арабы, которые оставили около шести тысяч надписей и памятников с фигурами охотников на газелей с копьями. В надписях упоминается Ис (не кто иной, как евр. Иешуа, арам. Иешу, араб. Ясу, то есть Иисус), Аллат и Аллах, и, по общепринятому мнению, они наряду с лихьянским и самудским письмом относятся к северной ветви южноаравийского языка] и Харран. Бусра, где в 521 году возвели собор, стала церковной столицей региона и занимала ведущее положение в качестве центра торговли. По мусульманскому преданию, Мухаммед со своим караваном проезжал через нее и там почерпнул все свои знания о христианстве. Что касается политической столицы Джафнидов, очевидно, сначала это был палаточный лагерь, передвигавшийся с места на место, а позднее ею стала Аль-Джабия в Джавлане и на какое-то время Джиллик в Южном Авране.

Аль-Хариса сменил его сын аль-Мунзир (Аламундар, ок. 569–582) примерно в то же время, когда родился Мухаммед. Сын следовал по пятам отца. Он распространял монофизитство и бился с Лахмидами – вассалами Персии. Однако его ярая приверженность вероисповеданию, которое в Византии считали неправославным, отдалила его от Юстина, который даже усомнился в его политической лояльности. Вследствие этого император написал письмо своему наместнику в Сирии и велел ему избавиться от аль-Мунзира, но секретарь по ошибке направил его самой жертве вместо того письма, в котором император любезно просил его прибыть к наместнику на совещание.

После периода отчуждения стороны в конце концов примирились и достоуважаемый филарх с двумя сыновьями прибыл в Константинополь (580), где новый император Тиберий II принял его с великими почестями. Император даже заменил венец аль-Мунзира на корону. В том же году аль-Мунзир сжег столицу Лахмидов Хиру. Через два года на освящении церкви в Хувварине, куда он явился по приглашению наместника Сирии, его задержали и вместе с женой и тремя детьми отправили в Константинополь, а оттуда – на Сицилию. После этого Джафнидам перестали выплачивать ежегодную субсидию и разорвали все дружественные отношения.

Под предводительством ан-Нумана, старшего сына аль-Мунзира, было совершено несколько набегов из пустыни на Римскую Сирию. В конце концов ан-Нумана (ок. 584) обманом, как и его отца до него, схватили и доставили в Константинополь. После этого пришел конец государственности Гассанидов. Их царство разбили на несколько частей, над каждой поставили своего правителя. Некоторые из них заключили союз с Персией; другие сохранили независимость; третьи остались на стороне Византии. С этого момента греческие летописцы теряют всякий интерес к данной теме; арабские хроники остаются неясными. В регионе царила анархия, пока Персия не захватила Сирию в 611–614 годах.

Четырнадцать лет спустя, когда Ираклий изгнал персов из страны, он, возможно, восстановил старую династию. Сообщалось, что во время мусульманских завоеваний племена бывшего государства Гассанидов сражались на стороне Византии. Последний правитель из Гассанидов Джабала ибн аль-Айхам в 636 году бился против мусульманских захватчиков в решающей битве при Ярмуке, но впоследствии принял ислам. По некоторым сообщениям, во время первого паломничества некий бедуин наступил ему на плащ, и Джабала ударил его. Халиф постановил, что Джабала должен либо претерпеть такой же удар от бедуина, либо заплатить штраф, и тот отказался от новой веры и уехал в Византию.

Ослепительное великолепие двора Джафнидов увековечено в антологиях нескольких доисламских поэтов, нашедших в его князьях щедрых покровителей. Одним из таких стихотворцев был знаменитый ан-Набига аз-Зубьяни. После ссоры с Лахмидами ан-Набига снискал благосклонность Гассанидов, был осыпан их щедротами и в ответ воспел их в своих сочинениях. В часто цитируемом панегирике он превозносит их военную доблесть:

Все Гассаниды отважны, сильны, без изъяна,
Только мечи их немало зазубрин хранят.

Другой поэт, Хассан ибн Сабит из Медины, прежде чем стать официальным «поэтом Посланника Аллаха», неплохо жил при дворе Гассанидов, с которыми состоял в родстве, по его собственным словам. В «Китаб аль-Агани» есть описание, которое приписывается ему, из которого мы можем составить себе представление о той роскоши, в которой жил Джабала ибн аль-Айхам:

«И увидел я там десять певиц, из которых пять пели по-гречески под музыку лютней, а пять пели на манер жителей Хиры… Были еще и арабские певцы, приехавшие из Мекки и других мест. И когда он садился пить вино, его ложе устилали миртом, жасмином и другими благоуханными цветами. Ставились амбра и мускус в сосудах из золота и серебра (в этих серебряных сосудах приносили настоящий мускус). Зимой для его услаждения жгли алоэ; летом охлаждали льдом. В жаркое время года он и его свита носили особо сшитые легкие одежды, а в холодное – белые тяжелые меха и тому подобное. Клянусь Аллахом, я не провел с ним ни дня, когда бы он не одарил меня той одеждой, которая была на нем в тот день».

Когда этот Джабала принял ислам и вместе со своими вельможами торжественно въехал в Медину, на нем, по слухам, была наследственная корона, украшенная двумя жемчужинами, которые когда-то служили серьгами для матери аль-Хариса ибн Джабалы. Эти жемчужины, каждая размером с голубиное яйцо, вошли в поговорку в арабской литературе.

Подобные картины, пусть даже преувеличенные, все же намекают на экономическое процветание.

Гассаниды, по всей вероятности, умели собирать и до капли использовать дождевую воду и пользоваться подземными источниками – это умение сирийцы приобрели в римский период и впоследствии утратили. Об этом свидетельствуют остатки примерно трехсот городов и деревень на восточных и южных склонах Аврана. Однако еще значительнее тот факт, что Гассаниды, как и их набатейские предшественники, передали некоторые важнейшие элементы сирийской культуры своим давним родичам в Аравии, особенно в Хиджазе – будущей колыбели ислама. Набатеи оставили им письмо, которое сделало возможным написание Корана. Гассаниды, перед тем как исчезнуть, оставили христианские идеи, которые в сочетании с другими породили ислам.

Таким образом, сирийская культура подарила исламу, как до него иудаизму и христианству, семя творческой силы. Более того, эти пограничные сирийские государства арабского происхождения, последним из которых было Гассанидское, в определенном смысле подготовили последующее завоевание Сирии арабами под знаменем ислама. Они стали как бы анонсом предстоящего грандиозного спектакля.

[ZHAN]

В поздней Античности по важности выделяются два эпизода: миграция тевтонских племен, которая привела к разрушению Римской империи на Западе, и прорыв мусульманских арабских племен, которые уничтожили империю персов и лишили Византию ее прекраснейших провинций. Из этих двух арабский эпизод поражает больше всего. В то время, кроме Персии и Византии, других мировых держав не существовало; арабы же были никем.

Кто из живших тогда мог предположить, что такое возможно?

В 628 году, после шести лет войны и нескольких поражений, Ираклий, предки которого происходили из северосирийской Эдессы (Ар-Руха), сумел отвоевать захваченную персами Сирию. Армии Хосрова II захлестнули страну (611–614), неся разрушения и погибель, куда бы ни шли. Он разграбил Дамаск и истребил его жителей, убивая и угоняя в плен. Храм Гроба Господня он оставил в развалинах; его сокровища, включая Истинный Крест, унес в качестве добычи. 14 сентября 629 года [местные христиане в этот день зажигают костры и утверждают, что праздник учрежден в честь обретения Еленой в 326 году Креста Господня, о чем она сообщила своему сыну в Константинополь по цепочке костров, зажигавшихся на вершинах гор] победоносный византийский император вернул этот крест Иерусалиму и был провозглашен избавителем христианского мира и восстановителем единства Восточной империи.

Тем временем отряд из трех тысяч арабов совершил набег на город Мута восточнее южного края Мертвого моря. Возглавлял их Зейд ибн Хариса, приемный сын Мухаммеда. Его целью было якобы отомстить за гибель от рук Гассанида посланца пророка, отправленного им в Бусру, а на самом деле они желали заполучить для новообращенных богатую добычу, включая вожделенные машрафийские мечи, которые изготовлялись в этих местах.

Политика нападений на приграничные земли, начало которой положил Мухаммед, была рассчитана на то, чтобы сделать новую религию популярной среди верующих. Зейд пал на поле боя. Остатки его армии вернул в Медину молодой Халид ибн аль Валид, который вскоре стал поборником воинствующего ислама. Для местных жителей нападение на Муту было всего лишь очередным набегом бедуинов, к которым они давно привыкли. В действительности же это была первая проба сил в борьбе, которая не прекращалась до тех пор, пока не сдалась сама Византия и не сменила имя Христа на своих соборах именем арабского пророка.

В следующем году (630) Мухаммед лично возглавил поход в оазис Табук в северной части Хиджаза, откуда вступил в переговоры с соседними городами и деревнями и добился их подчинения. Он гарантировал жителям безопасность, сохранность имущества и свободу исповедания их религии при условии выплаты ежегодной дани. Первой из них стала Айла у залива Акаба, где жили христиане. Южнее, на берегу залива, стояла Макна, населенная евреями, которые занимались в основном ткачеством и рыболовством. Еще одним стал Азрух с населением около сотни семейств, находившийся между Петрой и Мааном. В часе пути к северу от Азруха по древней римской дороге из Бусры до Красного моря лежала Джерба, также христианский город. Позже она сыграла свою роль в крестовых походах.

Только с этими городами Сирии ислам успел установить контакт еще при жизни своего пророка. Условия их капитуляции предвещали то, чему суждено было случиться в будущем. Поход Мухаммеда на юг Сирии был всего лишь репетицией того, что последовало при его преемниках.

В год после смерти пророка сцена для полномасштабного вторжения в соседние земли была уже подготовлена. Аравия только что завершила свои так называемые войны с вероотступниками, консолидировалась и объединилась под руководством одного человека – первого халифа Абу-Бакра (632–634). Инерция движения, набранная во время этих внутренних войн, должна была найти для себя новые выходы, особенно с учетом того, что новая религия якобы превратила своих приверженцев в сплоченное братство. Воинственный дух племен, для которых набеги были своего рода национальной забавой с незапамятных времен, не мог не возобладать в исламе в той или иной форме.

К тому же ожидалось содействие со стороны арабских племен Северной Сирии. Эти племена, например Джузам и Кудаа, к тому времени приняли христианство, но испытывали недовольство. Выплата ежегодной субсидии, которую они получали уже много лет за охрану границ, недавно в целях экономии была приостановлена императором Ираклием. Крепости вдоль южной границы также стояли заброшенными, без гарнизонов, так как Византия концентрировала силы на севере перед лицом персидской угрозы. Сирия была ближайшей ареной действий.

В 633 году туда явились три отряда во главе с Амром ибн аль-Асом, Язидом ибн Абу Суфьяном и Шурахбилем ибн Хасаном.

Амр, будущий герой египетской кампании, должен был стать во главе объединенного войска в случае операции общими силами. Знаменосцем армии Язида был его брат Муавия, будущий основатель династии Омейядов в Дамаске. Маршрут, которым двигались Язид и Шурахбиль, пролегал вдоль популярной дороги между Табуком и Мааном, а Амр наступал вдоль моря через Айлу. Позднее каждый отряд увеличился с трех тысяч до семи с половиной. Абу Убайда ибн аль-Джаррах, позже ставший главнокомандующим, вероятно, возглавлял одно из подкреплений.

Первое сражение состоялось в Вади-аль-Араба, крупной впадине южнее Мертвого моря. Там Язид разгромил Сергия, патриция (правителя) Палестины, ставка которого располагалась в Кесарии. Его отступающую армию враг настиг при Дасине, что возле Газы, и почти уничтожил 4 февраля 634 года. Сам Сергий погиб. На время путь был свободен. Язид и Амр пронеслись по всей южной части Палестины. Под угрозой оказалась даже Кесария. Иерусалим был отрезан от моря.

Услышав новости, Ираклий, который все еще находился в Эмесе (Химс), где он якобы получил послание от пророка с призывом принять ислам, поспешил собрать и отправить новую армию под началом своего брата Феодора.

Тем временем Халид ибн аль-Валид получил от Абу-Бакра приказ спешно двигаться из Ирака для усиления армии на сирийском фронте. Вторжение в Ирак началось незадолго до сирийского, однако Сирия была важнее по причине своей близости к Хиджазу.

Скорее всего, свой опасный поход через пустыню Халид начал из Хиры, которая вместе с другими городами капитулировала перед ним. Его дорога, вероятно, лежала на юго-запад к Думат-аль-Джандаль (современный Эль-Джауф) на полпути между двумя странами. Оказавшись в Думате, он мог бы продолжить путь через Батн-эс-Сирр (Вади-эс-Сирхан) в Бусру, восточные ворота Сирии; но путь ему преграждали крепости. Поэтому он двинулся по северо-западному маршруту в Куракир (Кульбан-Каракир) на восточной границе Батна. Оттуда он направился на север, в Суву, в пятидневное путешествие по почти безводной пустыне. Воду для войск численностью от пяти до восьми сотен человек везли в бурдюках; но для лошадей запасами воды служили водные мешки верблюдов. Эту «верблюжью воду» также могли пить и люди в случае крайней нужды. Лошадей вели в поводу, их предполагалось использовать только во время боя. Проводника, некого Рафи ибн Умайра из племени тайи, в какой-то момент настолько ослепили лучи солнца, что он не заметил ожидаемого знака в месте подземного источника воды. Тогда он взмолился к войскам, чтобы они отыскали терновое дерево (‘awsaj), и, когда они стали копать возле него, они наткнулись на влажную от воды землю. Так армия спаслась и был совершен беспримерный подвиг в этой пустынной саге.

С эффектной неожиданностью всего через восемнадцать дней пути Халид объявился (24 апреля 634 г.) к северо-востоку от Дамаска, прямо в тылу спешно собранной византийской армии. Первая неудачная стычка произошла с силами христиан-гассанидов на Пасху в месте возле Азры в Мардж-Рахите. Дальновидный стратег, Халид двигался на юг через Трансиорданию, стремясь соединиться с измученной армией своих товарищей-военачальников; его не могли отвлечь ни мысли о славе, ни страсть к добыче.


Объединенные силы, возможно во главе с Халидом, одержали победу в кровопролитной битве при Аджнадайне [точное место по сей день неизвестно. Его отождествление с Джаннаба-тайном между Рамлой и Бейт-Джибрином (Елевферополь) на дороге Газа-Иерусалим вызывает сомнения] (30 июля 634 г.). Теперь вся Палестина была открыта перед захватчиками. В течение шести месяцев они совершали беспорядочные набеги во все стороны.

Бусра сдалась без сопротивления. Фихль, охранявший восточную переправу через Иордан, последовал ее примеру; так же поступил и Бейсан на другом берегу реки.

У нового византийского полководца Ваана дела шли не лучше, чем у его предшественника. Через месяц мусульмане снова столкнулись с византийской армией и разбили ее у Мардж-ас-Суффара, откуда она бежала и укрылась за стенами Дамаска. Халид преследовал побежденных. Он осадил будущую столицу мусульманской империи, иными словами, просто постарался окружить и отрезать, поскольку арабы еще не овладели техникой или орудиями осады. Через шесть месяцев город сдался (сентябрь 635 г.) благодаря предательству.

Переговоры вели местный епископ и Мансур ибн Сарджун, дед Иоанна Дамасского и высокопоставленный чиновник правительства по финансовым делам. Предание о том, что город был взят наполовину силой (‘anwatan), а наполовину благодаря сдаче (sul-han), по всем признакам выглядит позднейшей выдумкой с целью оправдать раздел собора Омейядами. Условия капитуляции основывались на тех же принципах, исполнения которых требовал пророк, и создавали прецедент в отношении других сирийских городов:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это – то, что Халид ибн аль-Валид дает жителям Дамаска, если он вступит в город. Он им дает гарантию неприкосновенности их жизни, их имущества, их церквей и городских стен. Ни одно из их жилищ не будет разрушено или заселено (муслимами). В этом им – завет Аллаха, покровительство его посланника, да благословит его Аллах да приветствует, халифов и верующих. Пока жители Дамаска будут платить джизью, с ними, кроме добра, ничего не будет сделано».

[Аль-Балазури. Книга завоевания стран.]

Захватом крупнейших городов Сирии мусульмане обеспечили себе полную победу. К концу года Абу-Убайда занял Баальбек и Химс. В последующие годы свои врата раскрыли Алеппо, Антиохия, Хама и другие. В некоторых местах, как, например, в Шайзаре, «люди выходили ему навстречу с бубнами и песнями и склонялись перед ним». Только Иерусалим, Кесария и некоторые прибрежные города устояли перед захватчиками в ожидании помощи от Ираклия.

Ираклий не хотел их разочаровывать. Собрав в окрестностях Антиохии и Алеппо войско числом около 50 тысяч человек, в основном армянских и арабских наемников, он снова отдал его под начало своего брата Феодора, которому помогал Ваан.

Осознавая численное превосходство византийской армии, арабские военачальники без промедления оставили Химс и даже Дамаск и другие стратегические города и сосредоточили около 2500 человек в долине Ярмука, откуда в случае вынужденного отступления они могли бы отойти в пустыню.

Армия Ираклия направилась по маршруту Келесирия – Трансиордания. После периода мелких стычек, в ходе которых войска объявили Ваана императором, противники сошлись в бою, в месте впадения в реку Ярмук ее притока Ар-Руккад неподалеку от Вакусы (современная Якуса). Кульминация наступила в жаркий день 20 августа 636 года. Поднялась пыльная буря, которая дала арабам решающее преимущество. Византийские войска были зажаты между двумя реками. На западе мост через Ар-Руккад занимали арабы; на востоке путь им был также прегражден. Таким образом, у них не было ни единого шанса на отступление. Молитвы и песнопения священников, кресты – все это никак не помогло византийцам. Армянские и сироарабские наемники не выстояли под натиском сыновей пустыни. С одними расправились на месте, других без всякой жалости загоняли в реку. Третьи бежали, их поймали и перебили на другом берегу. Погиб и Феодор.

Судьба Сирии была предрешена. Даже Ираклий признал это. «Прощай, о Сирия, – таковы были его последние слова, – какая прекрасная страна достается врагу!»

Осенью того же года арабский контингент, вероятно под командованием Абу-Убайды, вновь занял Дамаск. Все остальные ранее взятые города встретили завоевателей с распростертыми объятиями. «Нам нравится твое правление и справедливость, – заявили горожане Химса, – намного больше, чем тирания и угнетение, в которых мы живем». Вскоре на севере были подчинены Алеппо и Антиохия. Только Киннасрин оказал сопротивление. Наконец, горы Тавра, формирующие естественную границу Сирии, положили предел безостановочному продвижению арабских войск.

Остальные полководцы не менее успешно действовали в глубинке страны и у побережья. Шурахбил подчинил Акру и Тир. Язид и его брат Муавия взяли Сидон, Бейрут, Джебейль и Триполи.

На юге еще стояли эллинизированные Иерусалим и Кесария (Кейсария). Иерусалим продержался против Амра до 638 года, когда его жители поставили условием сдачи, чтобы Умар, находившийся в то время в Джабии, лично принял их капитуляцию. Проблема Кесарии осложнялась тем, что городу можно было подвозить помощь с моря. В конце концов и она пала в 640 году через семь лет регулярно предпринимавшихся нападений, кульминацией которых стала осада города войсками Муавии. Окончательное падение произошло из-за предательства одного из его жителей, еврея. За эти семь лет (633–640) мусульмане покорили всю страну с юга на север.

Столь «легкое завоевание» стратегической провинции Византийской империи объяснить нетрудно. Военная структура этой империи была настолько же сильно подорвана персидскими вторжениями в начале VII века, насколько духовное единство ее общества – монофизитским расколом середины V века. Последняя попытка Ираклия (638) преодолеть религиозный конфликт при помощи компромисса ни к чему не привела, как и все предыдущие. Компромисс этот разработал его патриарх Сергий, сириец яковитского происхождения, и цель его состояла в том, чтобы замять спорный вопрос о природе Христа и вывести на первый план его единую волю (thelema). Новая формула не удовлетворила ни православных византийцев, ни сирийских диссидентов. Фактически это привело к созданию новой секты – монофелитов, утверждавших, будто Христос обладал только одной волей – божественной. Основная масса сирийцев держалась за свою церковь. Для них это было нечто большее, чем просто религиозное учреждение; она давала выход их подавляемому, почти не высказанному ощущению собственной национальной принадлежности.

[ZHAN]

Как мы узнали выше, ни разу с момента завоеваний Александра жители Сирии как народ не теряли своего национального характера, родного языка и семитской религии и никогда всецело не отождествляли себя с греко-римским образом жизни. Даже в самом своем расцвете эллинистическая культура оставалась лишь на поверхности, затрагивая тонкую прослойку интеллигенции в городах. Большая часть населения, вероятно, на протяжении этого тысячелетия считала своих правителей чужаками.

Разрыв между властями и подданными, несомненно, усугублялся злоупотреблениями и высокими налогами. Сирийским народным массам VII века арабские мусульмане, пожалуй, должны были казаться более близкими и этнически, и лингвистически, и, возможно, религиозно, чем ненавистные византийские господа.

Теперь, после завоевания всей Сирии, полководцы должны были уступить место администраторам. Халида, чьи блестящие военные подвиги в Аравии, Ираке и Сирии дали ему право называться «мечом Аллаха», по приказу халифа Умара сменил Абу-Убайда, выдающегося сподвижника пророка и члена триумвирата, сосредоточившего в своих руках власти над исламом. Двумя другими членами были Абу-Бакр и Умар. Умар сменил Абу-Бакра на посту халифа вскоре после битвы при Аджнадайне в 634 году и, очевидно, питал неприязнь к Халиду, но передал верховное командование своему другу Абу-Убайде только после битвы при Ярмуке. Халид ушел из общественной жизни в Химс. Там он умер в забвении (642), чтобы жить согласно традициям как чудотворец. Его святыня и мечеть построены в 1908 году в турецком стиле. Его жена Фада была похоронена вместе с ним.

Когда в 638 году Умар приехал в лагерь мусульман в Джабии, дабы торжественно отпраздновать завоевание и определить статус побежденных, он не только утвердил Абу-Убайду на его посту верховного главнокомандующего, но и назначил его генерал-губернатором и наместником. Въезд престарелого халифа в Иерусалим верхом на верблюде в потрепанной одежде не произвел благоприятного впечатления. Его принял патриарх и «сладкоголосый защитник церкви» Софроний, который, как говорят, обернулся к слуге и заметил по-гречески: «Воистину, вот мерзость запустения, о которой говорил пророк Даниил, стоящая на святом месте».

Завоевание Сирии выходило за рамки местных и временных соображений. Оно придало зарождающейся силе ислама уважение в глазах мира и уверенность в себе.

Получив Сирию в качестве своей базы, арабская армия под командованием Ийад ибн Ганна действовала на северо-востоке и между 639 и 646 годами покорила всю Месопотамию. Отсюда был открыт путь в Северо-Западную Персию и земли за ее пределами; все это было использовано.

Другая армия под командованием Амра и других ветеранов сирийской кампании действовала на юго-западе и между 640 и 646 годами покорила Египет. Операции из Египта легко продолжались при сотрудничестве сирийцев на северо-западе Африки и, в конечном итоге, в Испании. Из Северной Сирии Малая Азия была уязвима для атак, которые продолжались с перерывами почти столетие.

Однако все эти завоевания относятся к категории систематических военных кампаний, а не случайных набегов, к которым относились предыдущие. Первые походы в Ирак и Сирию не были результатом целенаправленного и дальновидного планирования. Ни Абу-Бакр, ни Умар, под руководством которых было совершено большинство этих побед, не устраивали военных советов, не разрабатывали стратегии и даже не мечтали – по крайней мере, на первых порах – когда-либо на постоянной основе закрепиться на захваченных территориях. Однако к такому исходу вела сама логика событий. Поначалу воинам не разрешали селиться в городах; первой столицей служил лагерь недалеко от Джабии.

Фактически у нас есть основания полагать, что некоторые начальные операции, например кампания Халида в Ираке, предпринимались не только без приказов халифа, но, возможно, и в их нарушение.

Также не следует рассматривать мусульманские завоевания как в первую очередь или главным образом религиозные крестовые походы. Классическая интерпретация мусульманских историков повторяет теологическую интерпретацию евреев своей национальной истории и средневековых христиан – распространения их церкви; она представляет движение прежде всего религиозным и предначертанным самим провидением. На самом же деле арабская исламская экспансия имела под собой экономические причины. Этот экономический аспект не вполне ускользнул от внимания вдумчивых арабских историков, таких как аль-Балазури, который утверждает, что, вербуя людей для сирийской кампании, Абу-Бакр писал жителям Мекки, Эт-Таифа, Йемена и всем арабам в Неджде и Хиджазе, призывая их к священной войне и пробуждая в них желание добычи, которую можно было взять у греков.

Если рассматривать ее в истинном масштабе, исламская экспансия представляла собой серию миграций – «волн», перенесших избыток населения с бесплодного полуострова в соседний плодородный регион, где люди жили насыщеннее и богаче. Фактически это был последний этап в длительном процессе проникновения, который начали вавилоняне примерно за четыре тысячи лет до того.

Исламское течение, однако, имело одну отличительную черту – религиозный порыв. В сочетании с экономическим импульсом он сделал движение неостановимым и вывел его далеко за пределы всех предшествующих. Илам, можно сказать, бросил боевой клич, лозунг, сравнимый с тем, что провозгласила «демократия» в Первую и Вторую мировые войны. Более того, он же служил силой сплочения, скреплявшей племена и разнородные массы, которые никогда раньше не знали единства. Но хотя стремление распространить новую веру или попасть в рай, возможно, и мотивировало некоторых бедуинских воинов, все же многими из них двигала мечта об удобствах и роскоши оседлой жизни в Плодородном полумесяце.

Аналогичной гипотезы, столь же несостоятельной, придерживаются христиане: она изображает арабских мусульман предлагающими выбор между Кораном в одной руке и мечом в другой. По крайней мере, в том, что касается ахль аль-китаб («людей Писания»), они выдвинули третий вариант – дань. «Сражайтесь с теми из людей Писания, которые… не исповедуют истинную религию, пока они не станут собственноручно платить дань, оставаясь униженными» [Сура, 9: 29]. Важно помнить, что с точки зрения завоевателей дань была предпочтительной. Если же немусульманин принимает ислам, он уже не обязан выплачивать дань.

По своему историческому значению мусульманские завоевания I века не уступают завоеваниям Александра. И первые, и вторые выделяются среди основных вех политической и культурной истории всего Ближнего Востока. В течение тысячи лет после завоеваний Александра цивилизованная жизнь Сирии и соседних стран ориентировалась на запад, за море; теперь же ориентация сменилась на восточную, за пустыню. Оборвались последние связи с Римом и Византией; завязались новые с Меккой и Мединой.

Строго говоря, эта ориентация была возвращением к прежнему типу, поскольку арабско-мусульманская цивилизация не привнесла множества оригинальных элементов. Это было скорее возрождение древнесемитской культуры. С этой точки зрения эллинизм становится чужеродным явлением, втиснутым между двумя родственными слоями.

Примерно за десять лет мусульманские завоевания изменили облик Ближнего Востока; примерно за столетие они изменили облик цивилизованного мира – на такие результаты завоевания Александра не могли притязать. Победы ислама стали отнюдь не второстепенным, а решающим фактором в эволюции средневекового общества. Они превратили римское «Наше море» в мусульманское озеро, разорвав таким образом морские связи между Востоком и Западом. Это вкупе с оккупацией восточного, западного и южного берегов Средиземного моря создало новый мир, в котором жили Карл Великий (768–814) и его современники.

Так закончилась древность и началось Средневековье.

[ZHAN]

Как распорядиться новоприобретенными землями – этот вопрос следующим встал перед арабами. Очнувшись от опьянения великой победой, они столкнулись с новой колоссальной проблемой, к которой оказались не готовы. В их прошлом опыте не было ничего, на что они могли бы опереться. Очевидно, что законы их примитивного мединского общества не отвечали новым потребностям, а законы нового исламского общества были неприменимы, ибо завоеванные народы еще не стали мусульманами.

Первым за решение проблемы взялся Умар. В «день Джабии», как его называют, началось трехнедельное совещание, на котором он и его командиры подняли этот вопрос. Что именно там произошло, неизвестно. Никто точно не знает условий так называемого договора (ahd) Умара. До нас дошли разные версии, но все они явно содержат постановления, относящиеся к более поздним периодам. Умар не мог издавать законы для ситуаций, которые еще не успели возникнуть.

Однако можно предположить, что определенные принципы договора выражают политику Умара. Первый из них заключался в том, что арабские мусульмане на завоеванных землях должны составлять своего рода религиозно-военную аристократию, храня чистоту крови и не смешиваясь с инородцами, жить отчужденно и воздерживаться от владения землей и возделывания ее. Покоренным народам предоставлялся новый статус – зимми (или ахль аз-зимма), люди договора или обязательства. С зимми взималась дань, которая включала земельный налог (позднее харадж) и подушную подать (позднее джизья), однако они пользовались покровительством ислама и освобождались от воинской повинности. Только мусульманин имел право обнажать меч в защиту исламской земли. Таким образом устанавливался принцип неравенства между победителями и побежденными как постоянная основа политики.

Другой принцип из тех, что якобы провозгласил Умар, состоял в том, что движимое имущество и пленные, взятые в качестве добычи, относятся к так называемой ганиме и принадлежат воинам, как и раньше, но не земля. Земля принадлежит мусульманской общине и вместе с деньгами, полученными от покоренных народов, составляет фай. Те, кто возделывал относящиеся к фаю земли, продолжали платить земельный налог даже после обращения в ислам.

Налоговое законодательство, инициативу по созданию которого традиционно приписывают Умару, несомненно, является плодом многолетней практики. Первые халифы и наместники провинций не могли разработать и внедрить систему налогообложения и финансового управления; им было легче использовать во имя Аллаха византийскую систему администрации провинций, уже введенную в Сирии и Египте. В мусульманской империи размер дани различался от места к месту в зависимости от характера земли и ранее преобладавшей системы (византийской или персидской), а не от того, каким способом мусульмане приобрели землю: путем капитуляции (сулхан) или силой (анватан). Такое объяснение различия налогов на основе способа завоевания, которое обычно приводят арабские источники, явно является поздней юридической фикцией. Даже различие между джизьей как подушной податью и хараджем (от греч. choregia – расходы, издержки) как земельным налогом не могло сложиться в столь ранний период, еще при жизни Умара. Эти два термина, видимо, в то время использовались как синонимы, и оба обозначали дань вообще. В Коране (9: 29) джизья встречается только один раз и не имеет юридического значения; харадж также упоминается один раз (23: 74) и не в смысле земельного налога. Фактически различия между терминами «джизья» и «харадж» не проводили вплоть до поздних Омейядов.

Подушная подать была показателем более низкого статуса и взималась единовременно. Обычно она составляла четыре динара для зажиточных, два – для среднего класса и один – для бедных. Женщины, дети, нищие, престарелые и больные освобождены от уплаты налогов, за исключением случаев, когда они имеют независимый доход. Земельный налог платился в рассрочку и натурой со скота и продуктов земли, но никогда в виде свиней, мертвых животных или вина, использование которых запрещено в Коране. Кроме того, подданные подвергались особым поборам в поддержку мусульманских вооруженных сил.

На совещании в Джабии Сирию в административных целях разделили на четыре военных округа (ед. ч. джунд), соответствующих византийским провинциям на момент завоевания. Это были Димашк (Дамаск), Химс, Аль-Урдунн (Иордания) и Филастын (Палестина). Урдунн охватывал Галилею и простирался на восток до пустыни. К Филастыну относились области к югу от Изреельской равнины (Мардж ибн Амир). Позже халиф Язид, сын Муавии, выделил новый округ – Киннасрин, отделенный от Химса и включивший в себя Антакью (Антиохия), Манбидж (Иераполь) и Джазиру (Месопотамия). Халиф Абдул-Малик отделил Джазиру и сделал ее отдельной областью. Столицей в то время оставался лагерь в Джабии. Другие военные лагеря вскоре выросли возле Химса, Амваса, Табарии (для округа Урдунн) и Лудда (Лидда, для Филастына). Позже Лудд сменила Рамла.

В эти лагеря арабские воины, которые вскоре стали новыми гражданами завоеванной провинции, перевезли свои семьи; среди их жен или наложниц, вне всяких сомнений, было немало пленных местных женщин. Как воины и защитники (мукатила) они пользовались правами и привилегиями, недоступными для более поздних переселенцев из Аравии. Во главе их стоял военный командир и генерал-губернатор, совмещавший в своем лице все исполнительные, судебные и военные функции. Они сохранили византийскую структуру управления; на своих постах остались даже местные чиновники, не покинувшие страну во время завоевания. Для их замены у арабов не было подготовленных служащих. Кроме того, в первую очередь их волновало, как удержать захваченную провинцию под контролем и собрать причитающиеся налоги с ее жителей. На своем начальном этапе правительство арабских провинций, будь то в Сирии, Египте или Ираке, было чисто военным с определенными финансовыми планами.

Еще до того, как закончился совет в Джабии (639), страшная чума, пришедшая из Амваса, принялась косить арабские войска. По некоторым сведениям, от нее погибло около 20 тысяч человек. Сам главнокомандующий Абу-Убайда простился с жизнью, как и его преемник Язид. После этого Умар назначил вместо него Муавию, младшего брата Язида. Это было в 640 году. В течение двадцати лет после этого Муавия господствует над всей Сирией в качестве ее правителя; еще двадцать лет он господствует над всем исламским миром как его халиф. Когда при его правлении халифат сместился в Сирию, она вступила в эпоху лидерства и превосходства, которая продлилась почти сто лет.

Тот курс, который инициировал Муавия-губернатор, проводил и Муавия-халиф, благодаря чему он занял постоянное и видное место в зале славы арабов. Отправной точкой своей политики он сделал развитие и поощрение своих новых сирийских подданных, пока еще христиан, а также арабских племен, таких как гассаниды, которые жили в стране с доисламских времен и также обратились в христианство. Многие из этих племен происходили из Южной Аравии, в отличие от новых эмигрантов – северноаравийцев. В жены Муавия выбрал сиро-яковитскую христианку Майсуну, дочь Бахдаля из южноаравийского племени кальб. Она сохранила свою религию и родила ему сына Язида. И его личный врач, и придворный поэт тоже были христианами. Управлять финансами государства Муавия поставил Мансура ибн Сарджуна. Арабские хроники подробно рассказывают о том чувстве преданности, которое сирийцы питали к своему новому государю благодаря его просвещенной и терпимой политике.

Затем Муавия приступил к обустройству провинции на устойчивой основе. Сырой материал, из которого состояло арабское войско, он превратил в первую в исламе упорядоченную и дисциплинированную военную силу. Архаичная племенная организация, пережиток патриархальных времен, была упразднена. Медина в эти дела никак не вмешивалась, тем более что новый халиф Усман (644–656), преемник Умара, состоял в родстве с Муавией, они оба происходили из Омейядов – аристократической ветви курайшитов. Мухаммед принадлежал к другому клану того же племени. Чтобы поддерживать боеспособность армии, время от времени предпринимались набеги на «землю римлян» (Ар-Рум, Малая Азия).

Муавия понимал, что для защиты граничащей с морем провинции одной дисциплинированной и верной армии недостаточно. В Акре он нашел полностью оснащенные византийские верфи. Ими он воспользовался настолько эффективно, что уступал только Александрии. Ливанские леса все так же были готовы дать необходимую для строительства древесину. Позже Омейяды перевели свои верфи в Тир. Новый мусульманский флот, разумеется, укомплектовали греко-сирийцами с их давними традициями мореходства.

Из Акры в 649 году арабы осуществили первую военно-морскую экспедицию на Кипр (Кубрус), который, словно кинжал, был устремлен в самое сердце Сирии. Остров лежал так близко, писал Муавия халифу Усману, что в Сирии «слышно, как у греков лают собаки и кукарекают петухи». Усман дал свое нерешительное согласие на экспедицию, но поставил условием, чтобы Муавия взял с собой жену, раз уж остров находится так близко и захватить его будет так легко. Этот поход сделал Муавию первым адмиралом [это слово от араб. амир-аль-[бахр] («повелитель моря»), попало в европейские языки не ранее арабо-испанского периода, когда оно смешалось с лат. admirabilis («достойный удивления»)] в арабских анналах. Предшественник Усмана Умар категорически отказался санкционировать его военно-морскую кампанию, как и поход в Африку. В его указаниях Амру ибн аль-Асу сквозит инстинктивный ужас жителя перед морем: «Пусть вода не разделяет меня и тебя, и не ставь лагеря в таком месте, куда я не смогу доскакать верхом на моем коне».

Первый военно-морской поход в истории ислама присоединил к халифату Кипр; второй (654) добрался до Родоса (Рудис). Два года спустя остатки Колосса Родосского – статуи Аполлона высотой 120 футов (33 м), считавшейся в древности одним из семи чудес света, скупил как металлический лом один старьевщик, которому, как мы читаем, понадобилось 900 верблюдов, чтобы все увезти.

В 655 году сирийский флот, которым командовал Буср ибн Абу-Арта, вместе с египетским столкнулся с византийским флотом под началом императора Константа II (сына Ираклия) в Фениксе (современный Финике) у берегов Ликии. Бой окончился первой великой морской победой ислама. Арабские летописцы назвали его битва зу (или зат) ас-савари («битва мачт») либо потому, что в этом месте густо росли кипарисы, либо из-за множества мачт на бесчисленных кораблях, участвовавших в бою. Привязав свои корабли к византийским, арабы превратили морское сражение в рукопашную схватку, более привычную для них. Для византийского военно-морского флота дело кончилось тем, чем битва при Ярмуке кончилась для их сухопутных войск – фактическим уничтожением. Историк ат-Табари утверждает, что вода в море покраснела от крови.

Однако Муавия не смог в полной мере воспользоваться этими свершениями своих флотоводцев и военачальников. Исламский мир сотрясали внутренние беспорядки, приведшие к гражданской войне. В 658 или 659 году он даже счел благоразумным выкупить перемирие у Константа II по стоимости ежегодной дани, о чем говорит Феофан и вскользь упоминает Аль-Балазури. Но дань вскоре была отменена, и мусульмане развернули военные действия и на суше, и на море против своего извечного северного врага.

[ZHAN]

16 июня 656 года ислам стал свидетелем первого убийства халифа руками мусульман. [Араб. халифа («преемник»), преемник Мухаммеда во всем, кроме его пророческого призвания. Как последний («печать») пророк, Мухаммед не мог иметь преемника. Таким образом, пост халифа носит чисто светский характер. Не имея духовенства и иерархии, ислам не мог иметь во главе лидера, который по авторитету соответствовал бы папе. Противоположное и совершенно ошибочное представление распространилось не ранее конца XVIII в.]

Им стал Усман, третий из четырех праведных (рашидун) халифов, называемых так потому, что все четверо были тесно связаны с пророком и в управлении государством старались по мере сил действовать в русле его заветов и созданных им прецедентов. Благоговение перед личностью и поступками Мухаммеда по-прежнему оставалось доминирующей силой в их жизни. Все они, кроме Усмана, одними из первых приняли ислам. Их столицей была Медина.

Праведные халифы:

1. Абу-Бакр 632–634 гг.

2. Умар 634–644 гг.

3. Усман 644–656 гг.

4. Али 656–661 гг.

Никто из этих халифов не оставил халифат своему сыну, никто не основал династию. Каждого избирали путем так называемой байи («продажа»), когда вожди народа и шейхи племен буквально или фигурально брали руку кандидата в качестве присяги верности.

Праведные халифы жили в патриархальной простоте, однако добились больших успехов.

Абу-Бакр, тесть Мухаммеда, на три года старше его, завоевал и усмирил Аравию и благодаря своим честности и справедливости получил прозвище ас-Сиддик (правдивый).

Заслуги Умара состояли в том, что он установил год хиджры (622) в качестве начала эры ислама, курировал завоевание огромных частей известного тогда мира, учредил диван как государственный реестр и организовал управление захваченными провинциями. Пронзенный отравленным кинжалом раба, перса-христианина, он остался в преданиях величайшей фигурой раннего ислама после Мухаммеда.

Усман стал диссонирующим элементом в этом гармоничном ряду деятелей. Он происходил из омейядской аристократии – курайшитов, которые упорно сопротивлялись Мухаммеду до тех пор, пока он не овладел Меккой в 629–630 годах, за два года до смерти. Как хранители Каабы, которая, привлекая паломников, служила важным источником дохода, Омейяды поставили на карту гораздо больше, чем другие новообращенные. При Усмане завершилось составление и кодификация Корана. Таким образом, слово Аллаха получило свое неизменное выражение, которое и сохранило до сего дня. В правление Усмана были окончательно завоеваны Персия, Азербайджан и часть Армении. Однако послужной список Усмана не обошелся без темных пятен. Он назначил править Египтом своего приемного брата, который был одним из десяти приговоренных Мухаммедом в день завоевания Мекки; сводного брата, плюнувшего Мухаммеду в лицо, – править Куфой; другого родственника [Марван ибн аль-Хакам, будущий халиф из Омейядов] – заведовать важным финансовым отделом государственного реестра. Сам халиф принимал подарки от своих наместников или их приверженцев; один такой подарок имел вид прекрасной невольницы из Басры. Его обвиняли в кумовстве и распущенности, и это недовольство раздували три претендента на халифат. Все трое были курайшитами. Первым из них стоял Али, другие два – Тальха ибн Убайдуллах и аз-Зубайр ибн аль-Аввам, ранние сподвижники пророка из числа тех десяти, которым он обещал рай (ашара аль-мубаш-шира).

У Али с самого начала был преданный сторонник, который фанатично утверждал, что именно он и никто иной должен был стать преемником Мухаммеда в 632 году. В силу того, что он был двоюродным братом пророка, вторым или третьим из поверивших в него, мужем его единственной оставшейся в живых дочери (Фатимы) и отцом двух сыновей (Хасана и Хусейна), которые были единственными потомками Мухаммеда, Али, как утверждали его приверженцы, имел приоритет перед всеми. Более того, эти приверженцы (шиа) Али заявляли, что избрание на высочайшее положение в исламе нельзя оставить на произвол судьбы и на милость пристрастных выборщиков, что Аллах и Мухаммед должны были это предусмотреть и что именно Али предназначен ими стать халифом. Это сделало бы Али единственным законным преемником Мухаммеда, а его предшественников низвело бы до положения узурпаторов. После Али, как утверждали эти легитимисты, его потомки по праву наследства стали бы его преемниками.

Алиды сформировали сильную партию в Куфе. Именно там разгорелось восстание против Усмана. Оттуда оно распространилось на Египет, который прислал в Медину около пятисот мятежников. Это было в апреле 655 года. Престарелого халифа заперли в его доме, и, когда он читал экземпляр Корана, к канонизации которого он сам приложил руку, один из повстанцев, сын его друга Абу-Бакра, первым жестоко расправился с ним. После некоторого промедления Али провозгласили халифом 24 июня 656 года.

Халифат Али с самого начала и до конца осаждали разные беды. Первая задача заключалась в том, чтобы избавиться от двух остальных претендентов – Тальхи и аз-Зубайра, которые вместе со своими сторонниками в Хиджазе и Ираке отказались признать Али законным преемником. Позиции несогласных только укрепились, когда к ним присоединилась Аиша, любимая жена пророка. Аиша всю жизнь таила обиду на Али, ибо, когда она в дни своей юности отстала от каравана своего мужа, Али усомнился в ее супружеской верности, так что ей даже потребовалось заступничество Аллаха через откровение.

Противники сошлись в бою 9 декабря 656 года у Басры, он получил название Верблюжья битва – имеется в виду тот верблюд, на котором ехала Аиша. Оба соперника Али пали. Аишу захватили, но обращались с нею с почтением, подобающим «матери верующих». Так закончилась первая гражданская война в исламе. Али воссел в своей новой столице Куфе. Казалось бы, уже никто не оспорит его права на халифат. Однако вторая междоусобица была уже не за горами.

Только один правитель провинции отказался принести новому халифу обычную присягу на верность. Это был Муавия. Наместник Сирии и родственник Усмана выступил мстителем за погибшего халифа. В дамасской мечети он театрально продемонстрировал окровавленную рубашку Усмана и пальцы его жены Наили, происходившей, как и жена Муавии, из сиро-арабского племени кальб, отрубленные, когда она пыталась защитить своего супруга. Тщательно скрывая личную заинтересованность, Муавия публично поставил Али перед дилеммой: или наказать убийц, или сделаться сообщником убийства. Али же не хотел и не мог покарать виновных.

Однако проблема, в сущности, выходит за рамки личных отношений. Она включала в себя вопрос о том, кто должен стать во главе исламского мира: Ирак или Сирия, Куфа или Дамаск. Медина явно не участвовала в состязании. Благодаря обширным завоеваниям центр тяжести сместился на север, а бывшая столица оказалась на положении периферии.

В конце концов две армии – иракская во главе с Али и сирийская во главе с Муавией – встретились на равнине Сиффин. После нескольких недель мелких стычек 26 июля 657 года завязался бой. Через три дня кровопролитной схватки победа уже почти была в руках у Али, как вдруг – надо же такому случиться – его противники воздели на копьях свитки Корана. Эту уловку, придуманную расчетливым и хитроумным Амром ибн аль-Асом, помощником Муавии, истолковали как призыв решить дело не силой оружия, а авторитетом Корана – что бы это ни значило. Сражение прекратилось. Али, человек набожный и простодушный, принял предложение Муавии провести третейский суд «по слову Аллаха» и таким образом не проливать крови мусульман.

Али выбрал представлять его на переговорах Абу Мусу аль-Ашари, чья праведность не вызывала сомнений, в отличие от верности делу Али. Муавия противопоставил ему Амра ибн аль-Аса, одного из «четырех арабских политических гениев (духат) ислама». В эту же четверку входил и сам Муавия. Два арбитра (ед. ч. хакам), каждый в сопровождении четырехсот свидетелей, провели публичное заседание в январе 659 года в Азрухе, на главном караванном пути между Дамаском и Мединой.

Классическая точка зрения состоит в том, что два судьи частным образом договорились сместить обоих предводителей, тем самым расчистив путь для «темной лошадки»; но после того как Абу Муса как старший из двух встал и публично объявил халифат своего вождя недействительным, Амр поднялся и подтвердил права своего вождя, таким образом перехитрив своего визави. Современные критики, однако, склонны полагать, что на самом деле оба арбитра низложили обоих вождей, то есть фактически это означало свержение Али, поскольку Муавия еще не был халифом.

Конечно, сам факт арбитража поднял Муавию на уровень Али или, наоборот, опустил Али до уровня Муавии; но приговор судей лишил Али реального положения, а Муавию – всего лишь фиктивных притязаний, которые он даже еще не осмелился высказать публично. Фактически лишь через два года после этого суда Муавия провозгласил себя халифом; к тому времени Али был уже мертв.

Рано утром 24 января 661 года, когда Али направлялся в мечеть в Куфе, хариджит ударил его в лоб отравленным кинжалом.

Хариджиты («выступившие против») – обособившиеся сторонники Али, которые взяли себе девизом «ля хукма илля лиллях» («нет решения, кроме как от Аллаха») и стали его смертельными врагами. Они образовали первую в исламе секту. Однако убийца действовал из чисто личных мотивов.

Уединенное место за стенами Куфы, где был похоронен Али, держалось в тайне на протяжении всего периода Омейядов и ранних Аббасидов, пока Харун ар-Рашид (Гарун аль-Рашид) в 791 году случайно не наткнулся на него. Это нынешний машхад (святыня) Али в Эн-Наджафе, один из великих центров паломничества в исламе и величайший для шиитов.

Мертвый Али оказался могущественнее живого. Для своих шиитских сторонников он вскоре стал святым защитником, вали (другом и наместником) Аллаха. Он обладал нужными для политика чертами личности, но ему с избытком хватало всего того, что, с точки зрения арабов, составляет идеального человека. Красноречивого, мудрого на совет, храброго в бою, преданного друзьям, великодушного к врагам, легенды превратили его в образец мусульманского рыцарства (футувва). Вокруг его имени витает столько притч, речей, мудрых изречений, стихов и занимательных случаев, что он превратился во второго Соломона. Его меч Зульфикар («рассекатель позвонков»), якобы тот самый, который сначала принадлежал Мухаммеду и тот бился им в памятном сражении при Бадре, увековечен в популярном стихе: «Ни один меч не сравнится с Зульфикаром, и ни один юноша не сравнится с Али».

Братства фитйан (юношей) в исламе, которое позже развивалось параллельно со средневековыми рыцарскими орденами, взяли Али за образец. Многие братства дервишей также считали его своим идеалом и покровителем. Для большинства приверженцев он на протяжении многих веков оставался непогрешим; для крайних (гулах) из них он даже стал воплощением божества.

[ZHAN]

В начале 661 года Муавию провозгласили халифом в Илии (Иерусалиме), но своей столицей он выбрал Дамаск. От Иерусалима было ближе до бедуинов и аравийцев, чем от древней столицы арамеев и недавней резиденции правительства византийской провинции. Морские порты были открыты для нападения с моря. За стенами Медины и Куфы расстилалась пустыня.


Первая его задача состояла в том, чтобы избавиться от других претендентов на халифат, усмирить и укрепить империю. В этом ему посчастливилось заручиться содействием группы помощников, подобных которым ислам впоследствии рождал уже редко.

Его правая рука Амр уже в 658 году отвоевал Египет у наместников Алидов, что сделало дважды завоевателем этой страны, и теперь он правил ею от имени Муавии вплоть до своей смерти в 663 году.

Хиджаз, естественно, не спешил изъявлять преданность новому халифу. В Мекке и Медине всегда помнили о том, что Омейяды запоздали с обращением в новую веру, да и сделали это из собственных интересов, а не убеждений. Но пока колыбель ислама не доставляла серьезных хлопот.

Ирак сразу же открыто выступил на стороне Хасана, старшего сына Али и Фатимы. Для тамошнего народа он был единственным законным преемником убитого отца. В ходе стремительной кампании (661) Муавия добился от претендента окончательного отказа от всех притязаний. На самом деле Хасану было куда спокойнее в гареме, нежели при дворе. Муавия откупился от него солидной субсидией, размеры которой установил сам Хасан, после чего он отрекся от всех прав на престол в пользу Муавии и уехал в Медину, чтобы вести там жизнь в роскоши и удобствах. Субсидия была пожизненной и составляла 5 миллионов дирхамов из государственной казны Куфы и доходов персидского округа, а также пенсии в 2 миллиона дирхамов его младшему брату Хусейну. Примерно через восемь лет Хасан умер в Медине в возрасте сорока пяти лет, успев заключить и расторгнуть не менее ста браков, за что его прозвали митлак («великий расторгатель браков»). Очевидно, он был болен чахоткой, но возможно, что он умер от отравления вследствие какой-то гаремной интриги; его сторонники возложили вину за это на Муавию и возвысили Хасана в ранг шахида (мученика), более того – «сейида (господина) всех мучеников».

Над ревнивой, униженной и неспокойной Куфой Муавия поставил (661) аль-Мугиру ибн Шубу, уроженца Таифа в Хиджазе, отстраненного халифом Умаром от обязанностей наместника Басры по причине безнравственности. Аль-Мугира заслужил такое описание: «Если его запрут за семью дверями, его хитрость найдет способ взломать все замки». В неразберихе после убийства Али он подделал грамоту, которой Муавия якобы назначал его распоряжаться ежегодным паломничеством в Хиджаз. В качестве наместника он настраивал хариджитов против шиитов, а шиитов против хариджитов, подавлял оппозицию Алидов и укреплял престиж Омейядов на подвластных территориях. Тем самым он занял свое место среди четырех политических гениев ислама.

На смену аль-Мугире пришел его протеже Зияд ибн Абихи, четвертый политический гений. Зияд развернул флаг Алидов в Персии, но, распознав в нем на редкость способного человека, Муавия смелым и бесстыдным ходом официально признал его сводным братом, сыном своего отца Абу-Суфьяна и блудницы из Таифа. Из-за того, что личность его отца была покрыта мраком сомнений, его прозвали ибн Абихи («сын своего отца»). Помимо Куфы, Зияда поставили править Ираком, Персией и зависимыми частями Аравии. Это сделало его наместником восточной половины империи. Замечая все, что происходит на этой обширной территории, чутко прислушиваясь ко всему и не выпуская меча из твердой руки, незаконнорожденный сын Абу-Суфьяна держал беспокойную страну в пределах влияния Суфьянидов. Вопрос с непокорными аравийцами и бедуинами из Басры и Куфы он решил тем, что переселил 50 тысяч из них в Восточную Персию.

Когда на землях ислама на время воцарился мир, необычайная энергия Муавии нашла себе новые выходы в виде походов на чужие земли по суше и по морю. Морские кампании велись исключительно против византийцев. Завоевания Муавии относятся ко второй волне мусульманской экспансии, прерванной двумя гражданскими войнами. Первая волна началась при Абу-Бакре и завершилась при Умаре.

На суше экспансия при Муавии шла двумя путями: на восток и на запад. Басра при Зияде служила штабом восточных кампаний, благодаря которым завершилось покорение Хорасана (663–671), были совершены поход за Окс и набег на Бухару в далеком Туркестане (674). Были захвачены Марв (Мерв), Балх, Герат (Харат) и другие города, впоследствии превратившиеся в блестящие центры исламской культуры. Армия вернулась в Басру с добычей, взятой у кочевых тюркских племен Трансоксианы. Так состоялся первый контакт между арабами и тюрками, которым суждено было сыграть важнейшую роль в будущей истории ислама.

Героем западной экспансии стал Укба ибн Нафи, чья мать приходилась сестрой матери Амра, покорителя и правителя Египта. В 663 году двоюродный брат поставил Укбу над Ифрикией [Малая Африка – Тунис; искаженное латинское название Африки. Арабы заимствовали его у римлян и дали восточной части Варварийского берега, а западная часть назвалась Магрибом]. Там он основал (670) Кайруан как военную базу для борьбы с берберами. Новый лагерь был частично построен из материалов с развалин близлежащего Карфагена, став его мусульманским наследником. Поскольку берберы обратились в ислам, их набирали в арабскую армию и они служили своего рода промежуточной базой для ее дальнейших завоеваний в Северной Африке, а затем в Испании. С их помощью Укба изгнал византийцев из большей части Северной Африки. То место, где он пал в бою (683), до сих пор в его честь называют Сиди (Сейиди, «господин») – Укба. Оно находится в нескольких милях юго-восточнее от Бискры в Алжире, где его могила стала национальной святыней. Несмотря на все военные подвиги и свершения Укбы в Алжире, они, как и свершения его современника в Средней Азии, не имели долговременного значения, поскольку за ними не последовала оккупация. Здесь, как и в Трансоксиане, всю работу пришлось делать заново.

Все эти кампании, несмотря на свой грандиозный масштаб, не заставили главнокомандующего пренебрегать внутренними делами страны. Вопросы государственных финансов находились в руках способных и опытных Сарджунидов, потомком которых был Иоанн. Доходы были таковы, что Муавия смог удвоить жалованье воинам, укрепить сирийские пограничные крепости против северного противника, осуществить сельскохозяйственные и оросительные проекты в Хиджазе – провинции с самыми неблагоприятными природными условиями – и при помощи денег успокоить Алидов и хашимитов. К хашимитам принадлежали Аббасиды, стоявшие ближе к Пророку, чем Омейяды. Этот способ «примирения сердец» (талиф аль-кулуб) ввел сам Пророк. В Сирии Муавия учредил диван и заложил основу почтовой службы (барид).

Во всех своих начинаниях, мирных или военных, он опирался на непоколебимую преданность сирийских подданных, как местных жителей, так и арабских переселенцев. Сиро-арабы в основном происходили из Йемена, а не Хиджаза и, как мы видели выше, успели обратиться в христианство. Его жена Майсуна была одной из них, но, как говорят, он развелся с ней из-за стихов, приписываемых ей, в которых она выражала тоску по жизни в пустыне и желала в мужья человека иного склада.

Своего врача-христианина ибн Усаля он назначил финансовым администратором округа Химс – беспрецедентный случай назначения христианина на такой высокий пост в мусульманских летописях.

Его придворный поэт аль-Ахталь происходил из племени таглибов, марониты и яковиты выносили свои религиозные споры на суд Муавии. Сообщается, что в Эдессе он восстановил христианскую церковь, разрушенную землетрясением. Такими проявлениями терпимости и великодушия Муавия укрепил свою власть над сердцами сирийцев и утвердил гегемонию их страны в мусульманской империи.

Однако самым, пожалуй, выдающимся его качеством было то, что арабские биографы называли термином «хильм» – политическая дальновидность, благодаря которой он безошибочно делал то, что нужно, в нужное время. Он сам определил эту высшую государственную мудрость в следующих словах:

«Я не применяю меча там, где достаточно плети, ни плети, где достаточно слова. И даже если с моими собратьями связывает меня один лишь волосок, я не позволю ему разорваться. Когда они тянут, я ослабляю его, а если они ослабляют, я тяну».

Эту же черту иллюстрирует его письмо Хасану, где он побуждает его отречься от притязаний на власть:

«Я признаю, что по крови ты больше меня заслуживаешь этого высокого поста. И если б я был уверен в том, что ты лучше меня справишься с обязанностями, которые он влечет, я без колебаний принес бы тебе клятву верности. А теперь проси, чего хочешь».

К письму прилагался чистый лист с подписью Муавии. Благодаря этой самой хильм он сумел установить откровенные и дружественные отношения с современниками. Враги звали его братом ублюдка и даже в его присутствии выражали преданность Али, а друзья дразнили по поводу его имени, которое значило «лающая сука», и огромных ягодиц. Его родовое имя было уменьшительной формой от «ама» («невольница»).

В 679 году, за шесть месяцев до смерти (апрель 680 г.), в возрасте восьмидесяти лет Муавия против всех исламских прецедентов назначил преемником своего сына Язида. Язида воспитывала мать, часть времени он проводил в Бадии, Сирийской пустыне, а именно в районе Пальмиры, где кочевали ее соплеменники-христиане. В столице он также общался с христианами, и среди его спутников были святой Иоанн, тогда еще мирянин, и поэт аль-Ахталь. В пустыне юный принц привык к охоте, верховой езде без дорог и жизни без удобств; в городе – к пьянству и поэзии. С того времени Бадия стала школой под открытым небом, куда молодые особы царской династии приезжали провести досуг, научиться чистому арабскому языку без арамейских примесей и время от времени спасались там от чумы и других бедствий, не раз обрушивавшихся на города.

Вывод о том, что халиф довольно долго обдумывал назначение преемником сына, можно сделать из того факта, что Муавия еще в 668 году отправил его воевать против Константинополя, где успех Язида развеял любые сомнения, какие могли оставаться у консерваторов относительно его пригодности к столь высокому посту. Затем Муавия, убедившись в поддержке столицы, созвал к себе депутации из провинций и принял от них присягу на верность (бай‘а) своему любимому сыну. Несогласных иракцев пришлось убеждать либо силой, либо подкупом.

Этот мастерский удар стал вехой в истории ислама. Он ввел наследственный принцип, который впоследствии соблюдали все ведущие мусульманские династии. Он создал прецедент, который позволил правящему халифу провозгласить преемником того из своих сыновей или родственников, кого он считал компетентным, и принудить подданных заранее принести ему присягу на верность. Назначение наследного принца способствовало стабильности и преемственности и отпугивало честолюбивых претендентов на власть.

Несмотря на свой уникальный вклад в дело арабов и ислама, Муавия не входит в число любимцев мусульманских арабских историков, как и его соратники-«тираны». Объяснить это нетрудно. Большинство этих авторов относятся к шиитам или к иракско-персидской и мединской школам. Как историки они отражают отношение консерваторов, возмущенных тем, что Муавия секуляризовал ислам и превратил хилафат ан-нубуах (пророческий, то есть теократический, халифат) в мульк (светское государство). Муавия, подчеркивали они, стал первым маликом (царем) в исламе, а этот титул был настолько отвратителен арабам, что они применяли его почти исключительно к инородцам. Его обвиняли в некоторых нечестивых нововведениях, как, например, максура – своего рода отгороженная беседка в мечети, предназначенная исключительно для халифа, или в том, что он произносил пятничную дневную проповедь (хутба) сидя и завел себе царский трон (сарир аль-мульк).

Факт остается фактом: он показал своим преемникам пример энергии, терпимости и дальновидности, который, хотя многие из них и пытались подражать ему, повторить удалось лишь нескольким.

[ZHAN]

В эпоху Омейядов, как и Аббасидов примерно до середины XII века, граница между арабскими и византийскими землями проходила по высоким горным хребтам Тавра и Анти-Тавра. Стоя одна против другой за этой линией, обе враждебные державы на первых порах стремились сдержать друг друга, превратив промежуточную территорию в безлюдную. Муавия внес свой вклад в создание этой никому не нужной пустой земли.

Позднее Омейяды проводили иную политику, желая укрепиться на ней, перестроить заброшенные или разрушенные города в крепости и воздвигнуть новые. Таким образом вырос кордон мусульманских укреплений, простершийся от Тарса в Киликии до Малатьи (Малатия, Мелитена) в верховьях Евфрата и включавший в себя Азану (Адана), Аль-Массису (Мопсуэста) и Мараш (Германикея). Эти пункты располагались в стратегических местах на пересечении военных дорог или у подходов к узким перевалам. Их не без оснований называли словом «авасим» («оборона»). Этот же термин в узком смысле обозначал исключительно внутреннюю, южную линию крепостей, в отличие от внешней, северной, называемой сугур. Зона сугур протянулась по сирийским и месопотамским заболоченным землям.

Ту часть, которая сторожила Сирию, звали ас-Сугур аш-Шамия; ту, что сторожила Месопотамию, – ас-Сугур аль-Джазирия.

При Аббасидах зона сугур сузилась до границ области от Авласа на Средиземном море через Тарс до Сумайсата (Самосата) на Евфрате. Стоя у южного входа к знаменитому перевалу через Тавр, известному под именем Киликийских ворот, Тарс служил базой для крупных военных кампаний на римские земли. Там размещался крупный конный и пеший контингент. Через Тавр вела и другая дорога, не столь известная, из Мараша в Эльбистан, называвшаяся Дарб-аль-Хадас. Все эти твердыни много раз переходили из рук в руки по мере того, как наступали и отступали волны войны. При Омейядах и Аббасидах свирепая схватка шла едва ли не за каждую пядь земли. Это была воистину «ничейная земля». Ее почва, как никакая другая в Азии, насквозь пропиталась кровью.

Во времена Муавии, а также Абдул-Малика и других преемников из года в год заведенным порядком проводилась крупная кампания летом (саифа) и поменьше – зимой (шатия). Эти походы служили для подготовки. Их целью, как и у традиционных набегов бедуинов, была добыча, хотя, возможно, воинов и манила смутно маячившая вдали Византия. Константинополь находился в 450 милях (720 км) от Тарса по прямой линии. Арабам так никогда и не удалось надежно закрепиться в Малой Азии. Их основной военный импульс следовал по линии наименьшего сопротивления и был направлен на восток и запад. Казалось, высокие хребты Тавра и Анти-Тавра самой природой были поставлены вечной преградой. К тому же и климат Анатолии был слишком суров для сыновей пустыни. Арабский язык застывал на южных склонах этих гор. Ни единая область Малой Азии так и не заговорила по-арабски. С давних времен, с дней хеттов, ее население не было семитским.

Периодические набеги на Малую Азию в конце концов добрались и до столицы. Это случилось в 668 году, всего через тридцать шесть лет после смерти Мухаммеда. Тогда впервые взорам арабских воинов открылся могущественный и гордый город на Босфоре. Возглавлял их Фадала ибн Убайд аль-Ансари.

Армия перезимовала в Халкидоне (азиатский пригород Константинополя), где сильно страдала от нехватки продовольствия, оспы и других болезней. Весной 669 года Муавия послал туда подкрепления под началом своего сына Язида, любителя удовольствий, против его воли. Язид и Фадала осадили Константинополь с его высокими тройными стенами. Разумеется, в кампании участвовал и флот. Однако летом осада была снята; Византия нашла себе нового, энергичного императора Константина IV (668–685).

В легендарном повествовании об этой осаде Язид отличился храбростью и стойкостью, чем заслужил себе прозвище фата альараб («заступник арабов»). Маятник победы качался то в одну, то в другую сторону, и из двух византийских шатров поочередно раздавались возгласы ликования – так рассказывает «Агани». Один занимала дочь царя Рума (римлян); другой – дочь бывшего царя Гассана Джабалы ибн аль-Айхама. Перспектива захватить арабскую царевну толкнула Язида на необычные действия. Но легендарную славу Язида затмевала слава престарелого Абу Айюба аль-Ансари, когда-то знаменосца Пророка, первым приютившего его в Медине в дни хиджры.

Во время осады Абу Айюб умер от дизентерии. Его прославленная гробница за городскими стенами вскоре стала святыней для греков-христиан, считалось, что там особенно хорошо молиться о ниспослании дождя во время засухи. Позже, когда уже другие мусульмане, турки-османы, осаждали Константинополь, гробницу обнаружили, когда ее чудесным образом осияли лучи света – примерно так же первые крестоносцы в Антиохии обрели «святое копье». На этом месте построили мечеть, и житель Медины стал святым для трех народов.

Дважды Муавия протягивал свою могучую руку через византийские земли к самой столице, второй раз через пять лет после первого. Это была так называемая семилетняя война (674–680), которую вели в основном два флота в Босфоре и Мраморном море. Такая длительная операция стала осуществимой благодаря предварительной оккупации полуострова, выдающегося от побережья Малой Азии в Мраморное море, который греки называли Кизиком, а арабы – «островом Арвад». Кизик служил зимним плацдармом для армии вторжения и базой для весенних и летних атак.

Рассказы арабов и византийцев об этих кампаниях не совпадают и сами по себе чрезвычайно запутаны. Город спасся якобы благодаря применению греческого огня – незадолго до того изобретенного легковоспламеняющегося соединения, которое могло гореть даже на воде и под водой. Изобрел его сирийский беженец из Дамаска по имени Каллиник. Возможно, в тот раз это «секретное оружие» применили впервые. Византийцы хранили его формулу в тайне несколько веков, после чего ее узнали арабы; но потом она была утеряна. В греческих описаниях подробно рассказывается о том, как губительно воздействовал этот огонь на вражеские корабли. Остатки арабского флота были разбиты на обратном пути – возвратиться их заставила весть о смерти Муавии.

К этому же периоду относятся и несколько морских набегов на острова Эгейского моря и Восточного Средиземноморья. Кипр уже надежно находился в руках мусульман. Родос, разграбленный флотом Муавии еще в 654 году, был временно оккупирован в 672 году. Та же участь постигла Крит (Икритиш) два года спустя. Сицилия (Сикиллия), которой впоследствии суждено было стать процветающим уделом арабской династии Аглабидов, завоевавших ее из Африки, также увидела арабов около 664 года и впоследствии неоднократно подвергалась атакам. При преемнике Муавии Сулеймане Родос снова был временно оккупирован (717–718).

Спустя тридцать пять лет после смерти Муавии в отношениях между арабами и византийцами воцарилось затишье. Короткое правление его сына (680–683) прошло во внутренних беспорядках, а его внук Муавия II пробыл у власти всего три месяца. Этот Муавия был слабым и болезненным юношей, да и Язид не был достойным преемником своего отца – а кому из гениев везет с детьми?

Лишь при Сулеймане (715–717), представителе марванидской ветви рода Омейядов, военные походы возобновились. Приписываемый Мухаммеду хадис утверждал, что халиф, который завоюет Константинополь, будет тезкой одного из пророков. Сулейман (Соломон по-арабски, которого мусульмане считали пророком) решил, что в хадисе имеется в виду он. Поэтому, лишь только воссев на трон, он сразу же принялся торопить снаряжение и отправку экспедиции, начатой его великим братом аль Валидом.

Другой брат Маслама в конце 715 года возглавил поход в Малую Азию. Сухопутные войска поддерживали с кораблей. Ни армия, ни флот поначалу не добились успеха. Пока корабли шли вдоль Киликии, византийские моряки высадились на сирийском побережье и сожгли Ладикию. Во Фригии мусульмане миновали Аморий (Аморион, Аммурия, совр. Ассар-Калаах) после неудачной осады. Однако западнее они сумели взять Пергам и Сардис. Наконец, у Абидоса они переправились через Дарданеллы и 25 августа 716 года блокировали Константинополь с суши, а две недели спустя – и с моря. Арабская армада встала на якорь под стенами города у берега Мраморного моря и Босфора. Вход в Золотой Рог запирала цепь – это первое в истории упоминание такого заграждения.

Из всех нападений арабов на византийскую столицу это, несомненно, самое опасное и лучше всего зафиксированное в документах. Осаждающим помогал египетский флот. Они применяли нефть и осадную артиллерию. Но городу повезло, что его защищал император Лев Исавр (717–740), воин скромного происхождения из сирийского Мараша; вероятно, он родился подданным халифа и знал арабский язык не хуже греческого.

Осажденным пришлось нелегко, но и осаждающие терпели жестокие лишения. Мор, греческий огонь, нехватка продовольствия и нападения болгар произвели на них губительное действие. Свою долю внесли и тяготы необычайно суровой зимы. Но Маслама упорствовал. Ни все эти трудности, ни смерть самого халифа, казалось, не могли ему помешать. Однако ему пришлось послушаться приказа нового халифа Умара ибн Абд аль-Азиза (717–720). Войско отступило в плачевном состоянии. Флот, или, вернее, то, что от него осталось, на обратном пути был разбит бурей; из 1800 судов, если верить цифрам Феофана, только пять уцелело и добралось до порта в Сирии. Арабская армада погибла. Сирийского основателя Исаврийской династии провозгласили спасителем христианской Европы от арабов-мусульман.

Только однажды после этого арабское войско доходило до Константинополя; но это случилось уже не при Омейядах. Возглавлял его Харун ар-Рашид из династии Аббасидов, тогда еще наследный принц, и случилось это в год 782-й. Харун разбил лагерь в Скутари (Хрисополь) и истребовал дань от императрицы Ирины. «Город Константина» больше не видел мусульманских захватчиков у своих ворот до тех самых пор, пока примерно через семь столетий после этого новый этнический элемент, явившийся из Центральной Азии, не принял религию арабов и не стал ее поборником перед лицом всего мира.

Решительная и энергичная кампания Масламы, хотя и окончившаяся неудачей, распалила воображение мусульманских летописцев и оставила в памяти арабов множество легенд. Может быть, Маслама и построил мечеть в Абидосе, где стоял его лагерь, и раскопал источник, названный затем его именем; но то, что он первым возвел мечеть в Константинополе, условился о постройке особого дома для арабских пленных возле императорского двора и верхом въехал в Святую Софию – все это чистейшая выдумка.

Сирийский географ аль-Макдиси (аль-Мукаддаси) с энтузиазмом пишет в 985 году:

«Когда Маслама ибн Абдул-Малик вторгся в страну римлян и проник в их земли, он постановил, что византийский пес должен воздвигнуть подле своего дворца на ипподроме (майдан) особое здание, где помещались бы взятые в плен знатные [мусульмане] и дворяне».

Рядом с Масламой возвышается не менее прославленная фигура начальника его гвардии Абдаллы аль-Баттала. Он заслужил себе титул защитника ислама. Он погиб в последующей кампании (740) и стал национальным героем Турции под именем Сейид Гази («господин-завоеватель»). На его могиле в Эскишехире (средневековый Дорилей) возведен бакташи такия (монастырь). Он стал святым и для местных греческих христиан. Перед нами еще один пример «выдающегося мусульманина, которому христиане поставили статую в одной из своих церквей».

[ZHAN]

Предыдущий и не столь эффектный поход Масламы был направлен против малоизвестного полунезависимого народа, занимавшего суровые районы Северной Сирии. Из своих твердынь в Аманосе (Аль-Луккам) и Тавре эти мардаиты (марада – от древнесемитского корня mrd, «бунтовать», «сопротивляться»), как их называли, поставляли новобранцев и нерегулярные войска византийцам и причиняли арабам немало беспокойств. Их также называли джураджима (джараджима) в честь их главного города Аль-Джурджума в Аманосе. Закрепившись на арабо-византийской границе, они образовали «медную стену», оборонявшую Малую Азию. Они были христианами, но неизвестно, монофелитами или монофизитами. Как мятежники, авантюристы и воины, они предлагали свои услуги всем, кто больше заплатит.

Когда арабские мусульмане захватили Антиохию, джураджима согласились служить разведчиками и охранять перевалы на своей территории. Около 666 года византийский император послал их отряды вместе со своей конницей и регулярными войсками проникнуть в самое сердце Ливана и занять его главные стратегические пункты вплоть до Палестины. Ливанские горы в то время, должно быть, были мало населены и густо поросли лесом; лишь на границе с приморской равниной была более или менее освоена. Мардаиты образовали ядро, вокруг которого собирались беженцы и недовольные. В Северном Ливане они слились с маронитами.

В то время Муавия занимался алидами и другими внутренними проблемами и согласился выплачивать большую ежегодную дань императору за то, чтобы тот отказался от поддержки этого внутреннего врага, которому халиф также согласился платить налог. Надо помнить, что арабы издавна предпочитали не вести войны в горах. Замечание ибн Хальдуна о том, что арабы легко устанавливали господство только на равнинах, не лишено исторических оснований.

Очевидно, чтобы противодействовать этим джураджима, Муавия в 669 году переправил свежие войска из Ирака на морское побережье и в Антиохию. Еще до того (в 662 или 663 г.) он переселил множество народа из Персии, чтобы заменить греков, уехавших после завоевания, а также для защиты от морских набегов византийцев. Персы поселились в Сидоне, Бейруте, Джебейле, Триполи, Арке, Баальбеке и других городах.

Первым Марванидам джураджима доставляли не меньше бед, чем Суфьянидам. Около 689 года Абдул-Малик принял условия Юстиниана II и согласился выплачивать им по тысяче динаров еженедельно. Император напустил на Сирию свежие отряды этих горцев. Таким образом, Абдул-Малик последовал «прецеденту, установленному Муавией».

Наконец, во времена сына Абдул-Малика аль-Валида (705–715) было решено положить конец этой мардаитской опасности. Маслама напал на этот назойливый народ в их собственной цитадели и разрушил их столицу Аль-Джурджуму. Одни погибли, другие перебрались в Анатолию, а из оставшихся часть вступила в сирийскую армию и сражалась под знаменем ислама. Во времена Язида II они помогали ему подавлять восстания в Ираке.

[ZHAN]

Пока длилось правление могущественного Муавии, никто из Алидов не осмеливался открыто оспаривать его власть; но воцарение легкомысленного Язида (680) дало им повод отделиться.

В ответ на настоятельные и неоднократные призывы иракцев Хусейн, младший сын Али и Фатимы, объявил себя законным халифом после старшего брата и отца. Во главе малосильного эскорта преданных приверженцев и родственников, включая гарем, Хусейн, который до тех пор сопротивлялся настойчивым просьбам своих иракских сторонников и вел уединенную жизнь в Медине, отправился из Мекки в Куфу.

Убайдуллах, сын Зияда, которого Муавия счел выгодным признать своим братом, сменил своего отца на посту наместника Ирака. Получив предварительные известия о движении Хусейна, Убайдуллах расположил заставы на всех дорогах, ведущих из Хиджаза в Ирак. В Кербеле, в 25 милях (40 км) к северо-западу от Куфы, конный патруль Убайдуллаха приблизился к претенденту, и, когда тот отказался сдаться, Умар, сын Саада ибн Абу Ваккаса, знаменитого покорителя Ирака и основатель Куфы, напал на него со своими 4 тысячами человек. Хусейн погиб, его отряд в 200 человек перебили. Голову внука Пророка отправили Язиду в Дамаск. Халиф передал ее сестре и сыну Хусейна, которые приехали вместе с нею в столицу, и затем захоронили в Кербеле.

День, когда пал Хусейн, 10 мухаррама 61 года хиджры (10 октября 680 г.), с тех пор стал национальным днем траура у мусульман-шиитов. Ежегодно в этот «десятый день» (ашура) разыгрываются «страсти», посвященные «героической» борьбе и трагическим страданиям мученика-вождя (имам). Самые буйные из участников этих траурных представлений в Иране еще до недавнего времени ходили по улицам полуголыми, с кровоточащими ранами, которые они нанесли сами себе как акт любви, страдания и самоистязания. Имена Язида, Убайдуллаха и Умара с тех пор считаются проклятыми у всех шиитов, для которых Кербела стала самым святым местом в мире. Паломничество туда до сих пор считается даже более почетным делом, нежели хадж в Мекку. Именно там зародился шиизм.

Кровь Хусейна даже в большей степени, чем кровь самого Али, оказалась семенем новой «церкви». С тех пор лидерство и преемственность потомков Али стали таким же фундаментальным догматом в шиитском вероучении, как пророческая миссия Мухаммеда в суннитском исламе. «День Кербелы» и «месть за Хусейна» стали боевым кличем шиитского лагеря, лагеря, который никогда не успокаивался даже после того, как сыграл свою роль в свержении Омейядов с престола.

Ликвидация Хусейна не положила конец борьбе за халифат, поскольку ее вели три стороны.

Абдуллах Ибн аз-Зубайр, отец которого безуспешно оспаривал право на халифат с Али, теперь открыто выступил против Язида. Фактически он был одним из тех, кто поддержал Хусейна в его опасной авантюре, а теперь Хиджаз провозгласил его повелителем правоверных (амир аль-муминин).

Не медля, Язид направил против мединских диссидентов карательные силы, в которых служило немало сирийцев-христиан. Возглавлял их одноглазый Муслим ибн Укба, которому из-за преклонного возраста приходилось передвигаться на носилках. Бой завязался 26 августа 683 года, и победу в нем одержали сирийцы. То, что три дня неуправляемая дамасская солдатня грабила город Пророка, – апокриф.

Ибн аз-Зубайр нашел убежище в Мекке, земля которой считалась неприкосновенной, и Муслим преследовал его. По дороге сирийский военачальник умер, и его сменил Хусейн ибн Нумайр ас-Сакуни, одна из стрел которого в Кербеле попала в рот Хусейну, когда тот пил. Хусейн без колебаний направил свои катапульты на Харам (святую мечеть). Сама Кааба загорелась и сгорела дотла. Черный камень, священная реликвия и доисламского, и исламского периода, треснул и развалился натрое. Дом Аллаха выглядел «как разодранная грудь рыдающей женщины». Между тем скончался Язид, и действия, начавшиеся 24 сентября 683 года, были приостановлены 27 ноября.

Смерть Язида и внезапный вывод сирийских войск с арабской земли повысили шансы ибн аз-Зубайра. После этого его провозгласили халифом не только в его родном Хиджазе, но и в Ираке, в Южной Аравии и даже в некоторых частях Сирии. В Ираке он поставил своим наместником брата Мусаба. В Сирии временным правителем назначил ад-Даххака ибн Кайса аль-Фихри, вождя партии кайситов (северноаравийцев), с самого начала настроенной против Омейядов.

Йемениты (южноаравийцы), в том числе кальбиты, объединились в поддержке престарелого законного халифа Марвана ибн аль-Хакама и нанесли сокрушительное поражение ад-Даххаку и его сторонникам. Это произошло в июле 684 года у Марджа-Рахита, на равнине к северо-востоку от Дамаска. Мардж-Рахит стал еще одним Сиффином для Омейядов. Это событие ознаменовало конец третьей гражданской войны в исламе, которая, как и вторая – между Муавией и Али, была войной династий.

Что же касается внутренней вражды между кайситами, представляющими новых эмигрантов из Северной Аравии, и кальбитами, упорными приверженцами Омейядов, то она затянулась и в конечном итоге ускорила падение династии. Партии кайситов и йеменитов фигурировали даже в современной политике Ливана и Сирии.

В результате разгрома противников в Сирии Омейяды сумели ампутировать конечность, но голова в Хиджазе все еще оставалась живой. Там «антихалифат» Ибн аз-Зубайра продолжал существовать до тех пор, пока сын и преемник Марвана Абдул-Малик не послал против него своего железного полководца аль-Хаджжаджа ибн Юсуфа, когда-то школьного учителя в Таифе.

Аль-Хаджжадж принадлежал к тому же племени такиф, что и аль-Мугира. Тогда ему шел тридцать второй год. Его армия насчитывала 20 тысяч человек. В течение шести с половиной месяцев, начиная с 25 марта 692 года, аль-Хаджжадж вел осаду Мекки. Он колебался не более, чем Хусейн, перед тем, как действенно применить свои катапульты против Священного города. Вдохновляемый героическими наставлениями своей матери Асмы, дочери Абу Бакра и сестры Аиши, Ибн аз-Зубайр сражался отважно, но без надежды на успех. В конце концов его убили. Голову отправили в Дамаск, а туловище, подвешенное вверх ногами на кресте, доставили к его матери. Это первый раз, когда мы слышим о распятии в исламе.

Со смертью Ибн аз-Зубайра ушел последний поборник первозданного ислама. Усман был отомщен. Сила ансаров («помощников») была сломлена навсегда. В исламе надежно установилась новая ориентация; политическое в государственной власти получило почти полное господство над религиозным. Отныне Мекка и Медина отошли на второй план, и история Аравии начинает все больше затрагивать влияние внешнего мира на полуостров, нежели влияние полуострова на внешний мир. Изолированная родина исчерпала себя.

Абдул-Малик передал управление Хиджазом в руки аль-Хаджжаджа. На этом посту он продержался несколько лет, в течение которых усмирил не только этот регион, но и Йемен и Ямаму на Востоке. В 694 году на него была возложена столь же, если не более, сложная задача по управлению Ираком.

В Ираке по-прежнему кипело недовольство. Тамошние жители были «народом раскола и лицемерия». Помимо бывших сторонников аз-Зубайра и обычных шиитов, там оставались хариджиты и те из приверженцев Алидов, которые после смерти Хусейна провозгласили своим имамом и махди его сводного брата Мухаммеда ибн аль-Ханафию. Этот Мухаммед приходился сыном Али, а имя получил в честь матери.

Особенно много неприятностей доставляли хариджиты. Из-за них на Востоке постоянно царила смута. Из Ирака они распространились на Персию, разделились на несколько фанатичных теократических сект, захватили Ахваз и Керман, заняли Рей, осадили Исфахан и оставляли за собой опустошение, где бы ни шли. В Персии они объединились с восстанием мавали («подопечных»), против арабских господ. Это были персы, которые приняли ислам, думая, что в нем все верующие равны, но их постигло разочарование и крушение иллюзий.

Сразу после своего назначения аль-Хаджжадж выступил из Медины с небольшим конным отрядом, пересек пустыню форсированными бросками и прибыл в Куфу инкогнито и без предупреждения. Только забрезжил рассвет, наступило время молитвы. В сопровождении всего лишь двенадцати помощников, с луком на плече и мечом на поясе он вошел в мечеть, снял тяжелый тюрбан, скрывавший его суровое лицо, и произнес пламенную речь, которая с тех пор стала одной из излюбленных и драматичных тем в арабской литературе:

«Я тот, кто рассеивает тьму и взбирается на вершины.
Когда я подниму тюрбан с моего лица, вы узнаете меня.
О жители Куфы. Я вижу, что передо мною головы, созревшие для срубания, и я воистину тот человек, которому это по силам. Чудится мне, как кровь стекает между тюрбанами и бородами. Повелитель правоверных приказал мне раздать между вами военное жалованье и зачислить вас в войско аль-Мухаллаба ибн Абу Суфра [этот полководец в начале правления Муавии (664–665) дошел до самой Индии и совершил набег на Кабул и Мултан] против врага. Те из вас, кто через три дня после получения своего пособия не отправится в путь, клянусь Аллахом, я обезглавлю его».

Сказав это, аль-Хаджжадж приказал зачитать повеление халифа вслух. Оно начиналось словами: «Во имя Бога милостивого, милосердного. От раба Божьего Абдул-Малика, повелителя правоверных, мусульманам Куфы. Мир вам!» Но ответа не последовало. «Стой, – в гневе крикнул аль-Хаджжадж чтецу. – Неужто дошло до того, что вы не отвечаете на приветствие повелителя правоверных? Клянусь Аллахом, скоро я заставлю вас образумиться. Начни заново, юноша». Чтец послушался, и, когда он повторил приветствие халифа, ни один человек из перепуганного собрания не посмел промолчать, когда раздался верноподданнический ответ: «И мир повелителю правоверных!»

Новый наместник, который сменил учительскую указку на воинский меч, сдержал свое слово. Ни одна шея не казалась слишком крепкой для него, ни одна голова не сидела на ней слишком высоко, чтобы он не мог ее сокрушить. Его задача состояла в том, чтобы подчинить государству все элементы его устройства, чего бы это ни стоило. Аль-Хаджжадж именно это и сделал. По сообщениям источников, он расправился с 120 тысячами человек; 50 тысяч мужчин и 30 тысяч женщин сидели по тюрьмам ко времени его смерти. Эти, несомненно, преувеличенные цифры вместе с столь же преувеличенными рассказами о тирании этого арабского Нерона, о его кровожадности, чревоугодии и нечестивости говорят нам о том, что историки – в основном шииты или сунниты режима Аббасидов – оставили нам карикатуру, а не портрет этого человека.

Читая между строк, можно обнаружить ряд конструктивных административных достижений аль-Хаджжаджа, которые заслуживают уважения. Он расчищал старые каналы и прокладывал новые. Он построил новую столицу Васит («срединный»), названную так из-за того, что она находилась на полпути между двумя ключевыми городами Ирака – Басрой и Куфой. Он провел денежную и налоговую реформы, ввел новую систему мер и весов. Его обвиняли в искажении Корана, которое, по всей видимости, заключалось лишь в скромном критическом пересмотре и введении орфографических знаков с целью предотвратить неправильное чтение священного текста.

Репрессивные меры, обоснованные или нет, позволили ему восстановить порядок в Куфе и Басре, очагах недовольства и оппозиции. Государственная власть также прочно утвердилась на восточном побережье Аравии, включая ранее независимый Оман. Его наместнические полномочия охватывали и Персию. Там его военачальник аль-Мухаллаб практически ликвидировал наиболее опасную для мусульманского единства секту хариджитов – азракитов. Так они назывались по имени своего первого вождя Нафи ибн аль-Азрака («синий»), учение которого доходило до того, что считало всех нехариджитов, включая даже мусульман, неверными и разрешало проливать их кровь, включая их жен и детей. К тому времени азракиты под предводительством Катари ибн аль-Фуджа’а овладели Керманом, Фарисом и другими восточными провинциями.

За пределами Персии армии аль-Хаджжаджа проникли в долину Инда. У себя в столице аль-Хаджжадж полагался на верную поддержку своего гарнизона сирийских войск, которым он доверял так же безоглядно, как и сам был предан дому Омейядов.

[ZHAN]

В царствование Абдул-Малика и четырех его сыновей династия Омейядов в Дамаске достигла зенита своей мощи и славы.

При аль-Валиде (705–715) и его брате Хишаме (724–743) исламская империя расширилась до своей максимальной величины, раскинувшись от Атлантики и Пиренеев до Инда и границ Китая и превзойдя тем самым даже Римскую империю на пике ее развития. Никогда ни до, ни после этого арабская империя не достигала таких размеров. Именно в этот период арабской славы была окончательно и надолго покорена Трансоксиана, возвращена и укрощена Северная Африка и завоеван Пиренейский полуостров. К этой же эпохе относится арабизация системы государственного управления, введение первых чисто арабских монет, развитие почтовой связи и возведение таких памятников архитектуры, как Купол Скалы в Иерусалиме, самая почитаемая святыня ислама после святынь Мекки и Медины.

Обретение Сирии, Ирака, Персии и Египта при Умаре и Усмане положило конец первому этапу в истории мусульманского завоевания. Включение в границы ислама при Муавии Хорасана и Средней Азии на востоке и Ифрикии на западе ознаменовало окончание второго этапа. Окончательное покорение Трансоксианы и долины Инда при Абдул-Малике и его ближайших преемниках знаменует собой третий этап.

Именно полководцы аль-Хаджжаджа добились полного подчинения территорий, которые в наши дни называются Туркестаном, Афганистаном, Белуджистаном и Пенджабом. Одним из этих военачальников был Абд ар-Рахман ибн Мухаммад ибн аль-Ашас, губернатор Систана и потомок старого царского рода центральноаравийского государства Кинда. Его сестра вышла замуж за сына аль-Хаджжаджа.

В 699–700 годах Абд ар-Рахман выступил против Зунбиля, тюркского (иранского?) правителя Кабула (Афганистан), отказавшегося платить обычную дань. Правящие династии и войска этих и других царств Средней Азии составляли тюрки, но подданными были в основном иранцы. Армия Абд ар-Рахмана была настолько великолепно снаряжена, что ее прозвали «армией павлинов». Успешную кампанию Абд ар-Рахмана прервал его бунт против аль-Хаджжаджа, который и привел к падению полководца. В 704 году он бросился с вершины башни и погиб, что является одним из редких случаев самоубийства в исламе.

Подвиги Абд ар-Рахмана меркнут по сравнению с подвигами Кутейбы ибн Муслима аль-Бахили, который в 704 году по рекомендации аль-Хаджжаджа был назначен править Хорасаном от имени наместника и подчиняясь ему. Из Мерва, своей столицы, Кутейба за десять лет провел ряд блестящих военных кампаний в земли «за рекой» (ма вара ан-нахр – Мавераннахр). Рекой этой был Окс (современная Амударья), по которому до того времени пролегала традиционная, хотя и не историческая, граница между «Ираном и Тураном», то есть между персидско– и тюркоязычными народами. В этот период, то есть при халифе аль-Валида, мусульмане создали там для себя надежный плацдарм. Армия Кутейбы включала 40 тысяч арабских воинов из Басры, 7 тысяч из Куфы и 7 тысяч «подопечных».

В ходе первой кампании Кутейба отвоевал нижний Тохаристан со столицей Балх (Бактра у греков). В 706–709 годах он захватил Бухару в Ас-Сугде (Согдиане) и прилегающие территории. В 710–712 годах он покорил Самарканд (также в Ас-Сугде) и Хорезм (современная Хива) к западу от него. В последующие два года он возглавил поход в провинции у Яксарта, в частности Фергану, в ходе которых установил номинальное правление мусульман в так называемых центральноазиатских ханствах. Многие общины в этом регионе вели кочевую жизнь того же типа, что и в Северной Африке и других регионах: набеги, за ними новые набеги, поборы, отказ выплачивать дань, нападения и заключение мира.

Переправа через Яксарт стала эпохальным событием, поскольку именно эта река, а не Окс образовывала естественную политическую и этническую границу между иранцами и тюрками. Переход через нее стал первым прямым вызовом, который бросили арабы монголоидным народам, а ислам – буддизму. В Бухаре, Балхе и Самарканде стояли буддийские монастыри.

[Правитель Согдианы жил в Самарканде и носил персидский титул ихшид, так же звались и цари Ферганы. Местные правители этих городов, как и Хорезма и Шаша, которые также носили персидские титулы (худа, шах, дехкан), вероятно, через брачные узы были связаны с ханами или каганами западных тюрок. Арабы назвали тюрками всех неперсов к северо-востоку от Окса.]

В Самарканде Кутейба встретил несколько идолов, которые собственноручно предал огню. Это привело к тому, что некоторые верующие, ожидавшие, что божества мгновенно истребят того, кто осмелился оскорбить их изображения, тут же обратились в ислам. В Бухаре мусульмане также снесли храм огнепоклонников. Бухара, Самарканд и Хорезм вскоре станут рассадниками ислама в Центральной Азии и превратятся в центры арабской культуры, не уступающие Мерву и Найсабуру (перс. Нишапур) в Хорасане, а также Басре и Куфе в Ираке.

Труды Кутейбы продолжили его подчиненный Наср ибн Сай-яр и его преемники. Назначенный халифом Хишамом (724–743) первым правителем Трансоксианы, Наср выбрал своей столицей сначала Балх, а затем Мерв. Из Мерва ему пришлось отвоевывать (738–740) большую часть территории, захваченной ранее Кутейбой. Кутейба, по-видимому, удовольствовался тем, что разместил там арабских военных представителей, которые собирали налоги и действовали бок о бок с местными князьями. Только к этому времени арабы добрались до Кашгара в китайском Туркестане, якобы завоеванного еще Кутейбой (715).

Аль-Валид II в 743 году вызвал Насра обратно и повелел ему явиться в Дамаск со всевозможными диковинными птицами для охоты и музыкальными инструментами; но халифа постигла смерть от руки убийцы, пока еще его наместник был в пути. К 751 году преемники Насра заняли Шаш (Ташкент) к северо-востоку от Самарканда, тем самым надежно установив главенство ислама в Средней Азии, главенство, которому китайцы больше не должны были чинить преград. Области «за рекой» в конце концов были полностью включены в обширную империю халифов. Но все попытки овладеть землями хазар между Каспийским и Черным морями в 737 году и позднее окончились неудачей. Гунны по происхождению, хазары впоследствии приняли иудаизм.

В то время как Кутейба и Наср с успехом вели завоевательные кампании на восточном театре войны, другой полководец направил свои стопы на юг, в Индию. Это был Мухаммад ибн аль Касим ас-Сакафи, зять аль-Хаджжаджа. Его войско насчитывало 6 тысяч сирийских солдат.

В 710 году Мухаммад подчинил Мукран, прошел через территорию, которая сейчас называется Белуджистан, и в 711–712 годах подчинил Синд, долину в низовьях Инда. Там он захватил морской порт Дайбул, где стояла статуя Будды (араб. Будд), «высотой сорок локтей», и Нирун (современный Хайдарабад). В следующем году завоевания продолжились на севере до самого Мултана, на юге – до Пенджаба и подножия Гималаев. В Мултане находилось национальный буддийский храм, где захватчики наткнулись на нескольких священников и паломников, которых взяли в плен. Добыча, награбленная в этом храме, оказалась настолько велика, что его прозвали «дом золота». Мултан долгие годы служил столицей арабской Индии и форпостом ислама.

В этот же период арабы несколько раз предпринимали решительные наступления на византийцев. В начале своего правления, еще когда Ибн аз-Зубайр боролся за власть, Абдул-Малик уплатил дань (70 г. хиджры, 689–690 г. н. э.) «тирану римлян», а также его христианским союзникам джураджима, к тому времени обосновавшимся в Ливане. Но вскоре после этого Абдул-Малик смог собраться с силами и перейти в атаку на исконного врага. В 692 году его войска разбили войска Юстиниана II в киликийском Севастополе.

Преемник Абдул-Малика аль-Валид продолжил наступление. Около 707 года его войска заняли Тиану (Ат-Тавана), самую сильную крепость Каппадокии. После захвата Сардиса и Пергама открылся путь в Константинополь. Брат и военачальник Сулеймана Маслама взял город в осаду. Это было памятное, но напрасное мероприятие, продлившееся с августа 716 года по сентябрь 717-го. Армения, захваченная (644–654) еще когда Муавия был наместником в Сирии, воспользовалась разгромом Ибн аз-Зубайра, чтобы восстать, но снова была укрощена при Абдул-Малике.

[ZHAN]

В это же самое время пришлось отвоевывать и Ифрикию. Военачальник Муавии Укба оказался в настолько непрочном положении в этом регионе, что его преемнику пришлось вывести оттуда войска. При Абдул-Малике Хасан ибн ан-Нуман аль-Гассани (693–700) положил конец сопротивлению берберов и византийскому влиянию. С помощью мусульманского флота он изгнал византийцев из Карфагена (698) и других городов на побережье. Затем он преследовал и разгромил их союзницу, предводительницу берберов, пророчицу (араб. кахина), которая управляла своими подданными каким-то мистическим образом. Эту легендарную героиню убили в горах Орес (Аврас), Алжир, возле источника, который до сих пор носит ее имя – Бир аль-Кахина.

За Хасаном последовал знаменитый Муса ибн Нусайр. При нем Ифрикия, управлявшаяся из Кайруана, административно отделилась от Египта и перешла под прямое правление халифа в Дамаске. Муса родился в окрестностях Бейрута. Его отец был из пленных сирийцев-христиан, который попал в руки Халида ибн аль-Валида вместе с другими мальчиками, когда они изучали Евангелия в церкви Айн-Тамра в Ираке. Именно Муса расширил границы провинции на запад до Танжера (Танджа).

Завоевания Хасана и Мусы навсегда вернули берберов в лоно ислама. Большинство берберов, проживавших тогда на плодородной земле на краю моря, были христианами. Из их среды выделились такие святые и князья раннехристианской церкви, как Тертуллиан, Киприан, Августин и другие. Византийские поселения, как и римские до них, ограничивались приморскими городами. Они были представителями культуры, которая по-прежнему оставалась чуждой кочевым и полукочевым племенам Северной Африки. Берберы испытывали куда большую склонность к арабам-мусульманам. Будучи хамитами, они стояли ближе к семитам. В то время и те и другие находились на одном уровне культуры. Более того, по-видимому, их общение облегчал факт завоевания и колонизации этого региона древними финикийцами. По арабским преданиям, большинство берберов происходит от ханаанеев. Незадолго до мусульманского завоевания местные жители в труднодоступных местах все еще говорили на пуническом языке, который, как и арабский, относится к семитским. Это объясняет, казалось бы, необъяснимое чудо – столь молниеносный и полный переход берберов в лоно ислама и арабской культуры. Как только арабы одолели берберов, они сразу же включили их в качестве очередного опорного пункта в продолжающемся поступательном движении ислама.

Покорение Северной Африки вплоть до Атлантического океана открыло путь к завоеванию Юго-Западной Европы. Важный шаг был сделан в 710 году, когда арабская армия впервые пересекла пролив в 13 миль шириной (21 км). Их непосредственной целью был грабеж. Набег превратился в завоевание – завоевание всего Пиренейского полуострова. За ним последовала оккупация, продлившаяся в той или иной степени почти восемь веков. Эта успешная кампания в юго-западной части Европы была последней и одной из самых сенсационных военных операций среди всех, предпринятых арабами. Она ознаменовала пик афро-европейской экспансии, как завоевание Туркестана ознаменовало пик азиатской экспансии.

По быстроте осуществления и полноте успеха эта экспедиция в Испанию занимает уникальное место не только в арабских, но и в средневековых европейских анналах. В июле 710 года отряд берберов в 400 пеших и 100 конных воинов под предводительством Тарифа, «подопечного» Мусы, высадился на крошечном полуострове на почти крайней южной оконечности европейского континента. Был ли Тариф бербером или арабом, до сих пор точно неизвестно. С тех пор полуостров носил его имя: Джазират-Тариф (остров Тарифа, исп. Tarifa). Ободренный успехом Тарифа и династическими распрями в вестготском королевстве Испании, Муса в 711 году отправил туда другого своего вольноотпущенника – Тарика ибн Зияда. Во главе 7 тысяч человек, в большинстве своем, как и он сам, берберов, Тарик высадился возле высокой скалы, которая с тех пор увековечила его имя, – Гибралтар. По преданию, корабли предоставил Юлиан, византийский граф Сеуты, полулегендарная личность. Что его подтолкнуло к сотрудничеству, непонятно. Предание, что причина якобы в том, что вестготский узурпатор Родерих обесчестил его красавицу-дочь, недостоверна. В действительности арабские и испанские летописцы богато украсили вымыслами всю историю завоевания.

Получив подкрепления, Тарик во главе 12 тысяч человек 19 июля 711 года атаковал армию Родериха в устье реки Барбате на берегу лагуны Джанда. Изменники в лагере вестготов, родственники свергнутого короля, сына Витицы, способствовали разгрому испанцев, которых насчитывалось 25 тысяч человек. Сам Родерих исчез, и больше о нем ничего не слышно.

Это оказалась решающая победа. Мусульманские армии шли по полуострову, не встречая препятствий. Тарик с основной частью войска направился к столице Толедо. По пути он отправил отряды к близлежащим городам. Основательно укрепленную Севилью они обошли стороной. Кордова, будущая великолепная столица мусульманской Испании, пала из-за предательства – некий пастух, как гласит легенда, указал врагам на брешь в стене. Малага не сопротивлялась. Толедо выдали горожане-евреи. Это случилось ближе к концу лета 711 года. Менее чем через полгода берберский захватчик овладел половиной Испании. Он уничтожил целое королевство.

В июне следующего года Муса с 10 тысячами арабов и сирийцев поспешил на арену боевых действий. Ему не понравилась мысль, что вся честь за победу и добыча достанется его подчиненным. Своей целью он выбрал те города, которые обошел Тарик. В Толедо или где-то поблизости он догнал своего бывшего раба, которого велел бичевать и заковать в цепи за неподчинение приказу остановиться еще в начале кампании. Триумфальное шествие возобновилось. Вскоре мусульмане дошли до Сарагосы на севере и заняли ее. Следующими должны были стать высокогорья Арагона, Леона и Галисии, если бы не приказ халифа аль-Валида из далекого Дамаска. Халиф обвинил наместника в том же проступке, за который наместник наказал своего подчиненного, – в том, что он действовал независимо от своего начальника.

Муса оставил командовать своего сына Абду-ль-Азиза и не торопясь двинулся по суше в Сирию. Помимо его подчиненных, за ним следовало четыреста представителей королевского семейства и знати вестготов, одетых в короны и золотые пояса, а за ними – еще длинная вереница рабов и пленников с грузом награбленных сокровищ. Триумфальный переход через Северную Африку и Южную Сирию – излюбленная тема арабских летописцев. Когда Муса добрался до Тивериады, он получил приказ Сулеймана, брата и наследника больного аль-Валида, задержать прибытие в столицу, чтобы оно совпало с его вступлением на халифский трон.

Очевидно, Муса проигнорировал приказ. В феврале 715 года он эффектно въехал в Дамаск и был принят аль-Валидом, хотя некоторые источники утверждают, что это был уже вступивший на престол халиф Сулейман. Прием прошел со всевозможными почестями и великолепием во дворе недавно построенной пышной мечети Омейядов, примыкавшей к дворцу халифа.

Какой памятный день в истории победившего ислама! Свет еще не видывал стольких западных князей и светловолосых европейских пленников, склонившихся перед повелителем правоверных. Если и можно выделить какой-либо эпизод для иллюстрации зенита славы Омейядов, то это именно он. Главным из трофеев, которые Муса передал халифу, был бесценный стол (майда), который Тарик захватил в соборе Толедо. Короли готов соперничали друг с другом в украшении этого стола драгоценными камнями. По легенде, стол этот сотворили джинны на службе у царя Соломона, затем римляне забрали его из храма Соломона к себе в столицу, а оттуда уже готы в Испанию. Тарик, как гласит предание, спрятал одну из его ножек, когда Муса в Толедо заставил его отдать ему стол, и теперь представил ее в доказательство своих подвигов.

Преемник аль-Валида наказал и унизил Мусу. Он заставил его стоять до изнеможения на солнце, отправил его в отставку и конфисковал имущество. Мусу постигла та же участь, что и многих успешных военачальников и администраторов в исламе. Последний раз мы слышим о покорителе Африки и Испании, когда он просит пропитания в далекой деревушке Хиджаза.

Итак, Испания вошла в состав Сирийской империи. Преемники Мусы продолжили труды по округлению завоеванных территорий на востоке и севере. Спустя полдюжины лет после высадки первых арабских войск на испанской земле их преемники встали перед высокими и могучими Пиренеями.

Такое, казалось бы, беспрецедентное завоевание было бы невозможным, если бы не внутренняя слабость и разногласия противника. Население страны было испано-римским; правили им тевтонские вестготы (западные готы), которые оккупировали эту территорию еще в начале V века. Это были абсолютные монархи, часто деспотичные. В течение многих лет они исповедовали арианское христианство, а католичество, к которому принадлежали их подданные, приняли не раньше второй половины следующего столетия. Самые низы общества находились на положении крепостных и рабов и вместе с евреями, которые подвергались гонениям, внесли свой вклад в ту легкость, с которой их страну завоевали мусульмане.

В 717 или 718 году третий преемник Мусы аль-Хурр ибн Абду-р-Рахман ас-Сакафи перешел через горы, отделяющие Испанию от Франции. Пока это были набеги. Их продолжил его преемник ас-Самх ибн Малик аль-Хавлани. Целью был грабеж знаменитых своими сокровищами монастырей и церквей. В 720 году при халифе Умаре II ас-Самх захватил Нарбонну (араб. Арбуна), которую позже превратили в огромную цитадель с арсеналом. В следующем году мусульмане без успеха попытались взять Тулузу, где находилась резиденция герцога Аквитании Эда, в результате чего ас-Самх погиб. Это была первая зафиксированная в истории победа германского правителя над арабами.

Двенадцать лет спустя Абду-р-Рахман ибн Абдулла аль-Гафи-ки, преемник ас-Самха в качестве эмира Испании, предпринял последний и величайший поход за Пиренеи. Одолев герцога Эда на берегу Гаронны, он штурмовал Бордо и двинулся на север к Пуатье и поджег базилику за его стенами. Оттуда он направился в Тур. Там находился храм Святого Мартина, апостола галлов. Всяческие дары, которые приносили ему верующие, и привлекали главным образом арабского захватчика.

На дороге между Пуатье и Туром Абду-р-Рахмана перехватил Карл, майордом при дворе Меровингов. Карл не был королем по титулу, но правил на деле. Своей доблестью он смог разгромить немало врагов и заставил герцога Эда признать верховенство северных франков.

После семи дней мелких стычек разгорелась битва. Стояла суббота октября 732 года. Франкские воины, в основном пешие, знали, как защититься от холода при помощи волчьих шкур. В гуще битвы они стояли плечом к плечу, образуя полый квадрат, крепкий, как скала, и несгибаемый, как ледяная глыба, если воспользоваться выражением западного историка. Не двигаясь с места, они перебили легкую конницу атаковавшего их неприятеля. Абду-р-Рахман пал. Темнота заставила солдат разойтись. Под покровом ночи захватчики украдкой скрылись. Только утром Карл понял, что совершил. Он одержал победу. С тех пор его прозвали Мартелл («молот»).

Для мусульман поле этой битвы стало просто балат аш-шухада, «дорога мучеников», под мучеником имеется в виду любой убитый на войне с немусульманами. Однако для христиан она стала поворотным пунктом в военном продвижении их извечного врага. По мысли европейских историков, будь исход битвы иным, мы увидели бы в Париже и Лондоне мечети вместо соборов и фески вместо шляп.

На самом же деле битва при Пуатье ничего не решала. Волна мусульманского нашествия, находившаяся уже примерно в тысяче миль от места своего начала у Гибралтара, не говоря уже об исходной точке в Кайруане, уже исчерпала себя и достигла естественного предела. Более того, моральное состояние армии пошатнулось из-за внутренних раздоров. Арабы и берберы относились друг к другу с ревностью и завистью. Берберы жаловались, что им отвели засушливое центральное плато, в то время как арабы присвоили себе самые плодородные провинции Андалусии, хотя именно берберы вынесли на себе основную тяжесть битвы. Да и между самими арабами отнюдь не царило единодушие. Вновь разгорелась старинная вражда между северными арабами (мударитами) и южными (йеменитами). А теперь к ней прибавились еще и сектантские разногласия. Мудариты были суннитами, а часть йеменитов – шиитами или сочувствующими. Берберы разошлись с ними обоими, так как исповедовали третье вероучение – хариджитское.

Несмотря на то что им пришлось остановиться у Тура и Пуатье, арабы не прекратили набегов в других направлениях. В 734 году они взяли Авиньон; девять лет спустя разграбили Лион. Однако факт остается фактом: дальше Тура и Пуатье победоносное шествие ислама не продвинулось.

732 год отмечает столетие со дня смерти Пророка. Возможно, стоит сделать паузу здесь и сейчас, чтобы оценить ситуацию в целом. Спустя сто лет после смерти основателя ислама его последователи стали хозяевами империи, более обширной, чем сам Рим в зените его могущества, – империи, раскинувшейся от Бискайского залива до Инда и границ Китая, от Аральского моря до порогов Нила. Столицей этих огромных владений был Дамаск, старейший из живых городов, куда, по преданию, не решился войти Мухаммед, потому что хотел попасть в рай лишь однажды. Город стоял в окружении садов, словно жемчужина, обрамленная изумрудами. На протяжении веков эти сады орошались потоками Антиливана, питаемыми его снегами. С севера мчит свои воды Барада (Абана), разметывая ветви серебристых ручьев по просторной равнине. С юга течет Аль-Авадж (Фарпар), напитанный данью из обильных рек горы Хермон.

Якут, великий географ начала XIII века, утверждает, что побывал во всех четырех местах, считающихся земным раем, и первое место среди них отводит Дамаску. «В двух словах, – говорит он, – нет ничего такого, что приписывают небесному раю, чего не нашлось бы в Дамаске». Город возвышался над равниной, простершейся на юго-запад до знаменитого патриарха среди ливанских гор – Хермона, который арабы прозвали Аль-Джабаль аш-Шейх («седая вершина») из-за ее тюрбана вечных снегов. Центр города украшала мечеть Омейядов, жемчужина архитектуры, которая до сих пор привлекает к себе любителей прекрасного. Рядом находился дворец халифа, названный Аль-Хадр из-за его зеленого купола. У себя во дворце халиф проводил официальные аудиенции. Одетый в роскошные струящиеся одежды, он восседал, скрестив ноги, на квадратном троне с богато расшитыми подушками. Справа от него по порядку старшинства стояли родственники по отцовской линии; слева – родственники по материнской линии; позади – придворные, поэты и просители.

Для достигшего зрелости государства было естественным сделать свою администрацию арабской и национализировать свои институты. До тех пор в Сирии использовался греческий язык в качестве языка государственных реестров; пехлевийский и некоторые местные диалекты сохранились в Ираке и восточных провинциях. В этом вопросе не приходилось выбирать. Мусульманские завоеватели, только что вышедшие из пустыни, незнакомые с бухгалтерским учетом и финансами, вынуждены были оставить управлять казной греческих, персидских и других чиновников, не говоривших по-арабски. Однако впоследствии часть этих служащих, несомненно, овладела арабским языком, а некоторые арабские чиновники овладели тонкостями государственной службы. Пришла пора арабскому языку сменить все остальные языки, став официальным языком управления. Переход неизбежно совершался медленно, начиная с Абдул-Малика и продолжившись в правление его сына. К такому выводу подводит тот факт, что одни источники приписывают данное изменение отцу, а другие – сыну. Таким образом, в течение тысячелетия в Сирии сменили друг друга три письменных языка: арамейский, греческий и арабский. В Ираке и на зависимых территориях наместник Омейядов аль-Хаджжадж заменил в своей канцелярии местные диалекты на арабский. Что же касается того, в какой мере арабскую культуру усвоило местное население, то об этом мы поговорим в следующих постах.

[ZHAN]

Со сменой языка изменились и монеты. До той поры в Сирии ходили византийские монеты, распространенные в дни завоевания. В отдельных случаях на монетах выбивали надписи из Корана. Было выпущено несколько золотых и серебряных монет в подражание византийским и персидским. Муавия отчеканил некоторое количество медных монет, где портрет царя с крестом заменили на портрет халифа с мечом. Но лишь во времена Абдул-Малика (695) появились первые чисто арабские динары и дирхамы. На следующий год аль-Хаджжадж стал чеканить серебряные монеты в Куфе.

Более того, Абдул-Малик внедрил регулярную почтовую службу (барид), которая предназначалась в первую очередь для нужд государственных чиновников и доставки их корреспонденции. В этом он опирался на фундамент, заложенный его великим предшественником Муавией. Абдул-Малик поставил почтовую службу на организованное основание в виде структуры, связавшей воедино разные части его обширной империи. Для этого между Дамаском и столицами провинций расставили сеть конных подстав. Были назначены почтмейстеры, на которых, помимо прочего, возложили обязанность держать халифа в курсе всех важных событий на местах. Аль-Валид использовал эту систему для своих строительных предприятий.

Другие изменения этого периода затронули налогово-бюджетную систему. Теоретически единственным налогом, который брали с мусульманина независимо от его национальности, был закят, налог на милостыню; однако на практике этой привилегией, как правило пользовались только мусульмане арабского происхождения.

Желая воспользоваться этим преимуществом, которым они обладали в теории, новообращенные мусульмане, особенно иракцы, при Омейядах начали покидать свои хозяйства и деревни и перебираться в города в надежде вступить в арабскую армию в качестве мавали (ед. ч. маула, «клиент», «подопечный»). Позднее этим термином называли вольноотпущенников, но в то время он никак не был связан с низшим статусом.

С точки зрения казначейства это приводило к двойным убыткам, так как при обращении в ислам налоги должны были снижаться, а в случае вступления в армию полагалась особая субсидия. Чтобы решить эту проблему, аль-Хаджжадж приказал вернуть этих людей на их фермы и вновь обложил их высокой данью, которую они платили изначально, – эквивалент земельного налога (хараджа) и подушной подати (джизья).

Постановление аль-Хаджжаджа вызвало такое ярое недовольство среди новых мусульман, что благочестивый халиф Умар II (717–720) счел разумным восстановить старый принцип, который приписывают его тезке Умару I, – мусульманин, будь то араб или маула, не должен платить никакой дани. Когда один хорасанский чиновник возразил, что чем больше новообращенных, тем хуже собираются налоги, и предложил проверить их на предмет того, прошли ли они обрезание, Умар ответил: «Воистину, Бог послал своего Пророка проповедовать, а не обрезать». Однако Умар настоял на том, чтобы земля, за которую уплачен харадж, после обращения ее владельца в ислам считалась совместной собственностью мусульманской общины, а первоначальный владелец может и дальше пользоваться ею в качестве арендатора. Поскольку подушная подать приносила сравнительно низкий доход, основные свои средства казна получала за счет земельного налога.

Политика Умара не увенчалась успехом. Она уменьшила доходы государства пропорционально увеличению числа городских мавали. Берберы, персы и представители других народов устремились в ислам за денежными привилегиями. Впоследствии вернулась практика, введенная аль-Хаджжаджем, с небольшими изменениями.

Другие предпринятые им реформы касаются арабской орфографии. Чтобы различать на письме такие буквы, как «ба», «та» и «са», «даль» и «заль», он ввел диакритические знаки, а чтобы устранить двусмысленность в вокализации, адаптировал некоторые знаки (дамма (у), фатха (a) и касра (и)) из сирийского языка, которые полагалось вставлять выше или ниже букв.

Архитектурные памятники, выделяющиеся среди великих достижений этого периода, будут рассматриваться позже.

[ZHAN]

Административное деление империи Омейядов в западных провинциях происходило по византийскому образцу, а в восточных – по персидскому. Главных провинций было девять:
1) Сирия-Палестина;
2) Куфа, куда входил Ирак;
3) Басра с Персией, Систаном, Хорасаном, Бахрейном, Оманом и, вероятно, Недждом и Ямамой;
4) Армения;
5) Хиджаз;
6) Керман и приграничные районы Индии;
7) Египет;
8 ) Ифрикия;
9) Йемен и остальная часть Южной Аравии.

Из них образовались пять вице-королевств: Ирак, включивший в себя большую часть Персии и Восточной Аравии с Куфой в качестве столицы; Хиджаз, охвативший Йемен и Центральную Аравию; Джазире (северная часть тигро-евфратского региона), в том числе Армения, Азербайджан и восточные области Малой Азии; Египет, включая Верхний и Нижний; и, наконец, Ифрикия со столицей в Кайруане, куда входила также Северная Африка к западу от Египта, Испания и острова Средиземного моря.

Тройную функцию государства – политическая администрация, сбор налогов и отправление религиозного культа – выполняли три вида чиновников. Наместник (амир, сахиб) имел в подчинении губернаторов провинций (ед. ч. амил), которых назначал сам и за поведение которых отвечал. В качестве наместника он полностью нес ответственность как за политическое, так и за военное управление подвластными ему территориями. В некоторых случаях доходы собирал специальный служащий (сахиб аль-харадж), подчинявшийся непосредственно халифу. Основным источником дохода была дань с подчиненных народов. Все расходы провинций покрывались за счет местных доходов; только остаток шел в казну халифа.

Первые чисто судебные чиновники в провинциях назначались губернаторами. Многие из этих судей получили назначения в эпоху Омейядов, как правило, из числа ученых – знатоков Корана и исламских обычаев. Их юрисдикция ограничивалась гражданами-мусульманами; немусульмане имели автономию под надзором собственных религиозных властей, особенно в таких личных делах, как брак, развод и порядок наследования. Помимо разбора дел, эти чиновники распоряжались средствами, выделенными на религиозно-благотворительные цели (ед. ч. вакф), и имуществом сирот и умственно отсталых.

Учрежденный Муавией «реестр печатей» (диван аль-хатим) представлял своего рода государственную канцелярию, в обязанности которой входило изготовление и хранение копии каждого официального документа перед тем, как он запечатывался и отправлялся по адресу. Первая часть арабского названия этого органа предполагает его персидское происхождение. Ко времени Абдул-Малика в Дамаске сформировался уже целый государственный архив.

Армия Омейядов, как и византийская, по образцу которой она создавалась, была разделена на пять корпусов: центральный, два фланговых, авангард и арьергард. Последний халиф Омейядов Марван II (744–750) отказался от этой формации в пользу небольшого компактного подразделения, называемого курдус (когорта). По одежде и доспехам арабского воина было трудно отличить от его греческого коллеги. Всадники пользовались простыми округлыми седлами, подобные тем, которые все еще имеют хождение на Ближнем Востоке. Тяжелая артиллерия включала баллисту (аррада), патереллу (манджаник) и таран (кабш, даббаба). Такие тяжелые орудия вместе с обозом везли на верблюдах позади войк.

Ядро армии в Дамаске составляли сирийцы и сирийские арабы. Халифы-суфьяниды держали постоянную армию численностью 60 тысяч человек, что требовало ежегодных расходов в размере 60 миллионов дирхамов. Язид III (744) уменьшил все ежегодные отчисления на 10 процентов, что принесло ему прозвище «накис» («уменьшитель», также «лишенный» или «недостаточный»). При его преемнике, последнем халифе династии, армия, вероятно, насчитывала не более 12 тысяч человек.

Арабский флот также подражал византийскому образцу и комплектовался в основном сирийцами. Боевой единицей была галера как минимум с двадцатью пятью скамьями на каждой из двух нижних палуб. Каждая скамья вмещала по два гребца; сто и более гребцов на каждом корабле имели вооружение. Те, кто специализировался на ведении боя, занимали места на верхней палубе.

Дамасские халифы проводили свою жизнь, как настоящие короли, в отличие от Медины, где в целом жили просто и патриархально. Все сношения с омейядскими халифами стали регулироваться протоколом. Церемониальная одежда с вышитыми на кайме именами халифа и религиозными изречениями вошла в обиход, вероятно, при Абдул-Малике. Ткань изготовлялась коптами в Египте, которые также поставляли папирусные свитки для письма. Этот же халиф отдал распоряжение о том, чтобы крест и Троицу вверху свитков заменили мусульманскими фразами. Персидское слово «тираз», которой называли вышивку, парчу, почетные одежды и другие вещи, изготовлявшиеся исключительно для царского семейства, позволяет предположить, что в этом деле халифы следовали иранскому, а не византийскому образцу.

Вечера халифы посвящали развлечениям и общению. Муавия любил слушать истории. Он привез из Йемена рассказчика Абида (Убайду?) ибн Шарию, чтобы тот занимал его рассказами о деяниях героев прошлого. Излюбленным напитком, которым все еще наслаждаются в Дамаске и других городах Востока, был шербет из роз.

Некоторые, однако, предпочитали более крепкие напитки. Сын Муавии Язид был первым подтвержденным пьяницей среди халифов. За свою невоздержанность он получил прозвище Язид аль-Хумур («винный»). Среди собутыльников на его пирушках была ручная обезьяна по кличке Абу-Кайс, которую он научил пить вместе с ним. Говорят, что Язид пил каждый день, аль Валид I – через день, Хишам – по пятницам, а Абдул-Малик – только раз в месяц, но так много, что ему приходилось вызывать рвоту. В основном эти сведения о легкомысленной стороне жизни халифов происходят из книг «Икд», «Агани» и других подобных литературных произведений, которые не следует воспринимать слишком буквально.

Язид II питал слабость не только к вину, но и к девушкам-певицам. Большую часть времени он проводил с двумя любимыми певицами Салламой и Хабабой. И когда Хабаба подавилась виноградиной, которую он игриво бросил ей в рот, пылкий молодой халиф загнал себя в гроб от горя.

Однако первый приз за пьянство по праву должен достаться его сыну аль-Валиду II (743–744), неисправимому распутнику (хали), который, если верить писателям, любил купаться в бассейне с вином, из которого он выпивал столько, что уровень вина понижался. Говорят, что однажды он открыл Коран, и, когда его взгляд упал на отрывок «и каждый упорный притеснитель оказывался в убытке», он так разгневался, что расстрелял священную книгу из лука, изорвав ее в лохмотья. В «Агани» сохранился рассказ очевидца об одной из попоек этого халифа, которые иногда устраивались в его дворце в пустынном месте возле Эль-Карья-тайна, на полпути между Дамаском и Пальмирой. Те из халифов, у которых еще более-менее оставалось самоуважение, скрывались за занавесками, которые отделяли их от приглашенных для их увеселения исполнителей, но только не аль-Валид.

Некоторые халифы со своими вельможами проводили время в более невинных занятиях, например охоте, игре в кости и скачках. Игра в поло (джикан, от перс. chawgan) была завезена из Персии, вероятно, в конце эпохи Омейядов и вскоре стала любимым и модным развлечением у Аббасидов. Петушиные бои в то время были не редкостью. Гонки были одной из старинных забав Аравии, сначала на них выставляли только собак породы салюки (от города Салюк в Йемене), а затем и гепардов (фахд). Персы и индийцы начали дрессировать это животное задолго до арабов. Язид I был первым заядлым охотником в исламе; он приучил гепарда ездить на крупе его лошади. Его охотничьи собаки носили золотые браслеты, и к каждой был приставлен особый невольник. Аль-Валид I был одним из первых халифов, который учредил публичные скачки и оказывал им покровительство. Его брат Сулейман как раз планировал национальное состязание по скачкам, когда его настигла смерть. В соревновании, которое устроил их брат Хишам, приняли участие четыре тысячи лошадей из царских и других конюшен, «что не имеет аналогов ни в доисламских, ни исламских летописях». Дочь этого халифа, по-видимому, владела жеребцом.

Гарем халифа, по-видимому, пользовался относительно большой свободой. Разумеется, на людях женщины появлялись с закрытым лицом, в хиджабе, по древнесемитскому обычаю, который получил санкцию Корана. Мекканский поэт воспел в своей любовной лирике Атику, прекрасную дочь Муавии, после того как ему случилось мельком увидеть ее лицо через приподнятые чадру и занавески, когда она совершала паломничество в Мекку. Поэт, не колеблясь, последовал за ней в столицу ее отца. Здесь калиф счел целесообразным «отрезать поэту язык» по своему обыкновению – предоставив денежную субсидию. Более того, он подобрал ему подходящую жену.

Рассказывают, что внучка Муавии, тоже Атика, заперлась у себя в комнате, рассердившись на своего мужа-халифа, могущественного Абдул-Малика, и отказывалась открывать дверь, пока один вельможа-фаворит не бросился к халифу, рыдая, и не объявил, соврав, что один его сын убил другого и что халиф вот-вот совершит братоубийство.

Другой поэт, Ваддах аль-Яман, посмел завести роман с одной из жен аль Валида I в Дамаске, несмотря на угрозы халифа. За свою дерзость он в конце концов поплатился жизнью. Этот поэт и другие привлекательные мужчины по праздникам закрывали лица, чтобы защититься от сглаза. Система гаремов с сопутствующим штатом евнухов появилась не раньше правления аль-Валида II. Институт евнухов был основан на византийском образце; большинство первых евнухов были греками.

[ZHAN]

Город Дамаск не мог сильно измениться по характеру и образу жизни со времен Омейядов. Тогда, как и сейчас, на его узких крытых улицах горожанин в своих мешковатых штанах, тяжелых тюрбанах и красных туфлях с острыми носами плечом к плечу сталкивался с загорелым бедуином в летящей накидке, с куфией (платком) на голове и веревочной перевязью. Порой мимо проходил ифранджи в европейском платье. Несколько женщин в чадрах пересекали улицу; другие украдкой мелькали за решетчатыми окнами своих домов, выходящими на базары и площади. Не было ни правил дорожного движения, ни разделения улицы на пешеходную и проезжую часть. В этой беспорядочной суматохе можно было заметить знатного человека верхом на коне, одетого в шелковую абу и подпоясанного мечом. Крикливые зазывания продавцов шербетов и сладостей сливались с непрекращающимся топотом прохожих, ослов и верблюдов, нагруженных разнообразными плодами пустыни и полей. Весь городской воздух напитан всевозможными запахами. Сколько впечатлений для глаза, уха и носа!

В Химсе, Алеппо (Халебе) и других городах арабы селились в отдельных кварталах согласно тому племени, к которому принадлежали. Эти кварталы (ед. ч. хара) до сих пор четко разделены. Двери дома обычно открывались с улицы во двор. В центре двора находился бассейн с фонтаном, который время от времени веером рассеивал брызги. У бассейна росло апельсиновое или лимонное дерево. Именно Омейяды, заслужив этим вечную славу, обеспечили Дамаск системой водоснабжения, не имевшей себе равных в свое время и действующей до сих пор. Имя одного из них – Язида I – по сей день носит канал от реки Барада, который он проложил или, что более вероятно, расширил. Роскошные сады в окрестностях Дамаска – Аль-Гута – обязаны самим своим существованием этой реке, которая питает и другие каналы, разнося прохладу и плодородие по всему городу. Около шестидесяти сохранившихся до наших времен общественных бань, из которых некоторые украшены мозаикой и декоративной плиткой, свидетельствуют об обильном и доступном водоснабжении.

Население империи делилось на четыре социальных класса.

На вершине стоял правящий класс мусульман во главе с семейством халифа и арабской военной знатью. Вплоть до эпохи Аббасидов арабы составляли наследственную социальную касту. Насколько они были многочисленны, точно установить невозможно. Надо иметь в виду, что лишь немногие из арабов и бедуинов интересовались сельским хозяйством, в основном они скучивались в городах. Естественно, они избегали Ливана. По всей видимости, приток арабов в горы случился не раньше IX и последующих веков. Согласно позднему преданию, племя танух, занимавшее видное место в политической жизни Ливана, появилось там не раньше начала IX века. Танухидов было немного, и, подобно другим феодальным кланам, они не оставили потомков. Бану амила освоили южную часть Ливана уже после начала XI века. В Сирии бану хамдан, основавшее династию в Алеппо, добралось туда не раньше середины X века. Сменившие его бану мирдас пришли в Алеппо уже в начале XI века. Любопытно, что ни одно из этих племен не явилось напрямую из пустыни; все они успели перейти к оседлой жизни в Хире или других регионах Плодородного полумесяца. Что касается бедуинских племен, которые сегодня хозяйничают в Сирийской пустыне, то они мигрировали туда сравнительно недавно. Бану аназа не играло видной роли вплоть до второй половины XVII века, когда оно сменило бану шаммар, пришедшее из Неджда. Рувала – это ветвь аназитов. Это были последние крупные миграции бедуинов в Сирию.

Часть арабов, даже бедуинов, конечно, переместилась на открытую местность и основала деревни. Деревни развивались по четкой линии перехода от временного поселения через полупостоянную пастушеско-земледельческую единицу к постоянному поселению. Ядро большинства деревень сформировалось вокруг источника воды с должным учетом возможностей для обороны от врага и плодородности почвы. Такие свойства племенной жизни и организации, как родовая солидарность, возвеличивание доблести отдельного человека, гостеприимство, главенство личных отношений во всех связях между людьми, до сих пор играют свою роль и высоко ценятся в сирийском и ливанском обществе.

Завоевавшая Сирию арабская армия насчитывала около 25 тысяч человек. При Марване I число арабских мусульман в военных реестрах Химса и его округа (джунда) составляло 20 тысяч человек. При аль-Валиде I в Дамаске и его округе, включая финикийское побережье, было 45 тысяч зарегистрированных человек. Исходя из этого, можно сделать вывод, что количество мусульман в Сирии к концу первого столетия после завоевания не могло превышать 200 тысяч человек из примерно 3,5 миллиона человек местного населения. Что касается жителей Ливана, то в основном они оставались арамейскими финикийцами. На всех завоеванных землях арабы составляли небольшое меньшинство, и их доля везде оставалась приблизительно одинаковой; именно поэтому они смогли внести такой важный вклад в объединение остального большинства.

Концентрация арабов в городах была такой, что к тому времени города заговорили по-арабски. Когда деревенские жители приезжали в эти города продавать свою продукцию или заниматься своими ремеслами, они овладевали новым языком, но не обязательно отказывались от старого. Интеллектуалы из числа коренных народов также находили удобным выучить арабский язык, чтобы иметь возможность претендовать на государственные должности.

Число сельских жителей, охотно принявших новую веру, по-видимому, было меньше, чем тех, кто усвоил новый язык, главным образом потому, что халифы-Омейяды, за исключением благочестивого Умара II, не поощряли прозелитизм, особенно среди владельцев пахотных земель. Либерализм Омейядов распространялся не только на политическую, но и на религиозную и интеллектуальную сферы. Столица и крупные города к концу эпохи Омейядов, возможно, уже стали мусульманскими, но другие поселения, особенно в горных районах, сохранили свои исконные черты и образцы древней культуры.

Сирия Омейядов взрастила одного из величайших богословов и гимнологов Восточной церкви, святого Иоанна Дамаскина, а ее сыны подарили христианству пятерых пап, двое из которых канонизированы. Ливан оставался христианским по вере и сирийским по языку еще несколько столетий после завоевания. По сути дела, после завоевания прекратился физический конфликт; религиозные, этнические, социальные и прежде всего языковые конфликты только начались.

На втором месте после арабских мусульман стояли новообращенные мусульмане. Это были местные жители, которые по принуждению или убеждению приняли ислам и таким образом теоретически, хотя и не на практике, получили полные права гражданства в исламском государстве. Такие новообращенные обычно присоединялись к какому-либо арабскому племени в качестве подопечных (мавали) и становились его членами.

В качестве подопечных неофиты составляли низший слой мусульманского общества, что вызывало у них большое возмущение. Поддержка выступлений шиитов в Ираке и хариджитов в Персии стала для них одним из способов выразить свое недовольство. Некоторые из них, однако, приняли новую веру с таким пылом, что стали ее фанатичными поборниками, готовыми преследовать бывших единоверцев. Естественно, что мавали первыми в мусульманском обществе посвятили себя занятию науками и изящными искусствами. Они передали свои старые традиции и культуру новым единоверцам. А продемонстрировав свое превосходство в интеллектуальной сфере, они начали соперничать с ними и за политическое лидерство. И поскольку они породнились с арабами, они таким образом разбавили арабскую кровь и в конечном счете сделали так, что словом «араб» стали называть всех мусульман, говорящих по-арабски, независимо от их этнического происхождения.

Третий класс включал в себя приверженцев культов и религий, к которым ислам относился с терпимостью, то есть христиан, евреев и сабиев, с которыми мусульмане заключили своего рода завет. Христиане и евреи получили разрешенный статус в силу их принадлежности к ахль аль-китаб («люди книги», то есть Священного Писания) от самого Мухаммеда, и отчасти это объясняется тем уважением, с которым Пророк относился к Библии, а отчасти тем, что ряд арабских племен на сирийско-иракской границе, такие как гассан, бакр, таглиб, танух, уже были обращены в христианство. Сабии получили эту привилегию по причине своего монотеизма. Они тождественны мандеям, так называемым христианам святого Иоанна, и до сих пор населяют заболоченные земли в устье Евфрата. Однако в собственно Аравию вследствие якобы запрета Мухаммеда не допускался никто из немусульман, и единственным исключением была небольшая еврейская община в Йемене. Эти религии получили статус разрешенных только при условии разоружения их приверженцев и уплаты ими дани в обмен на защиту со стороны мусульман (зимма). Так ислам решал вопросы меньшинств.

В этом статусе зимми пользовались определенной терпимостью при условии уплаты земельного и подушного налогов. Не входя в господствующую религиозную общность, они занимали более низкое социальное и политическое положение. Вопросы гражданского и уголовного судопроизводства оставлялись на усмотрение их духовных властей (если только в деле не был замешан мусульманин). Мусульманское законодательство считалось слишком священным, чтобы применяться к иноверцам. Существенные элементы этой системы уцелели даже на протяжении османского периода и подмандатных режимов. Теорию о нераздельности религии и национальной принадлежности изобрели не мусульмане, а еще древние семиты.

После Мухаммеда статус разрешенных распространился и на огнепоклонников – зороастрийцев (магов), звездопоклонников Харрана (псевдосабиев), язычников берберов и прочих. Хотя они и не входили в число приверженцев одной из богооткровенных религий и формально оставались за рамками ислама, захватчики-мусульмане предложили им на выбор три варианта: ислам, меч или дань, а не только первые два. Абу-Юсуф, выдающийся судья при Харуне ар-Рашиде, прямо заявляет, что – в дополнение к людям Писания – многобожники, огнепоклонники и идолопоклонники могут быть приняты в число защищаемых граждан мусульманского государства.

В Сирии зимми не притесняли до правления Умара II. Одним примечательным исключением было дело вождя христианского племени таглиб, казненного аль-Валидом I за отказ исповедовать ислам. Очевидно, мусульмане проявляли меньшую терпимость к христианам арабского происхождения, как это видно на данном примере, а также на примере племени танухом.

Танухидов, живших в окрестностях Киннасрина, призвали обратиться в ислам во время завоевания Сирии, и некоторые из них откликнулись на призыв; других же, населявших местность вокруг Алеппо, силой заставил принять ислам аль-Махди (775–785) из династии Аббасидов, который разрушил их церкви. В Египте копты, которые пытались отстоять свою независимость в нескольких восстаниях против мусульман-повелителей, в конце концов сдались при аль Мамуне (813–833) также из Аббасидов.

Христиане и евреи зарабатывали себе на пропитание обычными занятиями, хотя некоторые из них, например производство и продажа вина и азартные игры, были под строгим запретом для мусульман. Питейные заведения и игорные дома, где излюбленным занятием была игра в кости, по-прежнему процветали, и в них нередко захаживали даже мусульмане. Монахи были знатоками виноделия и медоварения, плодо– и цветоводства. Что касается монастырей, то в некоторых из них, вероятно, отводились особые комнаты для посетителей, предназначенные для развлечений и услад. Аль-Умари, сам житель Дамаска (умер в 1349 г.), приводит множество примеров, когда халифы и другие мусульмане были частыми гостями монастырей и обителей, где предавались винопитию и всяческим удовольствиям, и отнюдь не все они носили невинный характер. Это особенно касается аль-Валида ибн Язида. Однажды этому халифу так понравилось монастырское вино, что он велел наполнить каменную чашу, опустошенную им в компании с братом, серебряными монетами. Из Ливана вино везли в Медину. Поэт из Хиджаза, который побывал на стольких ночных пирушках, что у его жены возникли подозрения, так оправдывался перед нею: «Не лишай меня почтенного спутника, который никогда не говорит плохого о других… Это вино из деревень Бейрута, чистое, безупречное, или из Бейсана. Клянусь, мы пили его, пока не зашатались».

Слава Умара основана в первую очередь не на его благочестии и освобождении от налогов новообращенных мусульман. Он первым из халифов в исламе наложил унизительные ограничения на своих христианских подданных, хотя эту меру ошибочно приписывают его тезке-предшественнику. Он издал постановления, которые запрещали христианам занимать государственные должности и носить тюрбаны, требовали от них остричь волосы, носить отличающуюся одежду с кожаным поясом, ездить верхом без седла, не строить своих церквей и молиться, приглушив голос. Также он постановил, что наказанием за убийство христианина мусульманином будет только штраф, а свидетельские показания христианина против мусульманина не должны приниматься судом. Можно предположить, что такие законы были приняты в ответ на требования народа. В области управления, коммерции и производства арабские мусульмане, по-прежнему в большинстве своем неграмотные, не могли составить конкуренции местным христианам. Евреи, которых было меньше христиан и нередко они выполняли более грязную работу, очевидно, также подпадали под действие некоторых ограничений и не допускались к государственным постам. Следует отметить, что ношение отличающейся одежды для обозначения разных народностей в какой-то мере практиковалось и до пришествия ислама на Ближнем Востоке и что некоторые из упомянутых постановлений после Умара уже не применялись.

В самом низу социальной лестницы стояли рабы. Рабство еще с древности было семитским институтом, и его законность признавал Ветхий Завет. Ислам принял этот институт и издал законы, улучшавшие положение рабов (абд). Каноническое право запрещало мусульманину обращать в рабство единоверцев, но не гарантировало свободу пришлому рабу после принятия ислама.

В раннем исламе рабов получали за счет купли-продажи, похищений, набегов, обращая в рабство тех, кто был взят в плен на войне и не смог заплатить выкупа за себя, включая женщин и детей. Вскоре работорговля стала активным и прибыльным бизнесом во всех мусульманских странах. Восточная и Центральная Африка поставляла черных рабов; желтых – Фергана и китайский Туркестан, белых – Ближний Восток и Юго-Восточная Европа. Этот порядок поддерживал сам себя. По исламскому закону, дети рабыни от другого раба, от любого мужчины, кроме ее хозяина, или даже от ее хозяина, если он не признает отцовства, также считаются рабами. Но дети раба от свободной женщины считаются свободными.

Коран разрешает хозяину брать своих рабынь в наложницы. Дети от такого союза принадлежат хозяину и потому свободны. В таком случае статус наложницы повышается: она становится «матерью ребенка» (умм валад). Муж-хозяин уже не может ни продать ее, ни подарить; после его смерти она объявляется свободной. Освобождение раба всегда считалось благим делом (курба), которое приближает рабовладельца к Богу. Освобожденный раб пользовался статусом подопечного (маула) своего бывшего хозяина и имел право наследовать имущество покровителя в случае, если тот не оставит наследников.

[ZHAN]

В процессе слияния арабов и представителей других народов в плавильном котле рабы, несомненно, сыграли значительную роль. Это касалось как правящей династии, так и простолюдинов.

При Язиде III гордая традиция чистокровных арабских халифов была прервана. Мать Язида была персидской царевной, которую аль-Хаджжадж захватил в Хорасане и прислал в подарок аль Валиду; а брат и преемник Язида Ибрагим был сыном неизвестной наложницы, возможно гречанки. Мать преемника Ибрагима Марвана II была курдской рабыней. По словам одного автора, она уже была беременна Марваном, когда его отец приобрел ее, таким образом последний Омейяд – вовсе не Омейяд. Это постепенное проникновение рабынь на положение свободных арабских женщин продолжалось и неуклонно возрастало в период Аббасидов.

После отделения Сирии от Византийской империи значительно сократилась ее морская торговля, но эти потери были отчасти компенсированы открытием новых рынков в результате приобретения Персии и Средней Азии.

У кораблей, курсирующих по Средиземному морю, палубные доски приколачивались железными гвоздями и покрывались смолой для водоотталкивающих свойств, а у кораблей в Персидском заливе и восточных водах палубы связывались веревками вплоть до правления аль-Хаджжаджа, который приказал следовать средиземноморскому образцу. Корабли аль-Хаджжаджа добрались до далекого Цейлона и порой подвергались нападениям индийских пиратов.

Помимо судостроительных верфей Муавии в Акре, Абдул-Малик основал еще одну в Тунисе. Его сын Хишам перенес кораблестроение из Акры в Тир, где оно оставалось до аббасидского халифа аль-Мутаваккиля. При одном из последних омейядских правителях Басры в этом городе и его окрестностях насчитывалось «120 тысяч» каналов, по которым курсировали небольшие лодки, но это число подверг сомнению географ X века аль-Истахри, посетивший Басру лично.

Эти каналы, как и в Дамаске, использовались в основном для орошения. В целом сельское хозяйство Сирии не пострадало, несмотря на жадность государственной казны. Исламский запрет на вино не причинил вреда виноградарству, разве что совсем небольшой, которое процветало в этих местах с глубокой древности.

[ZHAN]

По мере того как сирийцы, иракцы, персы, копты и берберы присоединялись к победителям-мусульманам и роднились с арабами, разрыв между арабами и неарабами сходил на нет. Приверженец Мухаммеда, независимо от его изначальной национальности, теперь переходил на арабский язык и не отличался от араба.

Сами арабы не принесли из пустыни ни науки, ни искусства, ни ученых традиций, ни культурного наследия. Религиозные и лингвистические элементы – вот единственные привнесенные ими новшества. Во всем остальном они оказались в положении зависимых от своих подданных. В Сирии и других завоеванных странах им пришлось сесть учениками у ног побежденных. В данном случае мы видим еще один пример того, как победители оказались в плену у побежденных.

Сирия стала для арабов тем, чем Греция была для римлян. Поэтому когда мы говорим об арабской медицине, философии или математике, мы имеем в виду не то, что непременно было плодом арабской мысли или что было развито жителями Аравийского полуострова, но знания, зафиксированные в арабских книгах, написанных сирийцами, персами, иракцами, египтянами или арабами – христианами, евреями или мусульманами, – которые черпали из греческих, арамейских, индо-персидских и других источников.

Интеллектуальная жизнь в период Омейядов не находилась на высоком уровне. Фактически весь этот период был для нее инкубационным. Близость к темным доисламским векам (джахилия), частые междоусобные и внешние войны, неустойчивость экономических и социальных условий препятствовали высоким интеллектуальным достижениям. Однако в эти дни были посеяны семена, которые дали всходы и расцвели в Аббасидском халифате.

Изучение арабской грамматики было одной из первых дисциплин, которые культивировались в этот период. Это было вызвано языковыми потребностями новых мусульман, стремившихся изучать Коран, занимать государственные должности и двигаться вперед вместе с правящим классом завоевателей. Примечательно, что первое научное изучение арабского языка началось в Басре, недалеко от персидской границы, и проводилось в основном для новообращенных иноземцев и частично даже ими самими. Именно в этом городе трудился легендарный основоположник арабской грамматики Абу-ль-Асвад ад-Дуали (умер в 688 г.).

Знаменитый биограф Ибн Халликан наивно объясняет происхождение этой науки следующим образом: «Али изложил перед ад-Дуали основной принцип, согласно которому есть три части речи: существительное, глагол и частица, а затем попросил его создать по ним полный трактат».

На самом деле арабская грамматика прошла через процесс медленного и длительного развития и несет на себе поразительные следы влияния греческой логики и санскритской лингвистики.

Другой ученый из Басры, аль-Халиль ибн Ахмад (умер ок. 786 г.), составил первый арабский словарь «Книга Айна». По-видимому, в нем он следовал санскритской системе, которая начинается с гортанного звука «айн». Биографы приписывают аль-Халилю открытие арабской просодии и формулирование ее правил, которые действуют и по сей день.

Связанные науки лексикография и филология возникли в результате изучения Корана и необходимости его толкования. То же верно и в отношении наиболее характерного для мусульман литературного творчества – науки о преданиях, хадисах (повествованиях), то есть высказываний или действий, приписываемых Пророку или кому-то из его сподвижников. Коран и предание лежат в основе теологии и фикха (право) – лицевой и оборотной сторон священного закона.

Мы знаем лишь нескольких собирателей преданий и правоведов этого периода, от которого до нас почти не дошло никакой литературы. Самыми известными среди них были аль-Хасан аль-Басри (умер в 728 г.) и Ибн Шихаб аз-Зухри (умер в 742 г.). Считалось, что аль-Басри лично знал более семидесяти сподвижников. Ортодоксальные сунниты не устают цитировать его праведные изречения, а суфии так и не избавились от влияния его аскетического благочестия. Аз-Зухри настолько погрузился в изучение преданий, что его жена как-то раз заметила: «Клянусь Аллахом, эти твои книги для меня хуже трех жен-соперниц».

Куфа, соперничавшая с Басрой за звание интеллектуального центра, произвела на свет Амира ибн Шарахиля аш-Шааби (умер ок. 728 г.), который, как говорят, выслушал рассказы примерно ста пятидесяти сподвижников Пророка, которые он пересказывал по памяти, не написав ни строчки черным по белому. Абдул-Малик послал аш-Шааби к императору в Константинополь с важной миссией.

Римское право, прямо или через Талмуд и другие источники, безусловно, в определенных аспектах повлияло на исламское право, особенно в Сирии и Египте при Омейядах. Этими аспектами были договорные сделки (муамалат) и государственные монополии, такие как чеканка монет, изготовление официальных печатей, папируса для документов и другие государственные и общественные службы. Арабы взяли за образец византийский прецедент и рассматривали эти товары и службы как государственные монополии, считая обязанностью государства защищать своих граждан от подделки, контрабанды и других связанных с ними злоупотреблений и применять суровые меры к нарушителям. Каналами передачи были административные ведомства, унаследованные арабским государством, и новообращенные мусульмане из числа бывших византийских подданных.

В юридической лексике арабского языка нет заимствованных слов из греческого или латыни, хотя некоторые арабские термины имеют то же значение, что и соответствующие им латинские. Мы также не знаем ни об одной переведенной на арабский язык книги по римскому праву. Надо иметь в виду, что все основные школы мусульманской юриспруденции работали на территории, не принадлежавшей Византии, в Ираке и Хиджазе. Одна небольшая школа, основанная сирийцем аль-Аузаи (умер в 774 г.), просуществовала недолго.

Составление истории началось в форме преданий (хадисов) и было одной из первых дисциплин, которые стали развивать арабские мусульмане. Стимулом к этим историческим исследованиям послужила заинтересованность верующих к сбору старинных рассказов о Пророке и его сподвижниках, необходимость выяснения генеалогических родственных связей каждого араба-мусульманина для определения размера получаемого государственного пособия и желание первых халифов узнать о том, как поступали цари и правители до них.

Абид (Убайд), которого вызвали в Дамаск рассказать Муавии о первых царях арабов и их народностях, составил для своего царственного покровителя «Китаб аль-мулюк ва-ахбар альмадин» («Книга царей и древней истории»), которая была все еще широко распространена во времена историка аль-Масуди (умер в 956 г.). Другим специалистом в «науке о происхождении» был Вахб ибн Мунаббих (умер около 728 г.), йеменский еврей, вероятно исповедовавший ислам. Недавно опубликован один из его трудов («ат-Тиджан»), посвященный царям Химьяра.

Публичные выступления в их разнообразных формах достигли в эпоху Омейядов таких высот ораторского искусства, которые не удалось превзойти и в более поздние времена. Их использовали хатибы как орудие религиозного наставления в пятничных проповедях, к ним прибегали военачальники, чтобы поднять боевой дух войск, а правители с их помощью воспитывали в подданных патриотические чувства. Проповеди аль-Хасана аль-Басри, произнесенные в присутствии Умара II и частично сохранившиеся в биографии последнего, патриотические речи Зияда ибн Абиха и пламенные призывы аль-Хаджжаджа – все это принадлежит к числу ценнейших литературных сокровищ, доставшихся нам из тех давних веков.

На первых порах официальная корреспонденция должна была вестись кратко, лаконично и по существу. Лишь во времена последних Омейядов в моду вошел витиеватый, чрезвычайно многословный стиль. Ибн Халликан приписывает его введение придворному секретарю (то есть писцу) Абд аль-Хамиду аль-Катибу (умер в 750 г.). Его фразеология со множеством условностей и изящных оборотов выдает персидскую основу. Литературное влияние Персии можно также обнаружить и во многих ранних изречениях и пословицах.

Напряженный период завоевательной экспансии не произвел на свет ни одного поэта, хотя эта земля имела давние поэтические традиции. Ислам не был благосклонен к предводителю муз. Однако с приходом к власти светских Омейядов прежние связи с богинями вина, песен и поэзии возродились. В то время наибольший прогресс в литературе был достигнут именно в области стихосложения.

Одним из первых омейядских поэтов был Кааб ибн Джуайль (умер около 705 г.) из племени таглиб, которое тогда частично приняло ислам. Несмотря на то что Кааб был мусульманином, он клянется именем Господа христиан и мусульман и одинаково высоко ставит читателей Евангелий и Корана. В его стихах христианское влияние даже более очевидно, чем у христианина аль-Ахталя также из племени таглиб.

Аль-Ахталь (около 640–710) в поэзии был поборником дела Омейядов против теократической партии. Он без колебаний высмеивал сподвижников, когда его просил Язид, тогда как Кааб мучили сомнения. В качестве придворного поэта он входил во дворец Муавии с крестом на шее. Но христианство, как видно, не пустило глубоких корней в сердце этого распутного пьяницы, который обратился с такими словами к своей беременной жене, когда та бросилась к проезжавшему мимо епископу, чтобы коснуться его одежды, но ей удалось только зацепить хвост осла, на котором тот ехал: «Он ли, ослиный ли хвост – никакой разницы!»

Аль-Ахталь был одним из троицы, господствовавшей на поэтической сцене того периода. Двумя другими были язвительный Джарир (умер ок. 729 г.), придворный поэт аль-Хаджжаджа, и распутный аль-Фараздак (640–732), придворный поэт Абдул-Малика и его сыновей аль-Валида, Сулеймана и Язида. Все три поэта писали не только панегирики, но и сатиру. В своих восхвалениях, за счет которых они находили себе пропитание, они выполняли ту же функцию, какой сегодня служит партийная пресса. А их сатиры часто были направлены друг против друга. Как поэты они принадлежат к числу тех, кому арабские критики по сию пору не нашли достойных соперников.

При Омейядах впервые в полной мере появляется любовная лирика. Главным представителем аравийской школы был Умара ибн Абу Рабиа (умер ок. 719 г.), звезда арабской эротической поэзии. Будучи курейшитом, Умар специализировался на любовных отношениях с красивыми девушками, которые совершали паломничество в святые города. В словах сильной страсти и утонченного наслаждения он увековечил свое отношение к прекрасному полу.

Если Умар олицетворял в поэзии свободную любовь, то его современник Джамиль аль-Узри (умер в 701 г.) воспевал невинную любовь платонического рода. Он принадлежал к христианскому племени бану узра, которое обосновалось в Хиджазе. Его стихи, обращенные к Бусайне из того же клана, проникнуты нежностью, невиданной для тех дней. В качестве представителя лирической поэзии у Джамиля был соперник в лице полулегендарного Маджнуна Лейлы («обезумевший из-за Лейлы», умер около 699 г.). Кайс ибн аль-Мулаувах – так предположительно его звали – влюбился в женщину из того же племени. Она отвечала ему взаимностью, но по принуждению отца вышла замуж за другого. Потеряв рассудок от отчаяния, Кайс до конца своих дней скитался полуголым среди холмов и долин своего родного Неджда, воспевая красоту возлюбленной и мечтая увидеть ее. Лишь когда произносили ее имя, к нему возвращался разум. Маджнун стал героем бесчисленных арабских, турецких и персидских романов и поэм, превозносивших силу бессмертной любви.

Помимо любовной лирики в это время возникает и политическая поэзия. Поводом для этого стало судьбоносное назначение Язида преемником Муавии и халифом, когда Мискину ад-Дарими было поручено сочинить и публично прочесть приличествующие случаю стихи. Кульминацией подобного рода поэзии стали оды ибн Кайса ар-Рукайята (умер в 704 г.), адресованные Абдул-Мали-ку.

К этому же периоду относится первая попытка составить собрание древней доисламской поэзии, и предпринял ее Хаммад ар-Равийя (то есть «передатчик», ок. 713–772). Хаммад происходил из персов и говорил по-арабски с акцентом. Он был одним из тех, кто прославился в арабской истории феноменальной памятью. Однажды, как гласит предание, он предложил аль-Валиду II, который и сам был поэтом, прочесть ему стихи только из числа доисламских на каждую букву алфавита, по сотне разных од на букву. Выслушав лично и через доверенных лиц 2900 од, халиф был вполне удовлетворен и приказал выдать чтецу 100 тысяч дирхамов.

Близость поэзии периода Омейядов к исламу и поэзии веков джахилии наделила ее чистотой стиля, силой выражения и естественным достоинством, благодаря чему она заняла положение образца для всех будущих поколений. Ее приемы и мотивы задали узор и образовали форму, в которую с тех пор изливались личные чувства и сочинения арабских поэтов. С тех пор отчетливо проявляется неспособность отстраниться от литературного наследия и создать такой труд, который бы принадлежал всему человечеству вне какого-либо временного периода. В учебниках грамматики в качестве иллюстрации неизменно использовались образцы из исламской и омейядской поэзии.

Получение формального образования в те времена было не принято. Омейяды отправляли своих маленьких сыновей в Бадию, восточную пустыню, где те могли овладеть чистым арабским языком бедуинов, научиться ездить верхом и охотиться. Пример показал Муавия, который отослал туда своего сына и будущего преемника. Общество считало образованным того, кто умел читать и писать, управляться с луком и стрелами и плавать. Более того, овладевший этими искусствами был не просто образованным – это был камиль, идеальный мужчина. Плавание как элемент идеального образования, видимо, сложилось благодаря проживанию на побережье Средиземного моря. Почерпнутые из литературы нравственные идеалы учености стремились сохранить то, что высоко ценилось в жизни бедуинов: храбрость, стойкость перед лицом бед (сабр), уважение к правам и обязанностям соседства (дживар), мужественность (муруах), щедрость, гостеприимство и верность клятве.

[ZHAN]

Начиная с правления Абдул-Малика, частный наставник (му-аддиб) становится постоянной фигурой при дворе. Наставник сыновей этого халифа получил от него, в числе прочих, такое указание: «Научи их плавать и приучи мало спать».

Умар II нередко прибегал к телесным наказаниям, если его дети нарушали правила арабской грамматики. Благочестие этого халифа отражено в официальных распоряжениях наставнику: «В первую очередь преподай им урок ненависти к развлечениям, которые внушаются дьяволом и гневят Бога».

С момента возникновения ислама народные массы, желающие получить образование, имели только одну возможность – посещать школы при мечетях. Главными дисциплинами было изучение Корана и хадисов. Учителями были чтецы Корана (курра). Таким образом, чтецы Корана стали первыми учителями ислама и до сих пор остаются единственными учителями в деревнях и захолустье. Умар I еще в 638 году разослал таких учителей во все уголки страны и приказал народу слушать их в мечетях по пятницам. В Египте первым выдающимся учителем стал судья, посланный туда в 746 году Умаром II. В Куфе начальной школой (куттаб), где не взимали плату за обучение, руководил ад-Даххак ибн Музахим (умер в 723 г.), упоминаемый среди воспитателей сыновей Абдул-Малика.

Арабская наука была основана на греческой, и начало ей положила медицина. Уважение мусульман к врачебной науке перекликается с хадисом, который приписывают Пророку: «Есть две науки: наука религии и наука тела».

После завоевания арабами Западной Азии греческая наука уже не была для них живой силой. Она, скорее, превратилась в традицию у комментаторов, пишущих на греческом и сирийском языках, и практиков. К этой категории принадлежали врачи Омейядов. Среди них выделяются Ибн Усаль, врач Муавии и христианин, и Тайязук, греческий врач аль-Хаджжаджа. Еврейский врач персидского происхождения Масарджавай из Басры перевел в 683 году, при Марване ибн аль-Хакаме, сирийский медицинский трактат, первоначально составленный на греческом языке христианским священником из Александрии по имени Арун. Это была первая ученая книга на языке мусульман. Внуку Марвана аль-Валиду приписывают помещение больных проказой, слепотой и другими хроническими заболеваниями в отдельное место и принятие особых мер по их лечению. Это было первое больничное учреждение в исламе. Говорят, что Умар II перенес медицинские школы из Александрии, где процветали греческие традиции, в Антиохию и Харран.

С медициной тесно связана алхимия, одна из первых дисциплин, которой занялись арабы. В алхимию, как и в медицину, особый вклад внесли арабы более позднего периода. Халид (умер в 704 или 708 г.), сын Язида I, по легенде, считается первым ученым и философом (хаким) ислама. Если верить «Фихристу», он первым перевел греческие и коптские труды по алхимии, медицине и астрологии. Доля истины в этом утверждении состоит в том, что арабы получили свой первый импульс и первые научные знания из греческих источников. Легенда до сих пор связывает имя этого омейядского правителя с именем Джабира ибн Хайяна (латинизированная форма Гебер). Джабир жил намного позже этого времени (ок. 776 г.), и о нем мы поговорим позже. Аналогично и алхимические и астрологические трактаты, которые приписываются Джафару ас-Садику (700–765), одному из двенадцати шиитских имамов, современные ученые признают подделкой.

В период Омейядов также зародились несколько религиозно-философских движений, часто называемых сектами. Контакт с христианством в Сирии натолкнул мусульман на богословские размышления, которые и привели к появлению некоторых из этих школ мысли.

Одной из них были мутазилиты («обособившиеся»), школа рационализма, основанная в Басре Василом ибн Атой (умер в 748 г.). Их основная доктрина заключалась в том, что мусульманин, совершающий смертный грех (кабира), выбывает из рядов правоверных, но при этом не становится неверным; он занимает среднее положение между этими двумя. Ученик аль-Хасана аль-Басри, который какое-то время склонялся к таким взглядам, Васил сделал ее центральным пунктом в учении мутазилитов. Другой центральной доктриной было отрицание того, что с Богом сосуществуют божественные атрибуты, такие как сила, мудрость, жизнь, на том основании, что подобные концепции разрушают единство Бога – основной и наиважнейший догмат ислама. Более того, всемогущество Бога в их понятии ограничивалось требованиями справедливости. Поэтому мутазилиты предпочитали называть себя «сторонниками справедливости и единства». Их движение достигло апогея при аббасидском халифе аль-Мамуне в Багдаде, который в интеллектуальном плане начал с того, на чем закончили Басра и Куфа.

Учение о свободе воли в то время разделяла и другая группа, так называемые кадариты (от «кадар», «могущество»), противоположная джа бритам (от «джабр», «принуждение»). Кадариты возникли как реакция против исламского догмата о жестком предопределении, следующем из всемогущества Бога, как подчеркивается в Коране, и выдают христианское влияние. С их точки зрения, человек сам управляет своими поступками. Это была самая ранняя философская школа в исламе, в нее входили два халифа – Муавия II и Язид III.

Главным каналом, через который христианские идеи и греческая мысль проникали в ислам, был святой Иоанн Дамаскин (ок. 676 – ок. 748). Иоанн Дамаскин, прозванный Хрисорроас («золотой поток») из-за его красноречия, писал по-гречески, но был сирийцем и в домашнем кругу, несомненно, говорил по-арамейски, а кроме того, владел арабским. Его дебаты с мусульманами о свободе воли и предопределении положили начало недолговечному движению рационализма в исламе. Он учил, что Бог создал мир, а затем позволил ему идти как идет. В молодости Иоанн участвовал в попойках с аль-Ахталем и сыном Муавии Язидом, а затем унаследовал высокий пост советника в правительстве, который прежде занимал его отец. Когда Иоанну было за тридцать, он вышел в отставку и удалился в монастырь Святого Саввы к юго-востоку от Иерусалима, где вел аскетическую и богобоязненную жизнь.

Святой Иоанн написал несколько монументальных трудов, главным из которых был «Источник знания», где он дал сопоставление и краткое изложение взглядов ведущих церковных авторов предшествующих времен. Это сочинение, первую из дошедших до нас summa theologica, использовали Петр Ломбардский и Фома Аквинский, оно стало эталоном для будущих великих схоластов. Многие труды Иоанна переведены на латынь; он почитался святым и в греческой, и в римской церквях.

Особый интерес для нас представляют два написанных им диалога между христианином и сарацином, где подчеркивается божественность Христа и свобода воли человека. Это сочинение задумывалось как оправдание христианства и руководство для христиан в их спорах с мусульманами. Вероятно, в его основу легли дебаты, которые велись в присутствии халифа и где принимал участие сам Иоанн. Оно свидетельствует о том, что и Коран, и хадисы он знал как свои пять пальцев.

Что касается жития пустынника Варлаама и индийского царевича Иосафата, пожалуй, самого известного религиозного романа Средневековья, то его ошибочно приписывают святому Иоанну. Латинский и греческий варианты восходят к арабскому переводу с пехлевийского языка уже после времен святого Иоанна. История представляет собой христианскую версию жизнеописания Будды, который под именем Иосафат (или Иосаф), как ни странно, сделался святым и был канонизирован как латинской, так и греческой церквями.

Заметное место в жизни святого Иоанна занимала защита икон как средства богопочитания; он подчеркивал, что, поклоняясь иконам, люди поклоняются не предмету, а тому, что на нем изображено. В то время император Лев Исавр, возможно желая заручиться благосклонностью мусульман, активно боролся с иконами. Таким образом, Иоанн навлек на себя гнев императора. Незадолго до своей смерти он совершил поездку по Сирии, выступая против иконоборцев, и даже побывал в Константинополе, рискуя жизнью. По его мнению, обрядность в ее разнообразных аспектах представляла огромную важность. Он сам сочинял гимны (некоторые из них до сих пор еще остаются в протестантских сборниках), красота которых достигает самой высокой ступени в церковной поэзии. Он был последним из греческих отцов церкви.

Как богослов, оратор, апологет, полемист, отец византийского искусства и музыки, святой Иоанн являет собой истинное украшение церкви в эпоху халифата.

Движение кадаритов-мутазилитов было первым шагом на пути к ослаблению всеобщности мусульманской ортодоксальной теологии. Вторым стали мурджииты. Основной принцип веры этой секты состоял в отсрочке (ирджа) наказания совершивших грехи верующих, которые тем самым еще не выводятся из числа верующих. С точки зрения мурджиитов, действия не имеют отношения к вере. Это учение возникло в оправдание халифов Омейядов, которых обвиняли в отходе от религиозных законов. Последователям этого учения было достаточно того факта, что Омейяды номинально оставались мусульманами; и весь народ должен был подчиняться им как фактическим политическим вождям ислама. И Али, и Муавия были слугами божьими, и только Бог может их осуждать.

В атмосфере терпимости этой школы вырос великий богослов АбуХанифа (умер в 767 г.), основатель первой из четырех ортодоксальных школ юриспруденции в исламе.

Подобно мурджиитам, хариджиты были религиозно-политической школой мысли. Они восходят к более ранним временам, когда часть сторонников Али возмутило его согласие на рассмотрение его притязаний на халифат третейским судом. Бывшие приверженцы Али, хариджиты стали его заклятыми врагами. Они стремились поддерживать первозданные демократические принципы чистого ислама и с этой целью пролили потоки крови в первые три века исламской истории. Они выступали против предоставленной курайшитам прерогативы, в соответствии с которой халиф непременно должен быть из их числа, запретили культ святых с сопутствующими ему паломничествами и суфийские братства. До наших дней они сохранились в виде ибадитов (часто называются абадитами) – по имени Ибн Ибада, жившего во второй половине первого века ислама, и разбросаны по Алжиру, Триполитании, Оману и Занзибару.

Значительно более существенной общностью были шииты, один из двух враждебных лагерей, на которые разделились ранние мусульмане по важнейшему вопросу о халифате. Другим лагерем были сунниты. Именно в период Омейядов шиизм обрел свою характерную форму. Элементом, который отличал шиитов (сторонников Али) и суннитов (ортодоксов), была идея имама, преемника Мухаммеда и предводителя ислама. Шииты так же крепко держатся за веру в Али и его сыновей как единственных истинных имамов, как католики держатся за веру в преемственность от Петра. Пророк сделал посредником между Богом и человеком откровение – Коран; шииты сделали посредником человека – имама. К суннитскому «верую в единого бога Аллаха» и «верю в откровение Корана, несотворенного, вечного» шииты добавили свой символ веры: «верую, что имам, особо избранный Аллахом как носитель части божественной сущности, ведет к спасению».

По суннитским воззрениям, халиф – это светский глава мусульманской общины, предводитель правоверных и защитник веры, однако не наделенный духовным авторитетом. Шииты, напротив, ограничивают право на имамат потомками Али и считают имама не только единственным законным главой мусульманской общины, но и духовно-религиозным вождем, чья власть проистекает из божественного установления (насс). Как таковой прямой потомок Мухаммеда через Али и Фатиму наделяется таинственной силой, получаемой по наследству. Таким образом, он возвышается над всеми людьми и обладает безупречностью (исма). Позже суннитское предание наделяло в той или иной степени иммунитетом от греха и заблуждения только пророков, прежде всего Мухаммеда. Крайние из числа шиитов дошли до того, что стали считать имама воплощением Божества. Представление о Махди оформилось позднее и выражало ожидание вождя-спасителя, который положит начало новой эре свободы и процветания, что, несомненно, является отражением мессианских и тому подобных идей.

Из всех мусульманских стран наиболее плодородной почвой для зарождения учений сторонников Али оказался Ирак. После начала XVI века Персия стала оплотом шиизма. В Ливане и Сирии, где они носят имя мутавалли (то есть «сторонники Али»), их насчитывается около 232 тысяч человек. Внутри самого шиизма возникло почти бесчисленное количество мелких сект, включая ереси и экстремистские учения, которые уже отделились от шиитов. Шиизм как магнит притягивал к себе самых разных нонконформистов и недовольных – в экономической, социальной, политической и религиозной сферах. Некоторые диссидентские идеи, возникшие в раннем исламе, на самом деле были скрытыми протестами против победившей религии арабов и постепенно были втянуты в орбиту шиизма как мощнейшей силы, противостоявшей установленному порядку. Исмаилиты, карматы, друзы, нусайриты и им подобные – все это были исторические ответвления шиизма.

Возможно, что Мухаммед неодобрительно относился к музыке, как и к поэзии, только из-за ее связи с языческими религиозными обрядами. В одном хадисе он объявляет все музыкальные инструменты муэдзином дьявола, который призывает людей поклоняться ему. Большинство мусульманских правоведов и богословов без одобрения смотрели на музыку и музыкантов, но народ выразил свою точку зрения в пословице: «Вино – это тело, музыка – душа, а радость – их потомство».

Как только прошел страх, внушенный исламом, стали появляться профессиональные певцы и музыканты, как мужчины, так и женщины. В эпоху Омейядов Мекка и особенно Медина стали рассадниками песен и музыки. Они привлекали к себе одаренных артистов со всех сторон и поставляли двору в Дамаске все более широкий поток талантов.

Второй халиф из династии Омейядов Язид I сам сочинял музыку и ввел в обиход пение и игру на музыкальных инструментах. Именно при нем в халифском дворце стали впервые устраивать грандиозные пиры с вином и песнями. Абдул-Малик оказывал покровительство Саиду ибн Мисдже (Мусадже(?), ок. 714 г.), уроженцу Хиджаза, возможно, величайшему музыканту всей эпохи Омейядов. Саид был чернокожим мавлой из Мекки, он объехал Сирию и Персию и перевел на арабский язык византийские и персидские песни. Кроме того, ему приписывают систематизацию теории и практики арабской музыки классической эпохи. Аль-Валид I, покровитель искусства и архитектуры, призвал в столицу Ибн Сурайджа (умер ок. 726 г.), которого считают одним из четырех великих певцов ислама, и Мабада (умер в 743 г.), мединского мулата, и принял их с большими почестями. Мабад оставался придворным фаворитом при Язиде II и аль-Валиде II. Язид II вернул поэзию и музыку во дворец халифов после правления сурового и благочестивого Умара II. Хорошо известны его связи с певицами Хабабой и Салламой. Распутный аль-Валид II, который сам играл на лютне и сочинял музыку, привечал у себя при дворе целый сонм певцов и музыкантов. Тогда уже были известны ноты, но не записывались, а передавались устно от одного поколения к другому. «Аль-Агани» изобилует стихами, положенными на музыку во времена Омейядов, но там не сохранилось ни единой ноты. Хишам покровительствовал музыканту из Хиры по имени Хунайн. Музыкальное искусство при Омейядах распространилось настолько широко, что дало их соперникам – партии Аббасидов – эффективный аргумент пропаганды, направленной на подрыв династии «нечестивых узурпаторов».

[ZHAN]

Враждебное отношение мусульман к изобразительному искусству начало проявляться не раньше первых Аббасидов. Очевидно, оно отражало взгляды обращенных в ислам евреев и пережиток древнего суеверия о том, что, владея подобием человека, можно магическим образом влиять на его жизнь.

Большинство богословов со времен Аббасидов утверждали, что изображение одушевленных существ является прерогативой бога. В уста Пророка вложены слова о том, что в Судный день самому строгому наказанию подвергнутся мусаввирун, «дающие облик» (художники и скульпторы). С тех пор в мечетях уже не было изображений людей, хотя порой они встречались во дворцах и рукописях. Практически все декоративные мотивы имеют геометрический и растительный характер.

Самые ранние примеры исламского изобразительного искусства – это фрески из Кусайр-Амры, охотничьего замка аль-Валида I в Трансиордании. Они выдают авторство художников-христиан. На стенах изображены шесть правителей – врагов арабов, включая вестготского короля Родериха. Другие фигуры символизируют Победу, Философию, Историю и Поэзию. Есть и охотничья сцена, где лев нападает на дикого осла. На других сценах обнаженные танцовщицы, музыканты и пирующие. Нигде больше древние мусульманские фрески не сохранились в столь же идеальном состоянии.

Недавние раскопки в Хирбат-эль-Мафьяре, в 3 милях (5 км) к северу от Иерихона, выявили искусно отделанный зимний дворец Омейядов, стены которого украшают фигуры людей и животных.

На стенах остались надписи, упоминающие Хишама (724–743), что не оставляет никаких сомнений в том, при ком строился этот дворец. Объемная статуя изображает девушку с букетом цветов. На стенной панели группа полнотелых танцовщиц с накрашенными губами и алыми ногтями на руках и ногах. Также мы видим целый зверинец птиц, кроликов и прочих животных. Во всем этом присутствует явная связь с искусством эллинизированных набатеев. Одчевидно, дворец был разрушен землетрясением в 746 году еще до его завершения.

Халифы Омейядов, как мы узнали выше, владели резиденциями вдали от городов, где спасались от эпидемий, вели деревенский образ жизни и утоляли свою ностальгию по пустыне. Окраины сирийской пустыни Бадия, особенно в ее южной части, усыпаны развалинами дворцов и охотничьих домов, построенных архитекторами Омейядов по византийским и персидским образцам или восстановленных ими. Некоторые из них, несомненно, когда-то были римскими крепостями.

Амра и Эль-Мафьяр – всего лишь два примера таких резиденций. Оба названия, как и названия большинства остальных, относятся к современным и не встречаются в классической литературе. Больше всего среди них прославилась Кусайр-Амра благодаря своим необычным фрескам. Построенная аль-Валидом I между 712 и 715 годами, она была открыта для мировой науки в 1898 году.

Еще один известный дворец в этом регионе – Каср-эль-Мушатта (бедуины произносят «Мшатта», «зимний приют»), построенный аль-Валидом II, известным своим пристрастием к охоте и менее невинным развлечениям. Великолепный резной фасад этого прекрасного замка сейчас хранится в Берлинском музее. Недавно обнаруженная Хирбат-эль-Мунья (сад) к северо-западу от Тивериадского озера также воздвигнута при этом халифе. Датировка двух найденных при раскопках динаров соответствует надписи, гласящей, что именно он был заказчиком строительства. Этот халиф также занимал Касталь, расположенный примерно в 20 милях (32 км) к югу от Аммана. По словам одного из первых историков, Касталь построен Гассанидом аль-Харисом ибн Джабалой. Если это так, то дворец построен еще в доисламский период. Аль-Валид пользовался другой резиденцией в этом районе – Азрак («синий»). Его отец Язид II либо построил, либо восстановил Муваккар, от которого остались жалкие развалины. Ничего не известно о месте Каср-эль-Туба (Тауба?) к юго-востоку от Муваккара.

Севернее, на границе Бадии, лежат руины других замков, часть из них до сих пор еще не изучена. Важнейший из них – Усайс (современный Сайс), расположенный в 83 милях (134 км) восточнее Дамаска. Это укрепленный участок с системой орошения на основе зимних дождей. Возможно, она построена при аль Валиде I и является одной из самых древних сохранившихся построек подобного рода.

Два других дворца в этом регионе носят название Хейр (Хайр). Многие халифские резиденции, видимо, имели огороженные угодья, где держали дичь для охоты. В 40 милях (64 км) к северу от Тадмура находится первый из этих обнаруженных Хейров – Каср-эль-Хейр-аш-Шарки («восточный»), названный так, чтобы отличать его от эль-Гарби («западный»), лежащего между Тадмуром и Эль-Карьятайном. Его территория составляет около 5 миль (8 км) в длину и почти милю (1,6 км) в ширину. Построил его Хишам в 729 году, и один ученый недавно предположил, что это Эр-Русафа, строительство которой приписывают этому халифу. Хишам был привязан к Эр-Русафе, где он умер и был похоронен. В этом замке применялись машикули (сакката), известные в Сирии еще в доисламский период, а в Европе – с конца XII века.

Примерно в 40 милях (64 км) к юго-западу от Тадмура находится Каср-эль-Хейр-эль-Гарби, построенный в 727 году тем же халифом, как гласит сохранившаяся надпись. Очевидно, это была резиденция Хишама до того, как он переехал в Эр-Русафу. Этот Хейр мог быть Зайтуной, упоминаемой арабскими историками, первоначально византийским или римским замком. Среди его великолепных украшений две женские статуи у входа, в которых отражено пальмирское искусство. Есть также рисованные изображения двух певиц, одна из которых играет на пятиструнной лютне.

Предметы убранства этого замка, которые ныне хранятся в Сирийском национальном музее в Дамаске, заполняют пробел между византийским и исламским искусством. Они объединяют и гармонично сочетают в себе сасанидские, византийские и сирийские элементы. Мотивы, впервые возникшие здесь, были перенесены в Магриб и достигли кульминации своего развития в Кордове и Гранаде. В строительстве садов Хейра Аббасиды последовали примеру Омейядов. У них во временной столице Самарре был такой сад, описанный у географа аль-Якуби, который говорит, что в нем содержались дикие животные: газели, дикие ослы, олени, зайцы и страусы, которых держат за оградой на красивой открытой местности. Римляне не проявляли интереса к зоологическим садам до периода империи, что позволяет предположить влияние Востока.

Халиф Сулейман (715–717) поселился в городе Рамла, построенном им в Палестине. Это единственный город, основанный арабами в Сирии. Остатки халифского дворца еще стояли там до начала XX века, а минарет его Белой мечети, восстановленный мамлюками, возвышается по сей день. Эта мечеть стала третьей по важности сирийской святыней после мечети Омейядов в Дамаске и Купола Скалы в Иерусалиме.

В течение полувека после завоевания Сирии мусульмане проводили свои богослужения в переоборудованных церквях и не возводили для себя отдельных мечетей. В Дамаске разделили не саму церковь, как гласит предание, а прилегающий участок. Дамасские верующие входили через одни и те же ворота; христиане поворачивали налево, а мусульмане – направо. После взятия Хамы тамошнюю церковь, которую местный историк назвал «большей», превратили в Великую мечеть (аль-Джами аль-Кабир). Восточный и западный фасады церкви остались нетронутыми. Точно так же и Великая мечеть в Химсе, и мечеть в Алеппо первоначально были христианскими храмами. В Химсе по сию пору можно видеть христианские следы и римские колонны.

Первой среди построенных в Сирии мечетей стал Купол Скалы (Куббат ас-Сахра) в Иерусалиме. Купол был возведен Абдул-Маликом в 691 году на месте, где когда-то стоял храм Соломона, и представляет собой самый ранний из сохранившихся памятников исламской архитектуры. Справа от Скалы остановился Мухаммед в своем ночном путешествии и оттуда перенесся на небо на своем чудесном скакуне. Как место, где остановился Пророк, и первая кибла в исламе (место, к которому поворачивались первые верующие во время молитвы), Иерусалим с самого начала приобрел святость в глазах мусульман. К тому же свою роль сыграли и веские политические соображения. Омейяды стремились создать великолепный храм для поклонения, чтобы перенаправить поток сирийских паломников из Мекки, находившейся тогда в руках «антихалифа», и затмить храм Гроба Господня и христианские соборы Сирии. С этой целью Абдул-Малик нанял местных зодчих и мастеров, знакомых с византийской школой. Здание построено по образцу собора в Бусре. Его бронзовые двери, украшенные серебряной инкрустацией, – выдающееся достижение византийских художников – принадлежат к числу старейших датированных дверей подобного рода. И при строительстве, и затем в обновленном здании щедро использовалась мозаичная и кашанская облицовка. Кашанские глазурованные плитки квадратной или шестиугольной формы с цветочными или геометрическими узорами имеют персидское происхождение, как то следует из самого их названия. Мозаичная техника восходит к вавилонским временам. Абдул-Малик оставил внутри купола куфическую надпись – одну из древнейших сохранившихся мусульманских надписей. Примерно через век с четвертью постройка была отреставрирована при Аббасиде аль-Мамуне, который беззастенчиво заменил имя Абдул-Малика своим, но, к счастью, не смог изменить дату.

К востоку от этого здания возвышается небольшой изящный купол Куббат ас-Сильсиля (Купол Цепи), где располагалась сокровищница (байт аль-мал) Купола Скалы. Его структура и убранство относятся к тому же периоду. Чтобы сделать это место неприкосновенным, исламское предание изобрело цепь, которую якобы протянул сам Соломон: правдивый свидетель мог без вреда для себя взяться за нее, но не лжесвидетель.

Недалеко от Купола Абдул-Малик воздвиг еще одну мечеть – Аль-Акса, купол которой представляет собой святыню. Называемая местными Аль-Масджид Аль-Акса, она включает в себя весь священный участок площадью около 34 акров (14 га) с ее обителями дервишей (ед. ч. такийя, завийя) и общественными источниками (ед. ч. сабиль), часть из них была построена уже позднее мамлюками и османскими султанами. Аль-Харам аш-Шариф («благородное святилище») – еще одно обозначение этого района, где когда-то стояли еврейский храм, христианская церковь и языческое (римское) святилище, что делает его одним из самых священных мест на земном шаре. На месте Аль-Аксы прежде стояла церковь, посвященная Юстинианом Деве Марии; ее остатки использовались при строительстве мечети. Восстановленную после землетрясения Аббасидом аль-Мансуром, Аль-Аксу перестроили крестоносцы, а Салах-ад-Дин (Саладин) возвратил ее мусульманам в 1187 году.

Следующей по времени и значению идет мечеть Омейядов в Дамаске. Лишь в 705 году сын Абдул-Малика аль-Валид отобрал у подданных христиан собор Иоанна Крестителя и превратил его в эту мечеть, одно из прекраснейших культовых сооружений мира. После святых мест Мекки, Медины и Иерусалима мечеть Омейядов по сей день считается четвертой важнейшей святыней в исламе. Собор стоял на месте храма, посвященного Юпитеру Дамасскому, когда-то сирийскому Хададу, и построенного по образцу храма Солнца в Пальмире. Оправдывая его захват мусульманами, которые до того делили теменос с христианами, предание утверждало, что во время завоевания два отряда под предводительством соответственно Халида и Абу-Убайды одновременно вошли в город, один с востока силой, а другой с запада за счет капитуляции, и, сами того не зная, встретились в центре собора. Под богатым золоченым куполом мечети до сих пор показывают место, где захоронена глава святого Иоанна. Также с христианских времен осталась греческая надпись над перемычкой южного портала ограды: «Царство Твое, Христос, царство всех веков, и владычество Твое во все роды».

Известно, что аль-Валид потратил на осуществление этого проекта семь лет, отдавая на него все доходы от сирийской земли.

Не удовлетворившись местными талантами, он привлек к работе персидских и индийских мастеров и запросил сотню греческих у византийского императора. Разноцветная мозаика и редкий мрамор украсили верхнюю часть его стен и потолок. Настенная роспись с золотом и драгоценными камнями, изображающая деревья и города, о которой свидетельствовал сирийский географ аль-Макдиси, впоследствии была замазана штукатуркой по приказу какого-то благочестивого правителя, и заново их открыли уже в 1928 году. Сравнительное изучение отделки показало, что над нею скорее трудились не пришлые византийские греки, а местные сирийские мастера.

На северной стороне мечети аль-Валид возвел минарет, который использовался в качестве сигнальной башни и стал образцом для аналогичных построек в Сирии, Северной Африке и Испании, где их ввел Абд ар-Рахман I. Это самый старый из дошедших до наших дней чисто мусульманских минаретов. Два минарета с южной стороны стоят на месте более ранних церковных башен. Аль-Газали (умер в 1111 г.) рассказывает нам, что он уединялся в северном минарете для ежедневного размышления и молитвы. Сирийский тип минарета – простая конструкция квадратной формы – явно происходит от часовой башни или церковной колокольни. Позже турки переняли тонкие башни круглой, сужающейся формы, напоминающие классические римские колонны, которые они привезли в Сирию. Примером такой башни является мечеть Халида в Химсе.

[ZHAN]

Дамасская мечеть отличается еще и тем, что именно там впервые появилась полукруглая ниша для молитвы (михраб). В ней также бросается в глаза подковообразная арка. Сожженное в 1069 году, затем в 1400 году (Тамерланом) и в последний раз в 1893 году, это здание до сих пор в глазах мусульман остается четвертым чудом света.

Аль-Валид, величайший из Омейядов-строителей, также восстановил мечеть в Медине, расширил и украсил мечеть в Мекке, возвел в Сирии ряд школ, больниц и культовых сооружений, а также снял с баальбекской церкви купол из позолоченной меди и перенес его на мечеть, построенную его отцом в Иерусалиме. В его мирное и сытое правление, когда в Дамаске собирались компании, главной темой для разговоров служили прекрасные здания.

Во дворцах и мечетях, оставленных после себя Омейядами, гармонично сочетаются арабские, персидские, сирийские и греческие элементы и начинается синтез, называемый мусульманским искусством.

Арабский элемент – это бесконечное повторение мелких деталей, которые можно прибавить или убавить без ощутимых последствий для целого. Это прекрасно видно на примере колонн в кордовской мечети. Мотивы напоминают об однообразии пустыни, о кажущихся бесконечными рядах финиковых пальм в оазисе или ногах верблюдов в веренице каравана.

Персы привнесли изысканность, изящество, многоцветность.

В Сирии Омейядов древнесемитские и чужеродные греческие элементы и мотивы примирились друг с другом и были поставлены на долгую службу исламу.

[ZHAN]

Еще до того, как возник ислам, сирийская христианская церковь разделилась на несколько общин.

Сначала появилась Восточно-сирийская церковь, или Церковь Востока. Эта общность, сложившаяся в конце II века, утверждает, что все его учения, литургия, рукоположение и традиции берут начало с того времени, когда царь Эдессы Абгар якобы написал Христу, прося исцелить его от неизлечимой болезни, и Христос обещал царю послать к нему одного из своих учеников после вознесения. Эту церковь ошибочно называют несторианской по имени киликийского Нестория, хотя она возникла примерно на два с половиной века раньше. В последнее время несторианской называют ее римские католики, дабы заклеймить ее как ересь, в отличие от тех ее членов, которые присоединились к католической церкви как униаты и стали именоваться Халдейской католической церковью. Первый патриарх халдейского обряда был избран в Мавсиле (Мосул) в 1551 году партией недовольных.

Со своей христологической доктриной богочеловека, протестом против обожествления Девы Марии, а также необычайной жизнеспособностью и миссионерским пылом эта церковь на заре ислама была самым мощным фактором влияния в сирийской культуре, которая оставила свой отпечаток на Ближнем Востоке от Египта до Персии. Члены этой общины начиная с IV века изучали и переводили греческие философские труды и распространили их по всей Сирии и Месопотамии. Из Эдессы церковь расширилась на восток в Персию. К концу V века епископ столицы Сасанидов Селевкии-Ктесифона объявил себя патриархом Восточной церкви. В 762 году, когда был основан Багдад, патриархия переехала в столицу Аббасидов, где пользовалась благосклонностью халифа. Даже при мусульманах эта церковь, как никто другой, активно занималась миссионерством. Погребения и другие данные свидетельствуют о наличии сирийских церквей в Мерве, Герате, Самарканде и других областях Средней Азии, начиная с середины VI века.

Примерно в то же время миссионеры этого «восточного протестантства» проникли на юг до самой Индии, где христианство пустило корни еще несколькими веками ранее. Сирийские церкви возникли на западном побережье Индии, в частности на Малабаре, а также на Цейлоне. Приверженцы сирийского обряда в Индии получили название «христиане святого Фомы» в честь апостола, которого предания сомнительного характера изображают первым проповедником христианства в Индии. Переселенцы-христиане из Багдада и других мусульманских городов укрепили индийскую общину в VIII и IX веках. Их слава дошла до Запада, благодаря чему король Англии Альфред отправил посольство в эту далекую страну.

Но главных своих достижений миссионеры добились на Дальнем Востоке. В VII–IX веках, а затем в XII и XIV веках сирийские монахи дошли до Китая. Первые миссионеры прибыли в Сиань-Фу в 635 году, когда мусульманские армии завоевывали Персию. Имена и подвиги 67 миссионеров увековечены на китайском и сирийском языках на каменной стеле, воздвигнутой «седьмого числа первого месяца 781 года христианской эры», которая по сей день стоит в этом городе. Недалеко от этого места все еще можно видеть бывший несторианский монастырь, ныне даосский храм. Просуществовав в Китае более семи столетий (635—1367), эта сирийская церковь, отрезанная от материнской общины, слишком слабой из-за исламского владычества, чтобы укреплять своих отпрысков, была поглощена местными культами, даосскими сектами и мусульманскими общинами. В китайских хрониках она осталась как «сиятельная религия». Ее культурные следы до сих пор еще видны в сирийских буквах, которыми писали монголы и маньчжуры, а также в технике создания и оформления переплетных книг в Туркестане, которая связана с техникой, применяемой египетскими коптами, и предположительно была перенесена сирийскими христианами.

Восточно-сирийская церковь к началу Первой мировой войны включала в себя 190 тысяч членов, проживающих в Урмии, Мосуле и Центральном Курдистане. Их уцелевшие остатки в последние годы переселились в Ирак и Сирию. Англиканские миссионеры дали им новое название – ассирийцы, которое приняли и некоторые их лидеры, и оно не кажется неуместным, если сравнить физические черты многих из них с ассирийскими, сохранившимися на памятниках.

Западная ветвь сирийской церкви с ее богочеловеческой христологией и возвышением Девы до божественного статуса сравнительно мало занималась миссионерской работой. Ее богословие было монофизитским, выводившим на первый план единую природу Христа за счет его человечности. Монофизитскую общину в Сирии враждебные ей греки называли яковитской по имени Иакова Барадея, епископа Эдессы середины VI века. Гассаниды и другие сирийские арабы исповедовали это вероучение до появления ислама.

Так называемая яковитская церковь преобладала в Сирии, а в Персии – церковь, неверно называемая несторианской. Языком обеих церквей был и остается сирийский; но греческий язык также преподавался в монастырях, и яковиты вместе с несторианами трудились над тем, чтобы передать греческую мысль в Сирию, а затем и в ислам. Киннасрин был крупным северосирийским центром распространения монофизитства и греческих идей. Яковиты были хранителями всех знаний, развивавшихся и распространявшихся в те времена.

Около 200 тысяч причастников этой почтенной церкви дожили до начала XX века в районах Мардина, Диярбакыра и Армении. Затем число их резко сократилось, и остаток нашел приют в Сирии и Ливане. В настоящее время ее патриархия располагается в Химсе. Ее приверженцы отвергают термин «яковиты» и предпочитают именоваться православными или старосирийцами. Те из них, кто в последнее время принял римско-католический обряд, образовали Сирийскую католическую церковь, и ее патриарх находится в Ливане. Это униатская ветвь, соответствующая халдейской.

Помимо Сиро-яковитской церкви, независимыми потомками монофизитов являются Армянская церковь и Коптская эфиопская церковь. Победа Сирийской церкви над церквями Армении, Египта и Эфиопии стала еще одним выдающимся достижением сирийского общества и культуры. Надо помнить, что при всем их интересе к изучению греческой мысли две сестринские сирийские церкви Востока и Запада возникли и развивались как реакция сирийского общества на эллинизирующее влияние Византии и Рима. И яковитство, и несторианство, которые в этих христианских столицах считались «ересями», главным образом были протестом против чужеземного вторжения и против процесса синкретизации, который превратил христианство, исконно сирийскую религию, в греко-римский институт. Ослабленные натиском ислама, обе церкви «дошли до наших дней как окаменелости вымершего сирийского общества».

Еще одним ответвлением древней сирийской церкви были марониты, которые происхождением обязаны своему покровителю святому Марону (Марун). Монах-отшельник, о жизни которого мало что известно, Марон жил между Антиохией и Киром (Курус или Куруш), где и умер около 410 года. Есть предположение, что именно он – тот самый «монах Марон», к которому Иоанн Златоуст на пути в изгнание обратился с письмом с просьбой молиться за него и сообщить ему вести. После смерти Марона, как гласит предание, ученики отнесли его останки в место неподалеку от Апамеи (Афамия) на Оронте, где в его память воздвигнут монастырь. Конфликт с яковитами в 517 году привел к тому, что в этом монастыре было перебито триста пятьдесят монахов, они до сих пор поминаются в маронитском церковном календаре. Ливан послужил новой секте лучшим убежищем, и она пустила корни в его северных областях. Там марониты слились с мардаитами, которые также перебрались с севера.

Если Марон был святым новой секты, то Иоанн Марон (Юханна Марун, умер около 707 г.) был героем и основателем новой нации, зародившейся на берегах реки Кадиша. Иоанн Марон родился в Саруме, возле Антиохии, изучал сирийский и греческий языки в Антиохии, прежде чем уйти в монастырь на Оронте. Он продолжил обучение в Константинополе и был рукоположен в епископы Батруна в Ливане. Его резиденция находилась сначала в Смар-Джбейле, затем в Кафархае, где он основал монастырь, носящий теперь его имя, там же он и похоронен. При нем община маронитов превратилась в автономный народ, которая одной рукой держала на расстоянии мусульманского халифа, а другой – византийского императора. Когда в 694 году Юстиниан II захотел подчинить себе маронитов, его войска разрушили монастырь на Оронте, но понесли разгром от Иоанна при Амьюне. С тех пор марониты ушли в добровольную изоляцию, у них развился характерный для горцев индивидуализм. В течение некоторого времени Каннубин, высеченный в твердых скалах суровых Ливанских гор, служил приютом патриархии маронитов, которая затем перебралась в Бакирки в окрестностях Бейрута.

Вожди маронитов середины VII века находились в дружественных отношениях с императором Ираклием и всех приверженцев секты обвиняли в поддержке его монофелитских взглядов. Одним из первых заявил об этом Саид ибн Батрик (около 931 г.). Его современник-мусульманин аль-Масуди придерживался того же мнения. Утверждение Саида повторил и Вильгельм Тирский, историк крестовых походов, по словам которого, «ересь Марона и его последователей состоит в том, что в нашем Господе Иисусе Христе существует и существовала с самого начала только одна воля и одна действенность». Вильгельм оценивает их число в 40 тысяч и далее говорит, что в 1180 году они отреклись от своих ересей и вернулись в лоно католической церкви; однако апологеты маронитов, начиная с ад-Дувейхи (умер в 1704 г.) и ибн Намруна (умер в 1711 г.), заявляли о том, что их церковь во все века оставалась православной. Утверждение, что существовал еще один Марон, монофелит из Эдессы, умерший около 580 года, и что якобы эти авторы перепутали его приверженцев с ливанскими маронитами, представляется небезосновательным. Нет никаких сомнений в том, что в этот период крестовых походов марониты привлекли к себе внимание Рима, однако их союз состоялся лишь в XVIII веке. Их церковь, которую можно считать национальной церковью Ливана, до сего дня сохранила сирийскую литургию и безбрачное священство, а Рим не включил в свой перечень святых ни одного из ее предполагаемых тезок-основателей. По данным переписи 1942 года, число маронитов в Ливане составило 318 211 человек, больше, чем у любого другого религиозного объединения в этой республике. В последнее время эмигранты-марониты привезли свои обряды в Италию, Францию, Северную и Южную Америку, Австралию и другие части цивилизованного мира.

Восточная и Западная сирийские церкви с их ответвлениями включают еще не всех сирийских христиан. Осталась небольшая группа, уступившая влиянию греческих богословов Антиохии и Константинополя и согласившаяся с постановлениями Халкидонского собора (451). Тем самым эта община подтвердила свое православие и не только избежала отлучения, но и получила защиту и даже покровительство со стороны государственной церкви и имперской столицы. Столетия спустя противники в отместку прозвали их мелькитами, «царистами». Ряды мелькитов, видимо, пополнялись в основном из горожан и потомков греческих колонистов. Постепенно греческий язык вытеснил сирийский в качестве языка богослужений, и сирийская литургия уступила место византийской. Сотни рукописей в европейских и восточных библиотеках свидетельствуют о том, что победа греков была неполной вплоть до начала XVII века. Несмотря на поддержку властей, община мелькитов оставалась относительно слабой и в основном ограничивалась Северной Сирией, Палестиной и Египтом. У их сирийских потомков одна патриархия находится в Дамаске и другая в Иерусалиме, и в наши дни они известны как греко-католики.

Как ни странно, в последние годы мелькитами называют исключительно тех христиан, которые вышли из православия и примкнули к Риму. Однако сами они утверждают, что находятся в давнем и непрерывном общении с Римско-католической церковью. В настоящее время они составляют около половины православной общины, насчитывающей около 230 тысяч человек. Резиденция одного их патриарха находится в Египте, а другого – в Ливане. Большинство греко-католиков и греко-православных живут в Сирии, а не в Ливане.

В глазах сирийского христианина только что зародившийся ислам не мог выглядеть совершенно чуждым или экзотичным; на самом деле он, пожалуй, больше походил на новую иудео-христианскую секту, нежели на новую религию. В целом враждебность ислама к христианству объяснялась скорее соперничеством, чем противоречиями в идеологии.

Сразу же после завоевания патриарх Восточной церкви описывает новых господ в следующих красочных выражениях: «Арабы, которым Бог ныне даровал власть над миром, как вы знаете, находятся среди нас. Но они не враги христианам. Напротив, они восхваляют нашу веру, чтят священников и святых Господа и делают добро церквям и монастырям».

Некоторые востоковеды доходят до того, что изображают ислам наследником сирийского христианства во многих аспектах. Иоанн Дамаскин считал Мухаммеда еретиком, а не основателем нового вероучения, и смешивал ислам с арианством, отрицавшим божественность Христа. Иоанн говорит, обращаясь к своим мусульманским оппонентам: «Вы ложно называете нас этериастами (мушрикун), мы же справедливо называем вас бого-убийцами» – и спрашивает, почему христиан обвиняют, что они поклоняются кресту, если мусульмане так же поклоняются черному камню. Столь высокомерному отношению, несомненно, способствовало то, что он был священником и писал на иностранном языке. А Умар II, очевидно, считал, что ему будет легко обратить Льва Исавра в свою веру, когда направил ему богословское послание, которое император в свою очередь попытался опровергнуть в дальнейшей переписке.

[ZHAN]

Единство Бога и Страшный суд были излюбленными темами как в коранической литературе, так и в апокрифических Евангелиях и писаниях аскетов. Святой Ефрем (умер около 373 г.), почитаемый обеими ветвями сирийской церкви как величайший вышедший из их рядов проповедник, изображает блаженную обитель в таких материалистических образах:

«Там видел я кущи праведников, источающие из себя благовонные масти, которые разливают благоухание, убраны цветами, увенчаны вкусными плодами… Целые ряды плодов всякого рода под руками вкушающего. Среди самого чистого воздуха стоят там твердо укоренившиеся деревья; внизу покрыты они цветами, вверху полны плодов. Попеременно веют там приятные ветры, спеша услужить. один навевает им пищу, другой изливает питие; дыхание одного есть тук, а веяние другого – благоухающая масть. Кто с мудрой умеренностью воздерживался от вина, того преимущественно ожидают к себе райские виноградники, и каждая лоза прострет к нему свои гроздья. А если он девственник, принимают его в чистые недра свои, потому что, живя одиноко, не познал он супружеского лона, не восходил и на брачное ложе».

Общим для обеих религий было различие, проводимое между должными и сверхдолжными делами. В ритуалах и богослужебной практике было немало схожего. В сирийской церкви считалось каноническим молиться три раза в день и два раза в ночное время еще задолго до того, как в исламе установились пять обязательных молитв. Ночные бдения, описанные в Коране (73: 1–8, 20), напоминают монашеские порядки и аскетическое благочестие. Во время молитвы монахи принимали определенные позы, преклоняли колена и касались земли лбом. У монахов часто выпадали волосы с передней части головы из-за ударов головой о землю. В одной доисламской поэме говорится о монахе, который набил себе на лбу мозоль, как у козла на колене.

Становясь мусульманами, христиане, естественно, приносили с собой старые идеи и порядки, часть из которых остались в сектах и ересях. Разрыв между двумя религиями становился еще уже по мере того, как ранние рассказчики хадисов заимствовали события из жизни основателей христианства и приписывали их основателю ислама. Рассказывают, что Мухаммед восхвалял тех, кто подает милостыню тайно, так что его левая рука не ведает, сколько дает правая, и заявлял, что Бог сказал: «Для Моих праведных рабов Я приготовил то, чего не видел глаз, о чем не слышало ухо и чего даже не представляло себе сердце человека». В уста Мухаммеда вложен даже вариант молитвы «Отче наш». Через возникший позднее суфизм христианское аскетическое благочестие открыло для себя еще один путь в сердце ислама.

Сироязычные христиане легко узнавали многие ключевые термины мусульманского словаря. Арабские слова «фуркан» (спасение, Коран, 8: 29, 41), «айя» (знак, 2: 37; 3: 9), «кахин» (прорицатель, жрец, 52: 29; 69: 42), «суджуд» (земной поклон, простирание ниц, сура 2, 68: 42, 43), «сифр» (книга, 62: 5), «киссис» (монах или священник, 5: 82), «салят» (ритуальная молитва, 2: 3, 43; 24: 58 ), «закят» (милостыня, 2: 43, 83, 110) и многие другие заимствованы из сирийского или арамейского. Многие другие церковные и богословские термины из сирийского перешли в арабский, как это видно на примере слов «ишбин» (восприемник), «буршан» (облатка), «тилмиз» (ученик), «шаммас» (дьякон), «имад» (крещение), «каниса» (церковь), «каруз» (проповедник), «накуз» (гонг). Из греческого заимствовано не так много слов, среди них такие: «такс» (обряд), «кандалафт» (пономарь), «инджиль» (Евангелие), «ускуф» (епископ), «шидьяк» (иподиакон), «абрашия» (приход), «зуннар» (пояс). Некоторые греческие слова проникли в арабский язык через сирийский: «хури» (священник), «батриярк» (патриарх), «иским» (схима), «хартуки» (еретик).

Сирийский язык существенно повлиял на арабский и еще в одном отношении – в орфографии. Сами арабские иероглифы, как мы видели выше, произошли от набатейских, родственных сирийским.

В самой ранней форме арабского письма полностью отсутствовали диакритические знаки, которые в настоящее время служат для того, чтобы различать некоторые буквы, которые раньше писались одинаково. Также в нем отсутствовало обозначение гласных, поскольку все знаки были согласными. В первый век ислама в арабское письмо вошли диакритические знаки, возможно, набатейского происхождения, а также стали ограниченно использоваться гласные знаки. Точка над буквой обозначала звук «а»; точка под буквой – звук «и». Но именно так издавна писали восточные сирийцы. Ближе к концу того же столетия и опять-таки вслед за сирийским обычаем точки удлинились и превратились в надстрочные и подстрочные черты, которые используются по сию пору. Эту реформу предание приписывает аль-Хаджжаджу. Та же сирийская система индикации гласных лежит в основе еврейской системы, которую масориты заимствовали после 750 года н. э.

[ZHAN]

Власть Омейядов достигла апогея в царствование аль-Валида (705–715). После него можно отметить лишь двух выдающихся правителей: Умара II и Хишама.

Умар (717–720) выделяется как единственный благочестивый халиф в ряду известных любителей мирских удовольствий. Его идеалом было следовать по стопам деда по материнской линии – второго праведного халифа, его тезки. Биограф подчеркивает его набожность, бережливость и простоту в обращении и утверждает, что на одежде халифа было столько заплат и он так свободно общался с подданными, что, когда кто-нибудь приходил к халифу с прошением, ему было трудно узнать повелителя правоверных. В его правление для богословов настали светлые дни. Отсюда и репутация святого, которую он приобрел в мусульманской истории.

Умар отменил введенный Муавией обычай проклинать Али с кафедры во время пятничной молитвы. Он провел финансовые реформы, которые оказались недолговечными, но все же в значительной мере способствовали установлению равенства между мусульманами арабского и неарабского происхождения и окончательному слиянию потомков победителей и побежденных.

Арабские историки по праву считают Хишама (724–743) последним истинно государственным мужем из дома Омейядов. Четыре его преемника оказались по крайней мере никчемными правителями, если не просто выродившимся развратниками. Когда его сын Муавия, предок испанских Омейядов, погиб во время охоты, отец заметил: «Я растил его для халифата, а он гоняется за лисами!» Его наместника Ирака, присвоившего себе 13 миллионов дирхамов после того, как он растратил государственные доходы на сумму почти втрое больше, схватили и заставили выплачивать украденное. Его случай – один из многих, доказывающих, насколько широко расползлась коррупция в политической сфере. Система евнухов, унаследованная от Византии и Персии, значительно расширилась и способствовала возникновению института гарема.

Рост благосостояния привел к избытку рабов, а все это вместе – к тому, что общество погрязло в удовольствиях роскоши. И моральная испорченность не ограничивалась высшими сословиями. Как видно, сыны пустыни поддались порокам цивилизации, в том числе пьянству, безнравственности и песням, которые начали истощать их жизненные силы.

Преемник Хишама аль-Валид II, человек физически сильный и красивый, был скорее виртуозом в музыке и поэзии, нежели знатоком государственных дел. Среди развлечений, в которых он проводил жизнь в пустыне, он нашел время, чтобы занять столичный престол, а потом опять вернулся к привычным занятиям. Развалины его дворцов по сию пору украшают пустынные земли. Однако куда серьезней оказалась его ошибка, которую он допустил, когда назначил преемниками халифата двух своих малолетних сыновей, мать которых была вольноотпущенницей, а затем оттолкнул от себя йеменитов (южных арабов), составлявших основную часть арабского населения Сирии.

Принцип наследственной передачи халифата, введенный Муавией, вступил в противоречие с освященной веками племенной традицией. Проблема только усугубилась, когда основатель ветви Марванидов сделал своими преемниками друг за другом двух своих сыновей – Абдул-Малика и Абдул-Азиза. Отсутствие общепризнанного, четкого принципа преемственности в халифате, конечно, не способствовало ни стабильности, ни непрерывности. Что же касается йеменитов, то именно на их плечах вознесся сирийский престол. Их вражда с кайситами (северными арабами) имела глубокие корни и длилась вплоть до недавнего времени. Двоюродный брат аль-Валида Язид возглавил заговор против халифа и при помощи йеменских повстанцев выследил его и убил южнее Пальмиры.

Правление Язида III (744), первого халифа, рожденного от рабыни, ознаменовалось беспорядками в провинциях. Его брат и преемник Ибрагим всего после двух месяцев правления был вынужден отречься от престола в пользу дальнего родственника Марвана II (744–750), который, как и два его предшественника, был сыном наложницы-рабыни.

После воцарения Марвана анархия охватила уже все государство. В Сирии появился претендент из Омейядов, в Ираке восстал претендент из хариджитов, а в Хорасане отказались признать власть халифа. Марван перенес свою правительственную резиденцию в Харран, где мог рассчитывать на поддержку со стороны кайситов и более успешно бороться с двумя своими злейшими врагами – Алидами и Аббасидами.

С точки зрения шиитов Омейяды были всего лишь нечестивыми узурпаторами, которые совершили непростительную, незабываемую несправедливость по отношению к Али и его потомкам. Непоколебимая преданность шиитов потомкам Пророка вызвала к ним всеобщий интерес и сочувствие. К ним в лагерь мало-помалу начали стекаться все недовольные – политически, социально и экономически. Поскольку Али избрал своим городом Куфу, их оплотом стал Ирак. К тому же иракцы затаили обиду на сирийцев за то, что они лишили роли столицы халифата.

Благочестивые сунниты тоже присоединились к критикам, обвинявшим дом Омейядов в излишнем внимании к мирскому, секуляризме и пренебрежении законами Корана.

Подобно шиитам, Аббасиды воспользовались общим хаосом, чтобы заявить о своих правах на престол. Их притязания основывались на том, что, будучи потомками дяди Пророка, они якобы имели преимущественные права на халифат по сравнению с Омейядами.

Еще одним фактором, который повлиял на ситуацию, было недовольство мусульман-неарабов в целом и персидских мусульман в частности из-за того, как обращались с ними мусульмане-арабы. Эти новообращенные, не получив обещанного исламом равенства, фактически были низведены до статуса мавали (подопечных). В некоторых случаях они даже не освобождались от подушного налога, который уплачивали в то время, когда еще оставались зимми. Негодование достигло пика в Персии, чью более древнюю и высокую культуру признавали даже арабы. На северо-востоке особенно плодородной для прорастания семян недовольства шиитов-аббасидов оказалась почва Хорасана. Учение шиизма нашло отклик в сердцах местных жителей. Под прикрытием шиитского ислама шло восстановление старого Ирана.

Не хватало только одного элемента – вождя, лидера, под предводительством которого могли бы объединиться шииты, Аббасиды, персы и другие противники Омейядов и выступить против общего врага. В конце концов эту роль взял на себя Абуль-Аббас Абдуллах, праправнук аль-Аббаса. Ему удалось взять под контроль всю машину протеста против Омейядов, и его успех во многом был обусловлен умелым применением пропаганды.

Своей штаб-квартирой Аббасиды выбрали, казалось бы, невинную захолустную деревню Хумайма к югу от Мертвого моря, но на самом деле стратегическую точку, куда сходились караваны, путешественники и паломники со всего исламского мира. Там обучались будущие мусульманские миссионеры, оттуда их отправляли с секретной миссией. В Хумайме разыгрался первый и один из самых изощренных и успешных пропагандистских актов политического ислама, ни с чем не сравнимый вплоть до появления Фатимидов.

Активные действия начались в Хорасане. Стоял июнь 747 года. Мятежное движение возглавил агент Аббасидов Абу-Муслим аль-Хурасани, бывший раб неизвестного происхождения. Он развернул над собою черное знамя – цвета траура, в который одевался он, траура по убитому потомку Али в Хорасане. Оно стало отличительной чертой восходящей династии. Во главе армии из йеменских арабов (из племени азд) и иранских крестьян Абу-Муслим успешно вступил в столичный город Мерв. Омейядский правитель Хорасана Наср ибн Сайяр тщетно взывал к Марвану, говоря о грозящей опасности. Он даже обратился к поэзии:

Я вижу – уголь тлеет красными огнями,
Готов огнем взорваться!
Кремень, столкнувшись, высекает искры.
Из слов вырастает схватка.
«Да спит ли или бодрствует дом Умайи?» —
Кричу, глазам не веря.

Но халифу хватало и домашних хлопот. Восстание, разожженное йеменитами, охватило страну от Палестины до Химса. В Ираке снова подняли голову хариджиты. Сам Марван был неплохим солдатом. За упорство в войне его прозвали аль-Химар, Осел, – это слово тогда не было оскорбительным. Ему приписывают переход от ведения боя шеренгами (суфуф), каковая практика была освящена самим Пророком, к когортам (карадис) – более компактным и, следовательно, более мобильным небольшим отрядам. Но сейчас он оказался беспомощным в безнадежной ситуации. Было ясно, что солнце Омейядов быстро близится к закату.

За Мервом пали Нехавенд и другие персидские города, которые открыли дорогу в Ирак. Куфа, его столица и убежище Абуль-Аббаса, пала без особого сопротивления. 30 октября 749 года в главной мечети ему принесли присягу как халифу. Во всех восточных провинциях белый флаг отступал перед черным.

Марван решился на последний отчаянный шаг. С 12-тысячным войском он двинулся из Харрана и в январе 750 года на левом берегу Большого (Верхнего) Заба, притока Тигра, встретился с неприятельской армией под предводительством Абдуллаха ибн Али, дяди нового халифа. Битва длилась девять дней. Сирийская сторона утратила волю к победе. Прошли времена высокого боевого духа и воодушевляющих вождей. Теперь ее разгром был предрешен.

Один за другим сирийские города открывали свои ворота перед Абдуллахом и его хорасано-иракскими войсками. Один только Дамаск попытался оказать сопротивление. Нескольких дней осады хватило, чтобы смирить гордую столицу (26 апреля 750 г.). Конница Аббасидов простояла в главной мечети Дамаска семьдесят дней. Победоносная армия двинулась на юг, в Палестину. Отсюда в погоню за бежавшим халифом отправили отряд. У церкви в Бусире, что в Верхнем Египте, враги настигли и убили Марвана 5 августа 750 года. Его голову и знаки отличия халифа отправили Абуль-Аббасу.

Затем перед Аббасидами встал следующий важный политический вопрос: что делать с остальными Омейядами. Согласились на том, что их следует уничтожить, и произвести расправу поручили Абдуллаху. Неумолимый главнокомандующий не гнушался ничем ради того, чтобы стереть с лица земли родственников-врагов. Были осквернены даже гробницы в Дамаске, Киннасрине и других местах, их трупы распяли, другие останки выбросили. Тело Хишама достали из захоронения в Эр-Русафе, нанесли восемьдесят ударов плетью, а затем сожгли дотла. Остались только могилы Муавии и благочестивого Умара.

25 июня 750 года Абдуллах созвал восемьдесят эмиров-Омейядов на пир в Абу-Футрусе, древней Антипатриде, на реке Авджа близ Яффы; и когда пир начался, его палачи перебили их одного за другим. Еще теплые тела мертвых и умирающих застелили кожаными покрывалами, и полководец со своими подчиненными продолжал наслаждаться трапезой под аккомпанемент человеческих стонов. Агенты и шпионы прочесывали мусульманские земли, выслеживая беглых отпрысков погибшего рода. Некоторые из них «искали убежища в недрах земли», ибо ее поверхность стала для них небезопасной.

[ZHAN]

Один только человек спасся от всеобщей резни – Абд ар Рахман ибн Муавия, внук халифа Хишама. Этот девятнадцатилетний юноша сначала спрятался на стоянке бедуинов на левом берегу Евфрата в Северной Сирии. Однажды близ лагеря показались черные знамена. Абд ар-Рахман бросился в реку. За ним последовал его брат, который был на шесть лет младше. Враги преследовали их по пятам. Братьям обещали прощение, младший поверил этим словам и вернулся на берег с середины реки, но был убит. Старший продолжил плыть и добрался до противоположного берега.

Переодетый Абд ар-Рахман побрел на юг. В Палестине к нему присоединился его верный и неглупый вольноотпущенник Бадр. За голову беглого эмира назначили награду, и он едва избежал смерти от рук правителя Северной Африки. Не имея ни друзей, ни гроша в кармане, он прошел через всю Северную Африку. После пяти лет скитаний он приплыл в Испанию (755), покоренную когда-то его предками, которой они владели и по сей день. Там он через год уже сделался бесспорным владыкой полуострова. Своей столицей он выбрал Кордову, которую, по преданию, основали карфагеняне, и она превратилась в центр нового королевства и блестящей культуры.

Абд ар-Рахман старался создать свое государство по дамасскому образцу. Он установил просвещенный и благотворный режим, который в целом соответствовал лучшим традициям его дамасских предшественников.

За четырнадцать лет до появления Абд ар-Рахмана сирийская армия в 27 тысяч человек, посланная Хишамом под командованием Балджа ибн Бишра аль-Кушайри против испанских берберов, основала военно-феодальные владения в главных районах на границе испанского Средиземноморья. Контингенты из Дамаска, Химса, Киннасрина, Иордании и Палестины разместились в Эльвире, Севилье, Хаэне, Малаге и Медине-Сидонии соответственно. Колонисты дали своим новым поселениям сирийские имена. Сходство климата и других физических характеристик способствовало тому, что новоприбывшие чувствовали себя как дома. По мере завоевания страны сирийцами их песни, поэзия и искусство завоевывали ее народ. Впоследствии некоторые эти культурные элементы из Испании и Португалии попали в Новый Свет. Арабские географы стали называть Испанию сирийской провинцией, но битва при Забе превратила Сирию в провинцию Аббасидов.

[ZHAN]

С падением Омейядов закончилась гегемония Сирии в мире ислама, и слава страны канула в прошлое. Своим местопребыванием Аббасиды выбрали Ирак. Новой столицей стала Куфа, стоявшая недалеко от персидской границы.

Сирийцы очнулись после унизительного поражения при Забе и осознали, что центр притяжения ислама ушел с их земли и сместился на восток. Как на последнее средство все свои надежды они возложили на ожидаемого потомка Муавии, Суфьяни, в своем роде мессию, который появится и избавит их от иракских соперников-победителей. До сего дня это ожидание смутно живет в сердцах сирийских мусульман.

Тем временем Абуль-Аббас занимался укреплением своих недавно приобретенных владений. В речи по случаю восшествия на престол, произнесенной ранее в Куфе, он взял титул ас-Саффах («проливающий кровь»), что как бы намекало на новую политику. Новая династия в большей степени, чем старая, зависела от применения силы в выполнении своих планов. Впервые кожаный мешок, готовый принять голову жертвы из-под меча палача, нашел себе место у халифского трона.

Новый правитель окружил себя богословами и правоведами, что придало новорожденному государству оттенок теократии, в отличие от светского характера (мульк) его свергнутого предшественника. По торжественным случаям он спешил облачиться в плащ (бурда) своего дальнего родственника Пророка. Прекрасно налаженная пропагандистская машина, работавшая над подрывом общественного доверия к прежнему режиму, теперь принялась укреплять уважение общества к новому. Власть, с пылом провозглашали агитаторы, должна навечно остаться в доме Аббасидов и уступить ее в конце концов Исе (Иисусу), Мессии. К этому позже добавилось предостережение о том, что в случае гибели халифата Аббасидов вся вселенная придет в хаос. Скопом фабриковались хадисы против Омейядов и за Аббасидов. Сами их имена стирали с надписей на зданиях, а в мечетях поменяли минбары.

Однако реальная разница между этим и предыдущим халифатом заключалась в том, что Аббасиды были ориентированы на Персию. При дворе возобладал персидский протокол, персидские идеи господствовали на политической сцене, а в гареме халифа – персиянки. Это была империя новых мусульман, где арабы были лишь одной из составных частей. Если Омейядский халифат в каком-то смысле был государством-преемником Восточной Римской империи, то Аббасидский в более широком смысле был преемником империи Хосровов.

Режим Аббасидов называл себя «даула» («новая эра»), и с ним действительно наступила новая эра. Иракцы почувствовали, как с них сняли бремя сирийской опеки. Шииты почувствовали себя отомщенными. Персы обнаружили, что перед ними открылись высокие посты в правительстве; они ввели и стали занимать новый пост – пост визиря, высший после халифа. Жители Хорасана стекались в личную гвардию халифа. Арабская аристократия отступила на задний план. Арабы ушли в тень, но ислам под новым обличьем – персидским – продолжил свой победоносный путь.

Третий по счету после праведного (рашидун) и Омейядского халифата, основанный ас-Саффахом (750–754) и его братом Абу Джафаром аль-Мансуром (754–775), стал самым долгоживущим и самым прославленным из всех халифатов. Все тридцать пять халифов, преемников второго из упомянутых, были его прямыми потомками.

Аль-Мансур выбрал своей столицей место, где находилось христианское селение с персидским названием – Багдад («данный Богом») на нижнем западном берегу Тигра. Дар-эс-Салам («мирная обитель»), как официально звался город, был обнесен двойной кирпичной стеной, глубоким рвом и третьей внутренней стеной, возвышавшейся на 90 футов (27 м). Расположенный в той же долине, где когда-то стояли одни из самых могущественных городов древности, город аль-Мансура вскоре унаследовал мощь и славу Ктесифона, Вавилона, Ниневии и других столиц Древнего Востока. Сцена сказочных приключений, блестяще рассказанных Шехерезадой в «Тысяче и одной ночи», столица двух золотых правлений Харуна ар-Рашида (786–809) и аль-Мамуна (813–833), Багдад остался в легендах и в самой истории несравненным воплощением славы ислама. Правление этих двух халифов наделило всю династию ореолом, который не затмился до сих пор.

Расцвет династии пришелся на период правления третьего халифа аль-Махди (775–785) и девятого халифа аль-Васика (842–847). После аль-Васика начинается закат государства, длившийся до тридцать седьмого халифа аль-Мустасима (1242–1258), когда оно погибло под натиском монголов. На протяжении более чем пяти веков там царствовали, хотя и не всегда правили, преемники аль-Саффаха и аль-Мансура.

Первым губернатором аббасидской Сирии был не кто иной, как Абдуллах, герой битвы при Забе. После смерти ас-Саффаха он оспаривал халифат с другим своим племянником аль-Мансуром, опираясь на огромную дисциплинированную армию, якобы сосредоточенную для действий против византийцев. Зверски перебив 17 тысяч хорасанских солдат, которым он не доверял, он с остальными своими людьми, в основном сирийцами, двинулся на восток. Абу-Муслим встретил его в Насибине (ноябрь 754 г.) и разбил. Через семь лет заключения его с церемониями ввели в дом, фундамент которого, по слухам, заложили на соли, окруженной водой. И вскоре этот дом похоронил Абдуллаха под своими обломками.

Абу-Муслим тогда был фактически независимым правителем Хорасана, кумиром своего народа, который безжалостно расправлялся со всеми врагами его лично и государства. Он добился таких успехов, что у Аббасидов возникли подозрения на его счет. На обратном пути он был вынужден остановиться и повидаться с халифом в Мадаине (Ктесифон). Во время аудиенции у аль-Мансура тот самый перс, мечу которого после меча Абдуллаха Аббасиды были обязаны самим своим престолом, вероломно предал того смерти.

Затем настала очередь Алидов. Те пребывали в заблуждении, что Аббасиды воюют за них, но теперь их постигло разочарование. Для Абуль-Аббаса и его соратников «люди дома» (ахль аль-байт) означали их собственную семью, а не семью Али и Фатимы. Алиды упорно заявляли, что их имамы обладают исключительным правом руководить судьбами ислама, тем самым низводя аббасидских халифов до положения узурпаторов. Их сторонники снова ушли в подполье, но никогда не упускали шанса поднять открытый мятеж.

Знаменитый Малик ибн Анас, основатель одной из четырех ортодоксальных систем юриспруденции, до сих пор преобладающей в Северной Африке, освободил шиитов от клятвы верности Аббасидам. Одно из первых восстаний под предводительством двух правнуков Хасана Мухаммеда и Ибрагима было безжалостно подавлено. Мухаммеда, прозванного ан-Нафс аз-Закия («чистая душа»), осудили в Медине (декабрь 762 г.). Его брата Ибрагима обезглавили (февраль 763 г.) недалеко от Куфы, а его голову отправили халифу.

Осталось ликвидировать еще одну группу людей, сотрудничавшую с шиитами, а именно Бармакидов. Это персидский род визирей, вознесенный к вершинам власти аль-Мансуром. Ведя свой род от буддийского священника (бармак), его члены прославились настолько и так щедро разбрасывались своим богатством, что само их имя стало синонимом великодушия. Их слава была слишком велика для обладавшего железной волей Харуна, который в 803 году и позже истребил Бармакидов и конфисковал их имущество, которое, по утверждениям, составило 30 676 000 динаров наличными, не считая дворцов и обстановки.

С переносом столицы в далекий Багдад исконный византийский враг уже не вызывал серьезной озабоченности. Беспорядки, сопровождавшие ее перенос, дали императорам шанс отодвинуть край империи на восток вдоль границы, проходившей по Малой Азии и Армении. Аль-Мансур и его преемники всеми силами старались укрепить сирийские пограничные укрепления сугур и морские порты Ливана. В 782 году, еще не будучи халифом, Харун дошел со своими войсками до Византии и взял с регентши Ирины большую дань. Уже халифом он из своей любимой резиденции Эр-Ракка в Северной Сирии осуществил серию набегов на «землю римлян». В 838 году его сын аль-Мутасим последний раз вторгся в эту страну. На этом закончилась более чем полуторавековая борьба между халифами и византийским государством.

Когда их страна лишилась своего привилегированного положения, сирийцы словом и делом не медля выразили свое несогласие. Со временем их недовольство только возросло, и их перестали допускать к государственным учреждениям. О том, какие взгляды преобладали в то время, можно судить по тому, как ответил один сириец аль-Мансуру, заметившему, что при нем народу повезло избежать чумы: «Бог слишком добр, чтобы одновременно отдать нас на милость и мора, и твоего правления».

Что до христиан, то их положение усугублялось несправедливыми поборами и повышением налогов. Прошло два полных столетия, прежде чем подданные бану Умайи примирились с тем, чтобы они стали подданными бану аль-Аббаса.

Их первый губернатор Абдуллах заступил на пост в 750 году, когда перед ним встала необходимость подавить несколько восстаний, поднятых в Авране, Батании и Киннасрине во главе с бывшими полководцами армии Марвана. Мятежников Химса и Тадмура возглавил потомок Муавии Зияд – его приняли как долгожданного Суфьяни. В его лагере около Саламии насчитывалось 40 тысяч человек.

Усилилась поляризация мусульманской Сирии из-за вражды между арабами-кайситами и арабами-йеменитами, выступавшими под множеством имен. Аббасиды в целом благоволили к кайситам и пользовались их поддержкой. Особенно ожесточенные распри имели место при Харуне ар-Рашиде, при котором в Дамаске правил Ибрагим, племянник Абдуллаха. В Дамаске, Авране, Балке пролилась кровь Иордании и Химса. Два года окрестности Дамаска оставались ареной беспощадного противоборства, поводом к которой якобы стало то, что кто-то из кайситов украл арбуз из огорода кого-то из йеменитов. Халиф, поразмыслив, не возглавить ли карательную экспедицию лично, все же поручил ее военачальнику из Бармакидов, который в 795 году полностью разоружил враждующие фракции, «не оставив ни копья, ни коня».

Потрясения, без которых не обошлось соперничество за трон между аль-Амином и аль-Мамуном, сыновьями Харуна, отразились и на Сирии. Сирийские войска в Эр-Ракке (811–812), увидев в одном лагере с собой хорасанцев, дезертировали в полном составе под крики своего главаря: «Долой черное знамя!.. По домам! По домам! Лучше умереть в Палестине, чем жить в Месопотамии!» В неспокойные дни аль-Амина еще один Суфьяни по имени Али развернул белое знамя. Этот претендент, ученый девяноста лет от роду, привлек к себе множество сторонников, включая губернатора Сидона, захватил Химс и осадил Дамаск, который и захватил, прогнав из города агента Аббасидов.

В 829 году аль-Мамун побывал в Сирии и заново обследовал ее земли на предмет увеличения доходов. Четыре года спустя он посетил Дамаск, чтобы проверить тамошних судей и обеспечить выполнение своего указа о том, что должность судьи может занимать только тот, кто разделяет взгляды мутазилитов на создание Корана. Несколько его предшественников приезжали в Сирию по пути, совершая паломничество, или во время войн с византийцами. Все они получали сведения от своих губернаторов и особого информационного агента (сахиб аль-барид, начальник почт), который на самом деле был начальником тайной полиции. Доктрина мутазилитов, которой придерживался халиф, прямо противоречила более поздней ортодоксальной точке зрения. Рационалистическое движение зародилось еще при Омейядах.

Очередное масштабное восстание вспыхнуло в Палестине. Здесь йеменский араб неизвестного происхождения поднял белое знамя (840–841). Любопытно, что на людях он всегда появлялся с закрытым лицом, отсюда и его прозвище аль-Мубарка (Покрытый). Его последователи, которых, как говорят, насчитывалось около 100 тысяч человек, происходили в основном из жителей деревень и крестьян, что говорит нам об экономических, а не только политических мотивах. Для них он был Суфьяни. Воспользовавшись тем, что настала пора пахоты, полководец Аббасидов во главе тысячи войск, посланных халифом аль-Мутасимом, напал на их штаб и увез мятежника в Самарру, временную столицу Аббасидов.

Во время правления аль-Мутаваккиля, сына аль-Мутасима, костер восстания снова разгорелся в Дамаске (854–855). Народ расправился с наместником, поставленным Аббасидами, но впоследствии присланные халифом войска в 7 тысяч всадников и 3 тысячи пехотинцев под предводительством тюркского военачальника перебили восставших и разграбили город. Кажется невероятным, что вскоре после этого Дамаск стал халифской резиденцией. В 858 году аль-Мутаваккиль перенес туда свой двор, возможно, чтобы избавиться от высокомерного господства преторианской гвардии, состоявшей в основном из непокорных и недисциплинированных тюрок, изначально наемников и рабов, взятых на службу его предшественником. Влажный климат, сильный ветер и нашествие блох всего за тридцать восемь дней выгнали капризного халифа из города.

[ZHAN]

Еще долгие годы повстанцы следовали образцу, установленному сирийскими мятежниками в период ранних Аббасидов. Однако в то время возник новый элемент – усиление недовольства со стороны христиан из-за тягот их положения.

До аль-Мутаваккиля мы слышим только об одном крупном восстании христиан Ливана. Оно имело место в 759–760 годах, когда губернатором там был Салих ибн Али, брат Абдуллаха. Взяться за оружие их вынудили новые поборы. Воодушевленный присутствием византийского флота возле Триполи, отряд мятежников вырвался из своей штаб-квартиры в Аль-Мунайтире высоко в Ливанских горах и разграбил несколько деревень в Бекаа. Ими командовал молодой горец крупного телосложения, дерзко провозгласивший себя царем. Попав в засаду возле Баальбека, отряд ливанцев был уничтожен конницей Аббасидов. В ответ Салих выгнал жителей горных деревень, из которых многие не принимали участия в восстании, и они разбрелись по всей Сирии. Приведем достойный нашего внимания протест, адресованный губернатору знаменитым правоведом аль-Аузаи из Баальбека и Бейрута:

«Несомненно, вы знали об изгнании с горы Ливан зимми, непричастных к восстанию, зачинщиков которого вы либо убили, либо отправили домой. Как же тогда можно карать многих за преступления немногих и как можно изгонять их из собственных домов и земель, если сам Бог постановил: „Ни одна душа не понесет чужого бремени?“ Конечно, ни одно другое постановление не заслуживает большего подчинения и послушания, чем это. И нет повеления, более достойного внимания и соблюдения, нежели повеление Посланника Аллаха, сказавшего: „Тот, кто притесняет связанного с нами заветом и нагружает его больше, чем он может нести, тот поистине проиграет мне в споре“».

До аль-Мутаваккиля еще его дед Харун вновь вернул некоторые меры против христиан и иудеев, введенные Умаром II. В 807 году он приказал снести все церкви, построенные после мусульманского завоевания. Также он постановил, что приверженцы разрешенных религий должны носить особую предписанную им одежду. Но, очевидно, по большей части этот закон не соблюдался.

В 850 и 854 годах аль-Мутаваккиль возродил дискриминационное законодательство и дополнил его новыми положениями, самыми строгими из когда-либо принятых в отношении меньшинств. Христианам и иудеям было предписано прибивать к своим домам деревянные изображения дьяволов, сровнять могилы с землей, носить верхнюю одежду медового (желтого) цвета, добавить по два медовых пятна на рукава, еще одно нашить на спине и другое на груди, ездить только на мулах и ослах в деревянных седлах с двумя похожими на гранаты шарами на задней луке. Из-за такого наряда зимми в насмешку прозвали «пятнистыми» (аркат). Основываясь на содержащемся в Коране обвинении против евреев и христиан в том, что они исказили текст своих священных писаний, тогдашние правоведы шли еще дальше и подчеркивали, что недопустимо принимать какие-либо свидетельские показания еврея или христианина против мусульманина. Других серьезных гонений на них не было вплоть до фатимидского халифа аль-Хакима (996—1021).

После провозглашения этих законов аль-Мутаваккилем в Химсе произошла вспышка насилия между христианами и мусульманами. Ее удалось подавить, несмотря на яростное сопротивление (855). Предводителей обезглавили или забили до смерти, а затем распяли у городских ворот; все церкви, за исключением одной, добавленной к Великой мечети, снесли, а христиан до единого выслали из неспокойного города, который в то время, очевидно, все еще оставался по преимуществу христианским.

Как правило, главной тяготой, ложившейся на плечи зимми, был подушный налог (джизья). В теории это была цена, которую они платили за право проживания и отправления религиозных обрядов, а также за право на защиту жизни и имущества. Поэтому договор считался расторгнутым в случае отказа платить налог, бунта, шпионажа в пользу иноземцев или предоставления убежища врагу государства. Постепенно к перечисленным добавлялись и другие основания, в том числе прелюбодеяние со свободной мусульманкой, приводящее к вероотступничеству и посягательству на святость Бога, его Посланника или его Книги. Мусульманин не мог принять христианство или иудаизм, не рискуя собственной жизнью. Зимми, считающийся нежелательным лицом, мог быть изгнан с мусульманской земли.

Большинство мусульманских школ юриспруденции не предусматривают смертной казни за убийство зимми мусульманином. Немусульманину не отказывалось в праве предстать перед исламским судом, если он того хочет. Если же истец или ответчик был мусульманином, дело, разумеется, рассматривалось мусульманским судьей. Если дело касалось членов двух разных общин зимми, христианской и иудейской, оно находилось вне сферы мусульманского закона и рассматривалось только в том случае, если сторонам не удавалось прийти к согласию относительно того, какой орган будет решать их спор. Если муж принимал ислам, а его жена оставалась христианкой или иудейкой, брак и далее считался действительным; но если жена принимала ислам, муж должен был последовать ее примеру в течение трех месяцев, на время которых прерывались все супружеские отношения, или развестись. Зимми не могли получить наследство от мусульманина.

До той поры Сирия, по-видимому, в основном оставалась христианской, но затем ситуация стала заметно меняться. Пять тысяч человек из христианского бану танух в окрестностях Алеппо уже подчинились приказу аббасидского халифа аль-Махди и приняли ислам. Бану танух, вторгшиеся в Ливан восточнее Бейрута в начале IX века, были одним из первых кланов арабских мусульман, которые обосновались в горах. В этом малонаселенном районе, который по сей день называется Аль-Гарб, они создали себе княжество, которым правили в течение веков. Аббасиды использовали их для защиты от маронитов Северного Ливана и византийцев с моря. Крестоносцы обнаружили их в Бейруте и его окрестностях.

Еще до бану танух в Аль-Гарбе поселился основатель и эпоним рода Арислан, который ведет происхождение от Лахмидов. Он был учеником аль-Аузаи, и его потомки и в наше время составляют высшую аристократию у друзов. Можно предположить, что после аль-Мутаваккиля многие христианские семьи Сирии, за исключением Ливана, перешли в лоно ислама. В основном ими двигало желание избежать унизительных поборов и ограничений в правах, занять престижное положение в обществе и получить политическое влияние. Еще раньше христианские ряды поредели в результате миграции в Малую Азию и на Кипр. Так, состоялся второй этап мусульманского завоевания – победа ислама как религии. Первым же было завоевание Сирии мусульманскими армиями, осуществленное менее чем за десять лет.

Третий этап был лингвистическим. Победа языка далась тяжелее всего. На этом поле боя покоренные народы Сирии и других стран оказали самое решительное сопротивление. Они готовы были отказаться от политической и даже религиозной верности, но не от языковой. Литературный арабский язык одержал победу раньше, чем разговорный. Сирийские ученые под покровительством халифа начали писать по-арабски задолго до того, как сирийские крестьяне перешли на новую речь. Самая старая датированная христианская рукопись на арабском языке, дошедшая до нас, составлена Абу-Куррой (умер в 820 г.) и переписана в 877 году в монастыре Святого Саввы недалеко от Иерусалима. Она хранится в Британском музее. Автор, ученик святого Иоанна Дамаскина, был мелькитским епископом Харрана. Исламизация, несомненно, облегчила и ускорила арабизацию, да и переход с одного семитского языка на другой не представлял особых лингвистических трудностей.

К началу XIII века, к концу периода Аббасидов, арабский язык практически победил как средство повседневного общения. Остались лингвистические островки, населенные немусульманами: яковитами, несторианами и маронитами. В эпоху крестовых походов существовало много таких островков. Когда около 1170 года Вениамин Тудельский побывал на горе Синай, он обнаружил на ее вершине сирийскую церковь, а у подножия – деревню, чьи жители говорили на «халдейском языке». В маронитском Ливане местный сирийский язык долго вел отчаянную борьбу. Он продержался там до конца XVII века. Более того, на сирийском языке до сих пор говорят в трех деревнях Антиливана: Малула, Бакха и Джубадин. Он до сих пор используется в богослужении у маронитов и других сирийских церквях. В своем обряде марониты также используют гаршуни – арабский язык, записанный сирийскими буквами. Грекоязычные сирийцы не проявляли такой же преданности своему родному языку, притом что найдена лишь одна арабская надпись, сделанная греческими буквами. Это цитата из Библии (Пс., 77: 20–31, 56–61), очевидно датируемая концом VIII века, она обнаружена в мечети Омейядов.

По мере исламизации и арабизации неарабов они присоединялись к арабским кланам в качестве мавали и постепенно ассимилировались. Прежняя кастовая граница между арабами и неарабами, старыми мусульманами и новыми в конце концов стерлась. Все стали арабами. Позже, в эпоху мамлюков, оседлое население получило название авлад (потомки) аль-араб, и этот термин применяется до сих пор, чтобы отличить их от арабов-бедуинов. Большей части говорившего по-арамейски населения Сирии и Ирака, которое до сего дня уничижительно звали анбат (набатеи) или улудж (иноземцы, говорящие на непонятном языке), уже не существовало. Арам в качестве исконного имени Сирии уступил место новому – аш-Шам («левый»), ибо она находится слева от Каабы, в отличие от Йемена, который лежит справа от нее. Словом, при Аббасидах весь семитский мир стал арабским. Впервые возобладало осознание единства, порожденное общностью языка и веры.

Сирийский язык не исчез, не оставив неизгладимого отпечатка на сиро-ливанском арабском языке. В первую очередь он отличает этот диалект от диалектов соседних земель. Следы заметны в морфологии, фонетике и лексике. Бытовая и сельскохозяйственная лексика особенно богата на заимствования из сирийского. Названия месяцев происходят напрямую из сирийского языка, а тот получил большинство их из аккадского.

[ZHAN]

Сироязычные христиане более чем какой-либо иной народ повлияли на общее пробуждение и интеллектуальное возрождение, которое составляло и составляет поныне главную славу классического ислама, а средоточием его стал Багдад при Аббасидах.

Между 750 и 850 годами арабский мир был местом действия одного из самых ярких и важных течений в истории мысли. Благодаря ему на арабском языке появилось множество переводов с персидского, греческого и сирийского. Арабские мусульмане не принесли с собой ни искусства, ни науки, ни философии, ни литературы; но что они действительно принесли с собой из пустыни, так это острое интеллектуальное любопытство, ненасытную жажду учения и целый ряд скрытых талантов. В Плодородном полумесяце они унаследовали эллинистическую науку и знания – драгоценнейшее сокровище мысли.

Через несколько десятилетий после основания Багдада (762) читающая по-арабски публика получила в свое распоряжение основные философские произведения Аристотеля и неоплатоников-комментаторов, главные медицинские трактаты Гиппократа и Галена, важнейшие математические труды Евклида и географический шедевр Птолемея. Во всем этом сирийцы служили посредниками. Арабы не знали греческого языка, зато сирийцы были тесно связаны с ним более тысячелетия. За два века до появления ислама сирийские ученые переводили греческие сочинения на сирийский. Задолго до того, как Умар II перенес философскую школу из Александрии в Антиохию, переводы широкой волной захлестнули монастыри Сирийской церкви. Народ, открывший для персов сокровищницу греческой науки и философии, теперь сделал то же и для арабов. Тот же народ, который до возникновения ислама способствовал развитию основных элементов греческой культуры, распространению их на восток, в школы Эдессы (Ар-Руха), Нисибиса (Насибин), Харрана и Гондишапура, теперь активно занялся насаждением этих элементов в мире арабской литературы. Как во времена Римской империи они действовали как агенты материальной цивилизации, передавая произведения Востока на Запад, так и теперь они стали агентами западной культуры в восточном обществе.

Среди них духовенство в первую очередь осознало важность аристотелевской логики и неоплатонической философии в богословской полемике – в то время неотъемлемой части интеллектуальной сферы. Даже Евангелия, арамейский оригинал которых был утерян, приходилось переводить с греческого. Сама Септуагинта была переведена на сирийский.

Эдесса, чья школа открылась в 373 году, была главным центром интеллектуальной деятельности в Сирии. Один из ее преподавателей первым перевел «Исагогу» («Введение») Порфирия, общепризнанное руководство по логике, которое обычно помещают в качестве введения к аристотелевскому «Органону». Этот труд Аристотеля позже перевел другой сириец, по имени Георгий, который в 686 году стал епископом арабских племен. В его епархию входили бану танух, таглиб и другие племена сиро-месопотамской пустыни. Еще один сириец, который жил и работал накануне мусульманского завоевания, составил комментарий к «Герменевтике» Аристотеля. Сирийские комментарии послужили образцом для арабских. Когда в 439 году император Зенон закрыл Эдесскую школу, изгнанные учителя переселились за восточную границу в Харран, который находился тогда под властью Персии, и открыли там, впервые или повторно, христианскую академию. Другие жертвы византийской политики, стремившейся к строгому религиозному единству во всей империи, нашли приют в Персии.

Помимо философии и богословия, внимание Сирии привлекали медицина и астрономия. В астрологическом плане астрономия была связана с медициной.

В 555 году Хосров Ануширван основал в Гондишапуре академию медицины и философии, среди ее выдающихся преподавателей было немало христиан, которые обращались к студентам на сирийском языке. Одним из них был Джур-джус (Георгий) ибн Бахтишу («Иисус избавил»), декан академии, к которому аль-Мансур в 765 году обратился за медицинской помощью. Халиф предложил ему принять ислам, но Джурджус ответил, что предпочитает общество своих предков, будь то в раю или в аду. Джурджус стал основателем рода врачей, который на протяжении шести или семи поколений практически монополизировал всю придворную практику. Его сын Бахтишу (умер в 801 г.) был главным врачом багдадской больницы при Харуне ар-Рашиде.

Юханна (Яхья) ибн Масавайх (латинизированное Месуэ), христианин и ученик еще одного Бахтишу, по некоторым данным, перевел для ар-Рашида несколько рукописей, в основном медицинских, которые халиф привез из набегов в Малую Азию. Ученик Юханны Хунайн ибн Исхак (Иоаннитий, 809–873) выделяется как один из величайших переводчиков и самых возвышенных фигур того времени. Принадлежа к Восточной сирийской церкви, Хунайн родился в Хире и был назначен аль-Мамуном главой основанного халифом Дома мудрости – Байт аль-Хикма, сочетавшего в себе академию, библиотеку, музей и бюро переводов. В работе Хунайну помогали его сын Исхак и племянник Хубайш ибн аль-Хасан. Отец лучше владел греческим и, очевидно, делал предварительный перевод различных трактатов на сирийский язык, которые его помощники затем переводили на арабский. Таким образом, большинство трудов Аристотеля и Галена стали доступны арабским студентам. Говорят, что Хунайн также перевел медицинские трактаты Гиппократа и «Государство» Платона. Сравнение переводов показывает, что во всех случаях сирийский вариант ближе к греческому оригиналу, а арабский – это перефразированный сирийский. Но Хунайн был не просто переводчиком. Аль-Мутаваккиль назначил его своим личным врачом, а однажды отправил в тюрьму за отказ приготовить яд для врага халифа.

Другой переводчик, Яхья ибн Ади (умер в 974 г.), отредактировал ряд уже имевшихся вариантов и подготовил новые переводы «Поэтики» Аристотеля, а также «Законов» и «Тимея» Платона. Яхья принадлежал к западным сирийцам, которые произвели на свет и других ученых, продолживших и усовершенствовавших труды своих восточных единоверцев.

Еще одним христианином, трудившимся на этой ниве, был Куста ибн Лука из Баальбека (умер ок. 912 г.), выдающийся переводчик математических и философских сочинений. Куста владел греческим, сирийским и арабским языками. Он отправился в византийские земли в поисках рукописей, над которыми работал в Багдаде. Он умер в Армении, где был удостоен монументальной гробницы, и оставил после себя 69 оригинальных сочинений и семнадцать переводов.

Сирийцы были равнодушны к греческой поэзии и драме, как и арабы. Астролог-маронит на службе у аль-Махди Тавафил (Феофил) из Эдессы перевел «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, которые не сохранились до наших дней.

Не только христиане, но и язычники Сирии внесли большой вклад в интеллектуальную жизнь арабов. Это были сабии, вернее, псевдосабии, проживавшие в Харране. Будучи звездопоклонниками и наследниками вавилонской традиции, сабии с незапамятных времен интересовались астрономией и смежными областями знаний. Как любители эллинистической науки они стояли в одном ряду с соотечественниками-христианами. Среди их ученых выдается фигура Сабита ибн Курры (ок. 836–901). Ему и его ученикам приписывают перевод большинства греческих астрономических и математических трудов, в том числе за авторством Птолемея и Архимеда. Кроме того, они исправили предыдущие переводы. Например, Сабит отредактировал перевод Евклида, сделанный Хунайном. Из потомков Сабита прославились сын, два внука и один правнук. Его сына Синана халиф заставил принять ислам. Сын Хунайна Исхак также стал мусульманином.

Другим мусульманским ученым сабейского происхождения был Мухаммед ибн Джабир ибн Синан аль-Баттани (Альбатений, ок. 858–929), который жил и работал в Эр-Ракке. В ходе своих оригинальных изысканий аль-Баттани внес в систему Птолемея несколько поправок, включая расчеты орбит Луны и некоторых планет. Произведенные им наблюдения лунных и солнечных затмений примечательны широким охватом и точностью. Он доказал возможность кольцевых затмений Солнца и точнее, чем Птолемей, определил наклон эклиптики и продолжительность тропического года. Одна из его оригинальных теорий трактует определение условий видимости новой луны. Дошедший до нас шедевр аль-Баттани «Китаб аз-зидж ас-саби» впервые был переведен на латынь в Испании в XII веке.

Можно предположить, что арамеи и сирийцы, жившие на бывшей вавилонской территории, послужили посредниками в передаче и других математических и астрономических знаний. Например, алгебра (аль-джабр) возникла как полноценная наука под пером прославленного аль-Хорезми (умер в 850 г.). У вавилонян был термин для обозначения этой науки, и это то же самое слово – «габру». Предполагаемые некоторыми сирийские звенья в этой цепочке отсутствуют.

Очевидно, что основная часть сирийской литературы состояла из переводов и комментариев, и ей не хватало оригинальности и творческой жилки. До наших дней дошло лишь несколько характерных произведений. Однако в одной области – аскетическом мистицизме – сирийские богословы оказались не просто переписчиками и подражателями. И в этой же самой области мы встречаем поразительные параллели с суфийскими источниками.

Исаак Ниневийский, живший в конце VII века, в своих эпистолах и рассуждениях выводит на первое место жизнь, посвященную созерцанию и размышлению, которую он считает второй душой и духом откровения, и утверждает, что она не может родиться в утробе разума. Поэтому он призывает своих последователей искать уединения и, пребывая в нем, размышлять о том, что в тварном мире нет ничего иного, кроме самого человека и Бога, о котором он размышляет.

Другой сирийский христианский мистик, Симеон из Тайбуты (умер ок. 680 г.), учил, что по крайней мере какая-то доля знания постигается не через слова, а через внутреннее безмолвие разума и что этого рода знание и является наивысшим, ибо оно достигает сокрытого Божества.

Яковитский епископ Алеппо Абу-ль-Фарадж ибн аль-Ибри (Бар-Эбрей, «сын еврея», 1226–1286) отличился как богослов и историк на обоих языках, сирийском и арабском.

Поэзия стала средством выражения величайшего таланта мусульманской Сирии этого периода. Двое ее сыновей – Абу Таммам и аль-Бухтури – прославились, став придворными поэтами аббасидских халифов.

Хабиб ибн Аус Абу Таммам (ок. 804 – ок. 850) родился в местечке Джасим в Авране в семье христианина-аптекаря. Приняв ислам, молодой человек вошел в племя тайи. Как и другие литераторы своей страны, он странствовал по всему мусульманскому миру, побывал в Египте, где работал водоносом, в Хиджазе, Армении, Персии и Ираке, прежде чем поселиться в Багдаде. Он попал ко двору халифа аль-Мутасима в его новой столице Самарре и сопровождал его в победоносном походе на Аммурию (Аморий, 838 г.). Этот поход он воспел в оде, которую до сих пор учит наизусть арабская молодежь. Как типичный поэт, он любил вино, музыку и женщин и не слишком чтил требования религии. Свое право на славу он заслужил не только своими оригинальными сочинениями, но и составлением антологии «Хамаса», содержащей шедевры арабской поэзии с доисламских веков до дней самого поэта. Этой сокровищницей арабской литературы мы обязаны тому простому факту, что автор во время одного из своих путешествий из-за обильного снегопада, из-за которого дороги стали непроезжими, оказался в доме одного культурного господина в Хамадане (Экбатана), в чьей библиотеке хранились собрания арабских авторов из пустынных и других областей. В часы досуга Абу Таммам просматривал коллекцию хозяина. Последние свои дни поэт провел в Мосуле, где и был похоронен.

Его младший современник Абу-Убада аль-Валид аль-Бухтури (ок. 820–897) родился в Манбидже (Иераполь) и принадлежал к клану бухтур племени тайи. Рассказывают, что его открыл Абу Таммам: он услыхал, как тот в Химсе читал свои стихи, и порекомендовал его людям из Мааррат-ан-Нумана, которые взяли его на жалованье в 4000 дирхамов. Аль-Бухтури восхищался Абу Таммамом и пошел по его стопам. В Багдаде он стал придворным поэтом аль-Мутаваккиля и его преемников, один из которых по имени аль-Мутазз отдавал ему особое предпочтение.

Аль-Бухтури был настолько скуп, что ходил в нестираной одежде и чуть не уморил голодом своего раба и брата. Этот поэт, типичный для своего сословия, пустил свой талант на то, чтобы вымогать награду у влиятельных и богатых угрозами переделать свои панегирики в пасквили. В его «Диване» мы видим портреты людей, которых он и восхвалял, и высмеивал. Там же мы читаем, что он был не прочь выпить и что он умел красочно описывать дворцы, бассейны и диких животных – довольно редкая черта для арабского поэта. Помимо «Дивана», аль-Бухтури составил книгу «Хамаса», которая никогда не пользовалась таким же уважением среди арабских знатоков словесности, как книга его предшественника. Арабские критики на протяжении многих веков считали аль-Бухтури одним из тройки лучших поэтов периода Аббасидов, а двумя другими называли Абу Таммама и аль-Мутанабби. Вероятно, большинство европейских критиков сочли бы аль-Бухтури не таким блестящим, как аль-Мутанабби, но гораздо более поэтичным, нежели Абу Таммам.

[ZHAN]

Поэтом куда меньшего калибра был Абд ас-Салам ибн Рагбан (777–849), прозванный Дик аль-Джинн («петух джиннов») из-за его уродливого лица и зеленоватого цвета кожи. Уроженец Химса, Дик аль-Джинн никогда не покидал своей родины. Вероятно, он был потомком христианина, принявшего ислам в битве при Муте.

Дик особенно интересен тем, что в своих стихах, из которых до нас дошли лишь немногие, он выступал защитником побежденных народов от притязаний арабов и утверждал превосходство сирийцев, под которыми имел в виду арабизированных сирийцев, над арабами. Поэтому его можно считать предвестником того любопытного интеллектуального движения под названием Шуубия, которое приняло политические формы в Персии и других странах. Дик был умеренным шиитом, к тому же бедным. Он растратил свое наследство на удовольствия и развлечения. В припадке ревности он зарезал свою жену, когда-то его рабыню-христианку, но потом убедился в ее невиновности, после чего к нему стал являться ее призрак и истязать его, как это душераздирающе описано в его собственных стихах.

В непоэтической сфере выделяется одна фигура – богослова и законоведа Абдуррахмана ибн Амр аль-Аузаи. Он родился в 707 году в Баальбеке, жил и работал в Бейруте, где и нашел свою смерть в собственной ванне в 774 году. Его гробница (макам) до сих пор стоит в песках к югу от города. Он славился эрудицией, аскетизмом и мужеством, и биограф называет его «имамом Сирии, с которым никто в этой стране не мог сравниться ученостью». Не соглашаясь с Абу Ханифой и Маликом, он не одобрял таких жестких мер, как вырубка священных рощ язычников, разрушение церквей и домов.

Посещая Сирию, аль-Мансур услышал проповедь аль-Аузаи, и та восхитила его. Разработанная этим юристом система права пользовалась популярностью в Сирии около двух столетий, прежде чем ее вытеснили ханафитская и шафиитская системы, а также около сорока лет в Аль-Андалусе и Магрибе, прежде чем ее заменили маликитской.

О системе аль-Аузаи известно немного, но, вероятно, она не несла на себе отпечаток римского права, которое преобладало в Сирии, где он работал, и широко преподавалось в Бейруте, где он жил. Исламское уголовное право и гражданское право в вопросах брака, наследования, ростовщичества и других ниспослано Богом. Только в договорных сделках (муамалат) между двумя системами есть определенное сходство. В арабской и латинской юридической терминологии отдельные термины означают одно и то же: фикх и юриспруденция, фетва и мнение, иджма и консенсус, адат и обычай, маслаха амма и общественный интерес; но это не обязательно значит взаимосвязь. Заимствования или арабизированные греческие и латинские слова не встречаются. Мы также не знаем ни об одной книге по римскому или византийскому праву, переведенной на арабский язык.

[ZHAN]

Первым признаком внутреннего упадка режима Аббасидов было усиление тюркских телохранителей при непосредственных преемниках аль-Мамуна (умер в 833 г.). Подобно янычарам в истории Османской империи, их корпус стал слишком могущественным и временами заставлял самого халифа подчиняться своей воле. За исключением коротких промежутков времени после этого власть Аббасидов постоянно шла на убыль. Халифат совершал медленное самоубийство, а последний удар нанес ему Хулагу со своими монгольскими ордами (1258). Когда халифат распадался, мелкие династии в основном арабского происхождения разделили его владения на Западе; в то время как на Востоке ту же операцию произвели другие династии, в основном тюркские и персидские.

Первыми среди династий, с которыми пришлось иметь дело Сирии, были Тулуниды (868–905). Эту недолговечную династию основал Ахмад ибн Тулун (868–884); его отец был тюрком, его прислали в дар аль-Мамуну из Бухары. Необычная карьера Ахмада началась, когда его отчим, недавно назначенный губернатором Египта, послал его вперед себя в качестве своего заместителя. Едва успев прибыть на место, честолюбивый юноша замыслил воспользоваться расстоянием, отделявшим его от центрального правительства, чтобы править независимо. С разрешения халифа он увеличил численность своих войск, по сообщениям источников, до ста тысяч солдат и выступил против бунтовщика, поднявшего в Сирии – стране мятежников – восстание против Аббасидов. Так Ибн Тулун попал в эту соседнюю страну. После смерти ее правителя в 877 году он счел, что пришла пора для полной оккупации. Египетская армия, не встречая сопротивления, прошла через Рамлу на юге и дошла до Дамаска, Химса, Хамы и Алеппо на севере. Только Антиохия закрыла свои ворота и после непродолжительной осады покорилась. В 266 году хиджры (879–880) Ахмад провозгласил себя правителем обеих земель.

875 год стал проверкой на прочность для его независимости, когда халиф аль-Мутамид, испытывая нехватку денег, потребовал их у своего египетского наместника, но ничего не получил.

Этот момент стал поворотным в истории Египта. Именно там и тогда он вступил на путь самостоятельного государства и сохранял этот статус на протяжении столетий, за исключением одного значительного перерыва. На протяжении всех этих долгих веков Сирия была союзницей Египта, как во времена фараонов. Так возродилась древняя связь, прерванная около тысячелетия назад. Эти перемены принесли благо стране на Ниле, по крайней мере в том аспекте, что все доходы государства тратились в его же пределах, а вот положение его сирийского соседа никак не улучшилось.

Типичный военный диктатор, Ахмад правил железной рукой. Он создал мощную военную машину, на которую полагался в удержании власти. Ее ядро составляла гвардия из 24 тысяч тюркских и 40 тысяч негритянских рабов, каждый из которых приносил ему присягу на верность.

Словно для того, чтобы оправдать узурпацию власти в глазах подданных, он осуществил программу общественных работ, не имевшую аналогов со времен фараонов. Он украсил свою столицу Фустат и ее новый квартал Аль-Катай великолепными зданиями, в одном из которых разместилась больница, а в другом – мечеть. Больница обошлась в 60 тысяч динаров и стала первой в Египте. На ее содержание шли доходы с особо выделенного имущества в Сирии. Мечеть, до сих пор носящая его имя, считается одним из величайших памятников мусульманского Египта. Ее возведение обошлось вдвое дороже, чем постройка больницы, и в некоторых деталях она повторяет стиль Самарры, где Ахмад провел юность. Минарет этой мечети – старейший из сохранившихся в Египте. Однако такое введение иракских образов не вытеснило старые сиро-эллинские обычаи и не особенно усилило иракское влияние. Мечеть ибн Тулуна остается единственным великолепным примером этого стиля.

На сирийском берегу Ибн Тулун укрепил Акку (Акру) и создал в ней военно-морскую базу. Башня, венчающая ее двойную стену, была настолько прочна, что и три века спустя она почти два года сопротивлялась объединенным силам двух монархов-крестоносцев, а в 1799 году оказалась неприступной даже для ударов полевой артиллерии Наполеона. Сирийский географ аль-Макдиси сообщает, что его деда вызвали из Иерусалима для выполнения необычной задачи: построить гавань на воде, что он и сделал, закрепив бок о бок прочные балки рядом и уложив на них камни. Посредине поставили ворота и протянули длинные цепи; с помощью этих цепей корабли, заходящие в гавань ночью, могли подать знак о своем прибытии.

На смену Ахмаду пришел его расточительный и распутный двадцатилетний сын Хумаравейх (884–895), один из тридцати трех детей, из которых семнадцать были мальчиками. Хумаравейх построил дворец с «золотым залом», где стены были покрыты золотом и украшены барельефами с фигурами его самого, его жен и певиц. В дворцовом саду вокруг позолоченных резервуаров для воды росло множество экзотических деревьев и цветов на клумбах в форме арабских слов. Во дворце были также вольеры для птиц и зверей и бассейн с ртутью. Правитель мог возлежать на кожаных подушках, покоящихся на поверхности этого бассейна и привязанных шелковыми шнурами к серебряным колоннам, и засыпать, убаюкиваемый ласковым покачиванием.

При Хумаравейхе владения Тулунидов простирались от Барки до Евфрата и даже дальше, до самого Тигра. При вступлении на престол в 892 году аль-Мутадид, самый способный и самый энергичный аббасидский халиф периода упадка, признал статус-кво и подтвердил права эмира Египта и его наследников на владение этой обширной страной в течение тридцати лет взамен на уплату ежегодной дани в размере 300 тысяч динаров. Халиф даже искал у Хумаравейха руки его прекрасной дочери Катр-ан-Нады («капля росы») и добился ее. Отец назначил ей приданое в размере миллиона дирхамов – так гласит легенда – и подарил тысячу ступок с золотом и других вещей, подобных которым раньше никто не дарил.

Из-за расточительности Хумаравейха казна опустела. Его пристрастие к мальчикам, как сообщает один источник, приводило его рабов в такую ярость, что однажды ночью они напали на своего господина не его собственной вилле в предместьях Дамаска и зверски убили его. Его тело доставили в Египет для погребения, и, когда его опускали в могилу, семеро чтецов Корана, восхвалявших у соседней гробницы его отца, повторили: «Схватите его и волоките до самой середины Ада». Его несовершеннолетний сын и преемник Джейш (895–896) был убит шесть месяцев спустя собственными войсками эмира, недовольными тем, что им не платили из-за нехватки средств.

Бурное правление брата Джейша Харуна (896–904) стало еще беспокойнее после появления карматов. Эта экстремистская шиитская секта, родственная исмаилитам и фатимидам, получила свое название от имени иракского крестьянина Хамдана Кармата. По сути своей эта организация была тайным, примитивно коммунистическим обществом, куда принимали только посвященных. Около 890 года Хамдан выбрал своей новой ставкой предместье Куфы. Девять лет спустя его последователи стали хозяевами в независимом государстве на западном побережье Персидского залива. Из этих двух центров они во все стороны распространяли опустошение.

В течение всего периода Омейядов мусульманская Сирия придерживалась ортодоксального суннизма; однако навязанный ей ненавистный режим Аббасидов открыл путь для распространения учения алидов, которые и подготовили сирийцев к восприятию доктрины карматов. Как в Византийской Сирии население пыталось сохранить свой национальный характер, упорно держась за христианские доктрины, которые византийцы считали еретическими, так же теперь они были готовы воспринять ультрашиитские и антиаббасидские взгляды.

Наступление карматов на Сирию возглавил Ибн Зикравейх. Разгромив гарнизон Тулунидов, он осадил Дамаск (901), покорил Химс, перебил множество народа в Хаме и Мааррат-ан-Нумане и почти истребил жителей Баальбека. Саламия, позднее ставшая центром исмаилитов-ассасинов, сдалась перед ним. Во многих сирийских мечетях его имя поминалось в пятничных молитвах как имя ожидаемого махди.

В 902 году халиф послал против карматов талантливого военачальника, который, одержав победу и заручившись верностью сирийских вассалов, отправился завоевывать Египет. Тем временем Харун был убит, и его преемником стал его дядя Шейбан (904–905). В 904 году полководец Аббасидов достиг столицы Тулунидов Аль-Катаи, сровнял ее с землей, отрубил головы двадцати Тулунидам, а остальных мужчин этого рода отправил в цепях в столицу империи. В следующем году последний известный в истории Суфьянид развернул белый флаг в Сирии, но тоже был схвачен и отправлен в Багдад. Народ, о котором когда-то говорили, что он не признает никакой иной власти, кроме власти бану умайя, очевидно, в конце концов утратил свой боевой дух и смирился с правлением чужаков.

Военачальником, который от имени Тулунидов защищал Дамаск от карматов, был тюрок из Ферганы по имени Тугадж, чьему сыну Мухаммеду посчастливилось унаследовать владения Тулунидов. После непродолжительного периода непрочного господства Аббасидов в Египте и Сирии Мухаммед воцарился в Фустате в 935 году в качестве правителя Египта. Четыре года спустя халиф ар-Ради в ответ на просьбу Мухаммеда пожаловал ему старый иранский княжеский титул ихшид, тем самым возвысив его. В XIX веке османский султан пожаловал своему египетскому наместнику аналогичный персидский титул хедив. По примеру Тулунидов, ихшид Мухаммед обратил алчные взоры на северного соседа – Сирию, большая часть которой находилась в руках успешно оборонявшего ее авантюриста Ибн Раика.

После смерти Ибн Раика в 941 году халиф и властители Багдада Буиды (Бувай-хиды) признали ихшида наместником над Сирией и Египтом, включая Мекку и Медину. С тех пор на протяжении многих веков судьба Хиджаза была связана с судьбой Египта. В 944 году ихшид получил от имперского правительства наследственные права для своего рода на занятые им земли.

Прежде чем ихшид успел как следует усесться на своем троне, его власть в Северной Сирии поставило под сомнение растущее могущество Хамданидов в лице их прославленного отпрыска Сайфа ад-Даулы, укрепившегося в Алеппо. Вооруженные конфликты в основном пришлись на время правления двух сыновей ихшида.

Онуджур, родившийся в Дамаске, где умер его отец, стал преемником ихшида в 946 году под опекой негритянского евнуха по имени Абу аль-Миск Кафур («мускусная камфора»). Этот компетентный регент сорвал попытки Сайфа ад-Даулы захватить всю Сирию. Он одержал победы над войсками Хамданидов в двух боях и вынудил Сайфа признать господство Египта. Кафур продолжал держать бразды правления в своих руках и при брате Онуджура Абу аль-Хасане Али (960–966). Али похоронили в Иерусалиме, где покоились и его брат и отец.

В течение двух лет после этого чернокожий евнух единолично управлял государством, в которое, помимо Египта и Сирии, входила часть Киликии со столицей в Тарсе. Когда-то абиссинский раб с заячьей губой, которого покойный ихшид купил у торговца маслом за восемнадцать динаров, Кафур стал первым в исламской истории правителем, который вышел из самых низов и достиг столь высокого положения. По легенде, его отпустили на волю после того, как он не отвел глаз от своего господина, в то время все остальные рабы и слуги во все глаза глядели на слона и жирафа, только что доставленных в дар их хозяину. Этот раб не упускал ни единой малейшей возможности услужить своему господину, если тот в нем нуждался, и тот щедро вознаградил его за такую необычайную бдительность.

Имя Кафура, как и имя его противника Сайфа, увековечено величайшим поэтом того времени аль-Мутанабби в стихах, которые сегодня знает наизусть едва ли не каждый арабский школьник. Изначально это была ода в честь египетского властителя, но потом, после того, как Кафур не удостоил поэта вожделенным постом, к которому тот стремился, была переделана в насмешку.

[ZHAN]

Кафура сменил Ахмед Абу аль-Фаварис (968–969), одиннадцатилетний мальчик, неспособный решить осаждающих со всех сторон проблем. С севера угрожали Хамданиды, с востока – мятежники-карматы, и, что еще опаснее, с запада поднимались Фатимиды.

Фатимидский халифат, возникший в Тунисе в 909 году, много лет вел тайные сношения с Алидами и другими их сторонниками в Египте. Пришло время действовать. В 969 году его смелый полководец Джаухар без труда разбил армию Ихшидидов и вошел в Фустат (6 июля). Сразу же было приказано поминать имя халифа аль-Муизза в публичных молитвах и отчеканить его на новых монетах.

Вассал Ихшидидов в Дамаске, двоюродный брат Абу аль-Фавариса, предпринял слабую попытку защитить Сирию. Джаухар направил против него войска, которые разгромили его армию в Рамле, а самого его взяли в плен. Так Палестина и центральная Сирия вошли в формирующуюся империю Фатимидов.

Династия Ихшидидов (935–969), как и ее предшественники Тулуниды (868–905), оказалась недолговечной. Они действовали в рамках того же образца, который был характерен для многих других государств, отделившихся в тот период распада халифата от империи. И первые, и вторые не жалели государственных денег ради того, чтобы снискать расположение подданных, и тем самым разоряли казну. Ни первые, ни вторые не были связаны национальными корнями с землей, которой пытались править; ни первые, ни вторые не сумели заручиться поддержкой влиятельных и сплоченных союзников из числа подданных. Будучи захватчиками, правители должны были набирать себе личную гвардию, которая составляла и их армию, из иноземных источников. Такой режим мог сохраняться только до тех пор, пока рука, держащая меч, оставалась сильной.

Бану хамдан, преемники Ихшидидов на севере Сирии, получили свое имя от Хамдана ибн Хамдуна из племени таглиб, которое когда-то было христианским и произвело на свет знаменитого поэта периода Омейядов аль-Ахталя. Хамдан дебютировал в военной и политической сфере в конце IX века, когда овладел крепостью Мардин. После ряда конфликтов и примирений с халифами его преемники распространили влияние на Мосул, большую часть Месопотамии и север Сирии. Самым выдающимся среди них был Абу-ль-Али Хасан, который в 944 году вырвал из рук вассала Ихшидидов Алеппо, Антиохию и Химс и впоследствии получил от халифа почетный титул Сайф ад-Даула («державный меч», то есть Аббасид, 944–967). Жалуя столь громкие титулы, халифы хотели произвести впечатление, будто принимающий их – фактически независимый – находится у них под контролем.

Сайф и его преемники были умеренными шиитами и поминали имя халифа в пятничной молитве. Сайф выбрал столицей Алеппо, возможно, из-за его древней цитадели и близости к приграничным крепостям, которые он намеревался защищать от новой волны византийских набегов. Впервые после амореев северная метрополия стала резиденцией важного правительства. В нем новый владыка возвел великолепный дворец с тремя банями и проточной водой. Дворец окружала река, и к нему примыкал сад и ипподром.

Владения Сайфа охватывали Северную Сирию, часть Киликии и большую часть Северной Месопотамии. Он даже укрепился в Армении при помощи курдских сторонников – его мать происходила из курдов. Женившись на дочери аль-Ихшида, он надеялся, что ему дадут мирно править своими владениями. Подчинить Дамаск ему не удалось.

Как пограничная территория его княжество тратило много сил и времени на противостояние с византийцами. Сайф первым после долгого перерыва всерьез взялся за борьбу с христианскими врагами ислама. Этот конфликт между Хамданидами и Византией можно считать важной главой в предыстории крестовых походов.

В военном отношении Хамданид имел достойного соперника в лице византийского императора Никифора. Историки зафиксировали около десяти сражений между ними. Удача не всегда была на стороне Сайфа. В 962 году он даже временно потерял свою столицу после непродолжительной осады, в ходе которой был разрушен дворец – символ его славы. Последствия ощущались даже в Багдаде, где народ устроил демонстрацию с требованием, чтобы халиф лично повел войско на врага, но халиф лишь пролил несколько слез, тем дело и кончилось.

Смерть Сайфа в 967 году и последовавшие за этим внутренние распри позволили Никифору и его преемникам усилить свое наступление, занять большую часть Северной Сирии и навязать эфемерное византийское господство царству Хамданидов. В 968 году Никифор снова захватил Алеппо и присоединил Антиохию, Химс и промежуточные города. Шесть лет спустя его преемник Иоанн Цимисхий подчинил не только прибрежные города Бейрут, Джебейль, Арку, Тартус, Джабалу и Ладикию, но и такие отдаленные районы, как Сахьюн и Баальбек. Антиохия оставалась в руках византийцев более века (968—1084).

Хамданиды захватили Алеппо только в 975 году. Его цитадель продержалась еще два года. Сыну Сайфа Сааду ад-Дауле пришлось еще бороться с родственником-претендентом в Химсе, прежде чем он смог почувствовать, что надежно держит в руках отцовское наследие. Тем временем один вероломный вассал в Алеппо подписал с византийцами договор, по которому соглашался на выплату дани, но Саад отказался его признать. В 985 году Саад осадил Калаат-Самаан, тогда находившийся в руках византийцев, разграбил его, монахов кого перебил, кого продал в рабство.

В правление сменившего Саада Саида ад-Даулы (991—1001) на южном горизонте замаячил новый противник – Фатимиды. Оказавшись в столь затруднительном положении, Саид обратился за помощью к императору Василию. Византийский монарх с 17 тысячами человек выступил к Алеппо и на время рассеял вражеские силы. Но впоследствии Саиду пришлось-таки признать верховную власть Фатимидов. В молодости при нем был регент, на чьей дочери он женился. Регент пожелал захватить трон для себя самого и отравил зятя вместе с дочерью. В течение двух лет после этого он правил как регент от имени халифов Фатимидов при двух сыновьях Саида – Али и Шарифе (1001–1003). В 1003 году он отправил двух юных подопечных в Каир с гаремом Хамданидов, а собственного сына назначил соправителем. Это был последний эпизод в существовании династии Хамданидов, второй и последней арабской династии, возникшей на сирийской земле.

Путь, который прошла династия Хамданидов, по сути не отличался от пути двух ее предшественников – Ихшидидов и Тулунидов. Властный лидер расчищает для себя княжество, ему наследуют неумелые преемники; государственная казна разбазаривается; внутренние раздоры и внешние враги доводят историю до логической развязки. Что касается Сайфа, то главным бременем для казны было его щедрое покровительство науке и искусству.

В своем великолепном дворце Сайф окружил себя плеядой литературных и художественных талантов, сравниться с которыми мог бы разве что двор багдадских халифов в период их расцвета. В эту плеяду входили известный философ и музыкант аль-Фараби, выдающийся историк арабской литературы аль-Исфахани, красноречивый проповедник Ибн Нубата (умер в 984 г.), филолог Ибн Халавейх, грамматист Ибн Джинни (умер в 1002 г.), поэт-воин Абу-Фирас, но в первую очередь прославленный бард аль-Мутанабби.

Сайф ад-Даула – да будет милостив к нему Бог, да исполнит его желания и сделает Рай его обителью! – был светлым пятном своего времени и столпом ислама. Он охранял границы и хорошо управлял государственными делами. Говорят, что после халифов ни один самодержец не собирал вокруг себя столько шейхов поэзии и звезд учености. Ведь самодержец подобен рынку, люди приносят ему то, что он требует. Сам Сайф был писателем, поэтом и любителем поэзии.

Абу-т-Тайиб Ахмад ибн аль-Хусейн получил свое прозвище аль-Мутанабби («выдающий себя за пророка», 915–965), потому что в юности он заявлял, что обладает даром пророчества, пытался подражать Корану и собрал ряд сторонников, в частности в Ладикии и Сирийской пустыне. Правитель Химса из династии Ихшидидов бросил его в тюрьму, где он пробыл почти два года и откуда вышел исцеленным от своих пророческих иллюзий, но не от тщеславия, самоуверенности и самолюбия, которые сопровождали его до последних дней жизни. Вот как он сам оценивал свое творчество:

Я – тот, чьи знанья и ум сияют даже слепцу
и чьих речений глагол находит отзвук в глухом.
Спокойно веки смежу, рассыпав редкости слов,
а их толкуют всю ночь и вслух твердят целиком.
………………………………………………………………………
Погони, кони и ночь меня узнали в степи,
я им пожаром знаком, ударом, свитком, пером.

[«Касыда упрека», пер. М. Родионова.]

Человек, возносивший себе столь восторженную хвалу, имел весьма скромное происхождение. Он родился в Куфе в семье водовоза. Еще мальчиком он вместе с семьей перебрался в Сирию. После скитаний в поисках покровителя он поселился в Алеппо при дворе Сайфа ад-Даулы; с тех пор эти два имени оставались неразрывно связаны. Гордый поэт не желал кланяться и целовать землю у ног правителя и настаивал на том, чтобы сидя читать свои стихи в его присутствии. На всех своих аудиенциях с Кафуром он не снимал обуви и оставлял за поясом меч. В разъездах его всегда сопровождали два вооруженных до зубов раба. Причина, заставившая его покинуть сирийский двор и перебраться в Египет, заключалась в том, что поэт поссорился с учителем Сайфа ибн Халавейхом, который ударил его ключом по лицу. Разочаровавшись в своем египетском покровителе, аль-Мутанабби тайком уехал в Багдад и Персию. На обратном пути его вместе с сыном убила банда разбойников-бедуинов, похитивших заодно и собственноручный экземпляр его «Дивана».

Среди стихов в его «Диване» выделяются те, что восславляют походы Сайфа против византийцев. Возникает вопрос: не эти ли хвалебные оды, а не собственно военные подвиги, превратили Сайфа в того легендарного воина, каким он предстает в арабских анналах?

В этих стихах поэт демонстрирует совершенное владение фразеологией арабского языка. Композицию украшают самородки мудрых изречений; сам поэт вел нравственную жизнь, в отличие от других членов того же круга в его время. Местами его стиль кажется напыщенным и чрезмерно изощренным, риторика – витиеватой, а метафоры – преувеличенными, но не для жителей Востока. Этот поэт оставил такой глубокий след в образе мыслей говорящих на арабском языке, что его до сих пор почитают величайшим в исламе. В нем и двух его предшественниках Абу Таммаме и аль-Бухтури арабская поэзия достигла если не своего зенита, то полной зрелости. После них она неуклонно шла на спад, за немногими исключениями.

У аль-Мутанабби был близкий соперник в лице Абу-Фираса аль-Хариса аль-Хамдани (932–968), двоюродного брата Сайфа ад-Даулы и его соратника. В одном из стихов говорится, что его покровитель подарил Абу-Фирасу поместье возле Манбиджа, годовой доход с которого составлял тысячу динаров. В 962 году отважный поэт попал в плен в Константинополь, откуда его выкупили через четыре года. Часть его самых берущих за душу стихов написана в неволе. Ода, в которой он превозносит Алидов и ругает Аббасидов, до сих пор любима в шиитских кругах. Именно он после смерти Сайфа претендовал на Химс и пал, сражаясь с войсками сына Сайфа.

В число не столь ярких светил на поэтическом небосводе той эпохи входили такая разносторонняя личность, как Кушаджим, и напыщенный аль-Вава.

Кушаджим (умер в 971 г.) происходил из Индии, а своим любопытным именем обязан сочетанию первых букв арабских слов, обозначающих писателя, поэта, знатока словесности, полемиста и астролога – и всем этим он был. Уроженец Рамлы, свой жизненный путь он начинал в качестве повара при Сайфе ад-Дауле. В некоторых его стихах описываются разнообразные блюда и напитки. К числу своих многочисленных достижений он также прибавил медицину и написал книгу по зоологии.

Аль-Вава (умер в 999 г.), житель Дамаска гассанидского происхождения, запомнился в веках одой, где он такими словами описывает плачущую девушку, прикусившую губу: «Жемчужный дождь пролился из нарцисса на розы, сжала она алую ягоду своим белоснежным градом».

Двор Сайфа ад-Даулы украшали не только поэты. Следует отметить историка литературы и музыки аль-Исфахани и философа аль-Фараби.

Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани (Исбахани, 897–967), прямой потомок последнего халифа Омейядов, но шиитских взглядов, родился в Исфахане. От своих высокопоставленных родственников в Испании он получил дары в знак признательности за посвященные им книги. Сайф пожаловал ему тысячу золотых за подписанный экземпляр его монументального труда «Китаб аль-Агани» («Книга песен»), и он являет собой нечто гораздо более грандиозное, чем следует из его названия. Рассказывают, что один ученый визирь, который обычно брал с собой в путь книги для чтения на тридцати верблюдах, как-то раз наткнулся на собрание «аль-Агани» и с тех пор довольствовался одной этой книгой в качестве спутника.

Мухаммад Абу Наср аль-Фараби (Альфарабий) был тюрком из Фараба, Туркестан. Он жил в Сирии как суфий и получал от Сайфа гонорар размером четыре дирхама в день. В 950 году в возрасте восьмидесяти лет он умер в Дамаске, куда переехал вместе со своим покровителем. Аль-Фараби был одним из первых мусульманских мыслителей, которые пытались гармонично сочетать ислам и греческую философию. Его система представляла собой синкретическую смесь аристотелевских идей, платонизма и суфизма. Народ присвоил ему уникальный титул – «Второй учитель» – второй после Аристотеля, который был первым.

Аль-Фараби стал интеллектуальным предшественником Ибн Сины и всех последующих мусульманских философов. Его главные труды – это «Рисалат фусус аль-хикам» («Послания, содержащие геммы мудрости»), «Рисала фи ара ахль аль-Мадина аль-фадила» («Трактат о взглядах жителей добродетельного города») и «ас-Сийяса (Сийясат) аль-маданийя» («Политическая экономия»). В двух последних автор излагает свою концепцию идеального города, который представляется ему в виде иерархически устроенного организма, подобного человеческому. Его город явно создан по образцу платоновского «Государства».

Аль-Фараби был не просто философом, он также был прекрасным врачом и математиком, оккультным ученым и превосходным музыкантом. Три его сочинения о музыке, в первую очередь «Китаб аль-мусики аль-кабир» («Большая книга о музыке»), делают его одним из величайших, если не величайшим, теоретиков арабской музыки. При этом он был и практикующим музыкантом. По преданию, он играл на лютне собственного изготовления у Хамданидов и мог по собственному желанию заставить своих слушателей смеяться, плакать или погрузиться в сон.

В то время как Хамданиды правили на севере, а Фатимиды – в Южной Сирии, в Палестине жил и работал один из самых своеобразных и выдающихся географов – аль-Макдиси (Мукаддаси, 946 – ок. 1000). Он родился в Иерусалиме при Ихшидидах и в возрасте двадцати лет начал путешествовать. Его путь прошел через все мусульманские земли, за исключением Испании, Индии и Систана. В 985 году собранные в путешествиях сведения он изложил в книге, озаглавленной «Ахсан ат-такасим фи марифат аль-акалим» («Лучшее разделение для познания климатов»). Как он говорит во вступлении, в работе над книгой он в первую очередь руководствовался личными наблюдениями и опытом, а не книгами. По-видимому, он склонялся к шиитам и Фатимидам. В то время шиизм действительно представлял интеллектуальное и прогрессивное крыло ислама.