История Сирии

[ZHAN]

Начиная свой путь в Палестине, евреи следовали ближневосточному культурному образцу, примером которого являются ханаанеи. Ханаан передал Израилю свой язык и письменность, как мы уже видели выше. По мере того как израильтяне осваивались на новом месте жительства, они забывали свой старый семитский диалект, переходя на язык народа, среди которого поселились. А так как они не имели собственной письменности, им пришлось сначала заимствовать искусство письма у соседей, прежде чем начать самим создавать собственную литературу.


Ханаан научил Израиль и возделывать землю. Евреи пришли в эти места как бедуины. Их переход с пастушеской на земледельческую стадию произошел уже после их поселения. В гористой Иудее многие их потомки продолжали вести жизнь пастухов, но на плодородной равнине к северу сельское хозяйство стало их главным источником пропитания.

Вместе с землепашеством и через межплеменные браки евреи переняли у ханаанеев и те религиозные идеи и практики, которые считались необходимыми для плодородия и хорошего урожая. Иными словами, они, можно сказать, оптом усвоили целый корпус древних обрядов и ритуалов, включая деревянные шесты, «высоты», культ змей и золотого тельца. Вера в то, что богам следует поклоняться, принося в жертву животных и другие дары от того, что дают поля и стада, была распространена среди всех народов Сирии и Месопотамии. В пляске Давида перед ковчегом отразился ханаанский танец плодородия. В наше время его остатки сохранились в ритмичных ритуальных кружениях дервишей.

Ритуальные табу в Пятикнижии дают понять, что эти обычаи до их запрещения евреи переняли у соседей, и позднее вожди народа сочли их несообразными с принципами еврейской религии. Запрет варить козленка в молоке его матери [Исх., 23: 19; 34: 26] казался очень странным и находил неверные толкования, пока из угаритских текстов не стало известно, что в Угарите существовал такой обычай.

Признание Яхве в качестве верховного бога по праву завоевания не помешало евреям видеть в местных божествах тех, кто управляет плодородием земли. Юрисдикция Яхве распространялась на государственные вопросы; его внимание не привлекали дела повседневной жизни – сельское хозяйство, торговля. В некоторые периоды особенно в северной части царства Яхве приобретал множество атрибутов Баала, из-за чего он мыслился хозяином небес, посылающим дождь и грозы. Еврейские родители нередко называли первенцев в честь Яхве, а младших детей – в честь Баала (Ваала). Доля еврейских имен, в которых присутствует имя Баала, неуклонно возрастает в ранний период. Саул называет сына Ешбаал («человек Баала»), Ионафан – Мериббаал («Баал состязается»), а Давид – Веелиада («Баал знает»). В лице этого ханаанского божества Яхве имел настолько сильного соперника, что во времена Ахава и Иезавели всего лишь 7 тысяч человек не преклоняли колен перед Баалом – число это, однако, по-видимому, радовало Илию.

Ханаанские истоки еврейского религиозного искусства и архитектуры несомненны. Храм Соломона, единственное религиозно-монументальное сооружение древних евреев, не просто строился зодчими из Тира, но и по образцу ханаанского святилища. Его отделка соответствовала ханаанским образцам. Царский дворец в Иерусалиме также возводился финикийскими мастерами. Два херувима в виде животных с человеческими головами, охраняющие древо жизни, – это древний семитский мотив.

Наше представление о херувиме как о младенчике с крылышками восходит через искусство эпохи Возрождения в конечном счете не к ассирийскому крылатому быку, как полагают некоторые, а к сирийскому крылатому сфинксу или льву с человеческой головой. Завесу скинии и стены Соломонова храма украшали херувимы. Израильтяне представляли своего бога стоящим или восседающим на херувиме.

Храмовые ритуалы подразумевали музыкальное представление. Первые музыканты и певцы были либо ханаанеями, либо учились у них. Когда Давид положил начало еврейской духовной музыке, а Соломон продолжил ее разработку, у них не было иного выбора, кроме как следовать ханаанскому образцу. Даже музыкальные гильдии более позднего Израиля были счастливы тому, что происходят от семей с ханаанскими именами. Набросок арфистки из Мегиддо доказывает, что арфа была известна в Палестине еще за несколько тысяч лет до Давида. Автор Книги Бытия ссылается на древность музыкальных инструментов своего народа, говоря, что один из первых потомков Каина «был отец всех играющих на гуслях и свирели». Естественно, как только инструменты вошли в обиход, они стали использоваться как для духовной, так и для светской музыки.

Среди ударных инструментов у израильтян на первом месте стоял тимпан, который часто упоминается в Библии [Исх., 15: 20; Суд., 11: 34; 1 Цар., 18: 6; Пс., 68: 25].

Духовые инструменты были представлены свирелью или флейтой и трубой. Это была простая дудочка, одинарная или двойная, из тех, на которых до сих пор играют сирийские пастухи. Трубу – шофар – делали из бараньего или козлиного рога и до сих пор используют в еврейских синагогах.

Из струнных инструментов излюбленным была лира. Но мы понятия не имеем о том, какие мелодии играли на этих инструментах.

С музыкой пришли и песни. Одна из самых ранних дошедших до нас – это песнь Деворы, празднующей победу израильтян над ханаанеями. «Песни восхождения», которые паломники пели на пути к храму, вошли во многие псалмы. Они, конечно, были поэтическими композициями. Параллелизм пропитывает еврейскую поэзию, как и поэзию Угарита. Именно параллелизм, заимствованный у ханаанеев, придает псалмам и другим поэтическим сочинениям Ветхого Завета большую долю их возвышенности, величия и ритмичных переливов. Почти половина Ветхого Завета имеет поэтическую структуру.

Точно так же и в мирских делах евреи копировали обычаи тех, среди кого поселились и с кем вступали в смешанные браки. Их общие взгляды на этот и загробный мир практически не отличались от ханаанских. Похожи были и погребальные обычаи. Тело помещали в гробницу вместе с предметами, которыми человек пользовался в повседневной жизни, такими как кувшины и прочая посуда. Их одежда, украшения, керамика и ремесленные изделия изготовлялись на ханаанский манер. Длинную верхнюю тунику особого рода сначала носили цари и пророки, а позже переняли женщины. Также представители высшего класса носили льняные накидки в виде прямоугольных отрезов тонкого полотна.

Прядение и ткачество были домашними ремеслами, как правило, для личного потребления. Еврейский мудрец, описывая хорошую жену, говорит, что она «добывает шерсть и лен и с охотою работает своими руками» [Притч., 31: 13]. Множество ткацких грузил, найденных в Кирьят-Сефере [«Город книг», совр. Телль-Бейт-Мирсим, в 13 милях (21 км) юго-западнее Хеврона], и фрагменты деревянных станков и красильных чанов в Лахише указывают на существование профессионалов, производивших ткани и одежду для общественного потребления. Оба города были древними ханаанскими центрами производства.

Еврейские мастера не преуспели ни в каком искусстве, кроме огранки драгоценных камней. Печати периода монархии свидетельствуют о высоком уровне владения этим искусством. Упоминания в Библии семей писцов и ткачей, а также сыновей ювелиров [1 Пар., 2: 55; 4: 21; Неем., 3: 8, 31; ср.: Ам., 7: 14] позволяют предположить наличие неких свободных организаций вроде гильдий, объединявших людей одной профессии для взаимовыгодного экономического, социального или религиозного сотрудничества.

Льняное полотно ткали из местного льна. Это древнее растение очень рано появилось в Восточном Средиземноморье и Египте. Лен рос на Иерихонской равнине еще до захвата ее евреями. Обыкновенный лен практически исчез из Палестины, но дикие цветы, относящиеся к тому же семейству, по-прежнему украшают весенний пейзаж Сирии и Ливана. Хлопок был ввезен после льна, зато шерсть использовалась еще задолго до него. Ткань домашнего производства из шерсти домашних животных шла на изготовление повседневной одежды зажиточного среднего класса.

В календаре Гезера середины X века до н. э. помимо льна упоминаются пшеница, оливки и виноград. Яхве обещал им землю, «где пшеница, ячмень, виноградные лозы, смоковницы и гранатовые деревья», землю, «где масличные деревья и мед» [Втор., 8: 8 ]. Пшеница занимала важное место среди злаков. Нередко, как и сейчас, целью вражеских набегов становились запасы зерна. Маленькие жернова для помола муки были найдены на многих раскопках. Печи в Бейт-Шемеше свидетельствуют о том, что некоторые способы выпекания хлеба сохранились до наших дней там, где используются тандыры. Остатки давилен для масла и винограда встречаются довольно часто. В Лахише найдены косточки оливок в таком числе, которое позволяет предположить, что производство масла было там основной отраслью в монархический период.

Евреи переняли у ханаанеев лампу, в которую заливали оливковое масло, и пользовались исключительно ею примерно в течение семи веков. Самый ранний иноземный светильник, завезенный из Месопотамии около 500 года до н. э., обнаружен в Бейт-Шемеше. В нем есть усовершенствования: ручка сбоку и крышка с отверстием для фитиля. Кувшин в форме конического улья, обнаруженный в Телль-эн-Насбе [Телль-эн-Насбу, находящуюся примерно в 8 милях (13 км) севернее Иерусалима и в 2 (3 км) южнее Биры, многие ученые отождествляют с Мицпой (3 Цар., 15: 22; 1 Цар., 7: 5 – 16)], дает представление о пчеловодстве. Упоминания в Библии лука, чеснока, бобов, чечевицы, огурцов, кориандра и других овощей и злаков указывают на то, что пищевые привычки евреев мало чем отличались от привычек соседних народов. Из гороха и чечевицы варили популярную похлебку.

Виноградники и их плоды заметно фигурировали в еврейских обрядах и экономике. Само растение символизировало плодородие. Вино использовали для приношений в храме. В декоративном искусстве лозы и грозди изображались на мозаиках и скульптурах ранних синагог и гробниц. Гранат также использовался для украшения, а его сок был излюбленным прохладительным напитком.

Что касается цветов, то самым изысканным считалась лилия. Ее изображения украшали храм, а позднее – монеты. Песнь Соломона изобилует упоминаниями лилий и других растений. Возможно, это название применялось широко и подразумевало также анемон и маргаритку, которые до сих пор весной рассыпаются прекрасным разноцветным ковром по сирийским лугам. Видимо, одну из таких лилий вспомнил Христос, сказав, что «Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» [Мф., 6: 29].

Монеты или чеканные деньги пришли в Палестину не ранее V века до н. э. До введения чеканки применялась весовая вавилонская система, единицей которой был сикль. Если сделки проводились не по прямому товарному обмену, то при помощи весов. Во многих местах были обнаружены гири различного вида для измерения веса в сиклях в рамках такой системы.

В начале V века до н. э. на Ближний Восток проникли афинские серебряные деньги, ставшие практически международной валютой, и были скопированы в Палестине и Аравии. Самая ранняя из найденных на сегодня еврейских монет относится к середине V века до н. э. и, возможно, была отчеканена при Неемии.

Если вклад евреев в мировой прогресс относится не к областям искусства, политики или экономики, в чем же тогда он заключается? Он затрагивает только одну сферу – религию. Именно религиозный вклад поставил евреев в положение учителей человечества в области этики и морали. Весь свой гений они проявили в Ветхом Завете.

Из дохристианской древности до нас не дошло ни одного столь же примечательного или столь же значительного произведения литературы. Ветхий Завет – это больше, чем произведение литературы, это памятник цивилизации. Другие литературные реликвии древних цивилизаций, которые лежали мертвыми на протяжении бесчисленных поколений, попали в руки к нам благодаря современным археологическим раскопкам; эти же дошли до нас благодаря непрерываемой традиции.

Много веков Ветхий Завет оставался динамичной силой, влиявшей на жизнь мужчин и женщин. Сам его материал прошел через множество процессов – отбор, устранение, редактирование, – прежде чем принял свою окончательную форму. Его насквозь пронизывает некое единство. Не было такого периода времени, когда бы этот материал не был предметом активного изучения. Художники, поэты и писатели древности, Средневековья и современности всегда черпали вдохновение в библейских темах. Большинство языков цивилизации несут на себе отпечатки библейской мысли и фразеологии.

Помимо историков, свой вклад в авторство Ветхого Завета внесло множество учителей. Прежде всего это был законодатель, персонифицированный в фигуре Моисея, выступавший в качестве рупора Яхве. Моисеев закон, данный Богом человеку через Моисея, имел аналог в кодексе Хаммурапи, который, будучи более чем на полтысячелетия древнее, тем не менее отражает более высокую ступень развития, ремесленно-торговую, нежели пастушеско-земледельческая ступень, на которой стояли евреи. В кодексе Хаммурапи рабы освобождались на четвертый год; в кодексе Моисея – на седьмой год. У Хаммурапи предусмотрено двух-трехкратное возмещение за ущерб; в Ветхом Завете – четырех-пятикратное. У Хаммурапи оскорбление родителей карается тяжким телесным наказанием; у Моисея – смертью. Хаммурапи наказывает подкупленных судей; Моисей только запрещает взяточничество. Обе системы кодифицируют существующие практики и включают в себя бедуинский принцип кровной мести «око за око», который является более высокой ступенью, чем предыдущий принцип неограниченной мести.

И Хаммурапи, и Моисей получают свои законы свыше, один от Шамаша, другой от Яхве; однако нравственный элемент кодекса Моисея, воплощенный в Десяти заповедях, не имеет себе равных ни в одним другом своде законов. Никто, кроме Христа, не сумел улучшить эти Десять заповедей. В них запрет выходит за рамки действия и касается уже мысли, порицая вожделение.

[ZHAN]

Также к еврейским учителям относился священнослужитель – коэн, который учил закону, но этим его функции не ограничивались. Коэны исполняли священнослужение у алтаря и в других обрядах, таким образом действуя в качестве посредников между человеком и Богом. Священство составляло особый класс у древних народов, а у евреев статус коэна передавался по наследству среди потомков Аарона и ограничивался ими.

Другими учителями были мудрецы. Еврейские мудрецы обращались к отдельному человеку, а не ко всему сообществу, смысл их речей заключался скорее в том, как достигнуть успеха, чем в том, как заслужить милость божества. В отличие от закона, данного свыше, мудрость исходит от человека; это результат его собственных наблюдений и жизненного опыта. Великие книги еврейской мудрости – это книги Иова, Притчей и Екклесиаста, и величайшая из них – да и, по правде сказать, среди всех книг мудрости – это, несомненно, Книга Иова.

Автор Иова был не только непревзойденным мудрецом, но и несравненным поэтом. Еврейская поэзия, как, впрочем, и всякая другая, – это высказывание, рожденное сильным чувством и облеченное в особую форму. Самым распространенным в Израиле видом поэзии была лирическая. Подобно менестрелю, поэт своими триумфальными одами стремился восславить данное Богом избавление; как псалмопевец он выражал чувства кающегося, просящего о милосердии или радующегося прощению, или чувства слабого человека, плачущего в горе или благодарящего Яхве за помощь. Поэт в Израиле тоже был учителем.

Но самое важное место среди учителей занимали пророки. Под «пророком» здесь имеется в виду не тот, кто предсказывает будущее, а тот, кто говорит от имени другого, в данном случае Бога. Это этимологическое значение термина. [Еврейское слово, означающее «пророк» (nabi), имеет арабскую форму и означает «вестник». Корень слова древнесемитский и встречается в аккадском языке в виде nabu («звать»)]. Именно с пророков начинается еврейская религия.

Пророческое движение возникло как протест против поклонения Баалу и других чужеродных культов. Положительный момент состоял в том, что их целью было сохранение религии Яхве. Пророки были поборниками Яхве. Отталкиваясь от этого основания, пророки Израиля поднимались в возвышенную и надмирную сферу духовной мысли. По сути, они создали новую религию, монотеистическую, в центре которой стояло одно и единое верховное и всеобщее божество. Этот единственный Бог, как учили пророки, – нравственное и праведное существо. Более того, он ждет и от своих последователей, чтобы они были столь же нравственными и праведными, как и он. Такого Бога радуют не жертвоприношения, а нравственная жизнь. Его больше волнуют поступки человека, а не культ. Исключительный этический монотеизм был коренным принципом этого учения пророков.

В мире, где все религии представляли собой ряд действий и ритуалов, правильное выполнение которых считалось необходимым для того, чтобы обеспечить себе благосклонность Бога или отвратить от себя его гнев, восстали эти новые учителя с новым толкованием Бога, человека и их взаимосвязи. Их целью было не спасение души [Из древних народов только египтяне разработали подробные представления о загробной жизни. Шеол, обиталище мертвых у евреев, имел расплывчатую, неопределенную форму без какой-либо официальной структуры. Туда попадали и праведники, и грешники, но особенно грешники, и вели там унылое, бездеятельное существование], а развитие личности и сохранение общества. Они стали проводниками социальной справедливости. Ни один из религиозных учителей Вавилона, Хеттского царства или Греции не делал такой попытки связать мораль с религией или рассматривать правила поведения в обществе в качестве божественных предписаний.

По сравнению с еврейскими источниками этический элемент в «Книге мертвых» и других произведениях египетской литературы поистине очень слаб. Христос основывался на учении пророков, а не законников или священников. Мухаммед соединил одно с другим и выступил продолжателем. Не будет преувеличением сказать, что еврейские пророки стали провозвестниками величайшего движения в духовной истории человечества.

Идеи пророков не только породили новую концепцию самой природы Бога и его атрибутов, а также отношения человека к Богу и человеку, но и вызвали к жизни новый вид литературы – разделенной на строфы, ритмичной, вызывающей сильную реакцию. Конечно, при переводе большая часть ее красноречивого воздействия теряется. Основная масса пророческой литературы возникла между 750 и 550 годами до н. э.

Вавилоняне, ассирийцы, египтяне и греки в лучшем случае пришли к генотеизму – вере в одного верховного бога, хотя при этом и не исключали веры в других богов. В поклонении они пришли к монолатрии – поклонению только одному божеству, хотя и признавали, что вместе с ним существуют и другие божества. То, что некоторые люди молились Мардуку, Атону или Аполлону так, как будто на тот момент не существовало никакого другого бога, еще не делает их монотеистами.

Монотеизм – это воинственная, агрессивная система убеждений, которая отрицает не просто юрисдикцию других божеств в ограниченных областях, но и само существование любых других божеств. Монотеистический бог не может быть племенным или национальным; он должен быть интернациональным, универсальным.

Генотеизм – это промежуточная ступень между политеизмом и монотеизмом.

Моисей был генотеистом, как и Давид. Для них Яхве был богом только евреев. Его юрисдикция распространялась на землю Израиля. Эта тесная связь между богом и землей не была исключительно древнееврейской; она признавалась и другими современными им народами.

Лишь на заре пророческого периода еврейский Яхве, когда-то был племенной бог, который радовался жестокой расправе над египтянами – угнетателями его народа, а затем национальный бог, который санкционировал истребление амореев и ханаанеев и приказывал убивать сотни пророков бога-соперника, был возведен до уникального положения единственного божества во всем мире, наделенного любовью, праведностью, милосердием и прощением. Как происходила эта эволюция, объяснить непросто.

По античным понятиям, когда племя или народ одерживают победу над другим, это является положительным доказательством того, что бог победителей обладает большим могуществом; побежденные народы автоматически принимают его. Еврейские пророки рассуждали не так. Когда ассирийские войска покоряли народ Яхве, его пророки учили, что Яхве всего лишь использовал Ассур как орудие, чтобы наказать свой народ за грехи. Таким образом, поражение превратилось в победу, и Яхве не только сохранил свое положение, но и поднялся на выше – на наивысшую и уникальную ступень универсальности.

Кажется невероятным, что пастух и собиратель смокв из никому не известной деревушки в Иудее и окружающей пустыне первым в истории мысли постиг Бога с точки зрения единства и универсальности. Это был Амос из Фекои, проповедовавший около 750 года до н. э. Амос был говорящим, а не пишущим пророком; таким же был и Мухаммед. Возможно, он не знал грамоты. Он излагал свои идеи в северном царстве при Иеровоаме II, завоевания которого принесли еврейскому обществу новое богатство и новую роскошь. Амос первым увидел в Яхве бога не только израильтян, но и других народов, и бога социальной справедливости. Вот слова, которые он вложил в уста Яхве (глава 5):

21 Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших.

22 Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших.

23 Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать.

24 Пусть, как вода, течет суд, и правда – как сильный поток!

Исайя, который начал пророчествовать около 738 года до н. э., мыслил, как и Амос, в плоскости теоретического монотеизма. Для него боги-соперники были бесполезными созданиями человека. Он развил идеи своей эпохи, сделав акцент на святости Бога, подчеркнув его совершенство в отличие от несовершенства человека: «Свят, свят, свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!» [Ис., 3]

Живя в неспокойный век, когда Саргон разрушил Самарию (722 до н. э.) и Синахериб напал на Иерусалим (701 до н. э.), Исайя стоял на голову выше своих современников и был ярким примером патриота, который не пытается уклониться ни от каких жертв, ибо его воодушевляет непреклонная вера в святого Бога. Три года он ходил голым и босым, чтобы показать, как поступят с египетскими и эфиопскими пленниками ассирийцы. Кроме того, Исаия был мессианским пророком, который оком веры узрел видение всеобщего мирного сосуществования под властью «Князя мира», который будет обладать всемирным владычеством, и эпоху, когда перекуют мечи на орала и волк будет жить с ягненком. Он проповедовал «новый курс», который человечество не смогло осуществить и за двадцать шесть столетий прогресса. Второй Исайя, автор глав с 40 по 55, также был монотеистом.

В отличие от Амоса и Исаии Иеремия был пишущим пророком. Во время своего служения (626–586 до н. э.) ему пришлось немало страдать. Это, пожалуй, самый возвышенный персонаж всего Ветхого Завета. Он был свидетелем того, как Навуходоносор напал на Иерусалим в 597 году и опустошил его в 586 году. Подобно Амосу и Второму Исайе, он был монотеистом, но его монотеизм был более основательным и практичным. Он однозначно объявил все остальные божества плодом человеческого тщеславия и воображения. Подобно Исаии, он представлял себе картины утопии, в которой совершатся суд и справедливость.

Однако венцом книги Иеремии являются главы с 30 по 33, некоторые считают их воплощением самых высоких концепций ветхозаветной мысли. В них Яхве заключает со своим народом новый завет, исполненный внутренней силы и начертанный не на каменных скрижалях, как завет их отцов, а в человеческих сердцах. Иисус на Тайной вечере заимствовал идею нового завета, и автор Послания к евреям процитировал ее первоисточник [Мф., 26: 28; Лк., 22: 20; Евр., 10: 16–17].

В этой же связи Иеремия провозглашает доктрину индивидуальной ответственности, в отличие от прежней доктрины «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина» [Иер., 31: 29–30; ср.: Иез., 18: 2–4], которая свидетельствует о таком уровне нравственной щепетильности, которая оказалась недостижима и в наши дни для некоторых европейских стран, судя по их поведению во время Второй мировой войны.

Другие еврейские пророки тоже внесли свой вклад. Осия, уроженец северного царства, проповедовавший между 745 и 735 годами до н. э., из-за трагического опыта своей семейной жизни выработал возвышенную идею о том, что Бог есть любовь. Его жена, родившая ему троих детей, оказалась неверной, но он все же любил ее; так Яхве любил неверный Израиль.

Михей (730–722 до н. э.), современник Исаии и представитель бедных слоев, которые на его глазах страдали от притеснений и неправедного суда, также представлял себе картины лучшего будущего. Его слова как выразителя народной праведности обрели бессмертие (глава 6):

6 С чем предстать мне пред Господом, преклониться пред Богом небесным? Предстать ли пред Ним со всесожжениями, с тельцами однолетними?

7 Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или неисчетными потоками елея? Разве дам Ему первенца моего за преступление мое и плод чрева моего – за грех души моей?

8 О, человек! сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренно-мудренно ходить пред Богом твоим.

Современник Иеремии Иезекииль в своей длинной главе (18) об индивидуальной ответственности продемонстрировал восприимчивость к этическим идеалам, которые христианские народы XX века не смогли продемонстрировать в своих войнах. В своих речениях еврейские пророки достигли такого уровня, который не превзошел никто, кроме Христа и, может быть, Павла. Ислам, третья из великих монотеистических религий мира, перенял этический монотеизм у иудаизма и христианства. Зороастризм также разделял некоторые характерные черты этих двух ранних религий. Монотеизм в его иудейском и христианском понимании явился третьим из величайших достижений древней сирийской цивилизации.

После еврейского языка арамейский стал тем языком, в котором нашла себе выражение еврейская религиозная мысль. Истинным монументом среди послебиблейских трудов высится Талмуд («исследование», «учение»), воплотивший в себе передаваемые изустно законы, толкующие писаные законы Пятикнижия. Текст (Мишна, «повторение», «наставление») составлен на иврите, но комментарий (Гемара, «полнота») – на арамейском. Иерусалимский Талмуд, составленный в IV веке до н. э., не сравнился по популярности и авторитету с более обширным Вавилонским Талмудом.

Среди древнейших учителей, получивших признание в качестве главных авторитетов по толкованию Библии и формулированию принципов герменевтики, был Гиллель, рожденный в Вавилоне и трудившийся в Иерусалиме, где он и умер в 9 году н. э. Его религиозные воззрения можно суммировать такими словами: «То, что ненавистно тебе, не делай другому».

О том же говорил и Иисус, и Павел, который учился у ног Гамалиила, внука Гиллеля.

Еще более знаменитое изречение Гиллеля гласит: «Не делай другим того, чего не хотел бы себе».

[ZHAN]

Разрушение могучей Ниневии в 612 году до н. э. нововавилонянином Набопаласаром и мидянином Киаксаром, за чем последовало уничтожение в 609 году до н. э. нововавилонскими войсками остатков отступившей на Харран ассирийской армии, поставило вопрос о том, какой будет хозяин у Восточного Средиземноморья: новый вавилонский или старый египетский.

Решение не заставило себя долго ждать. Ошеломляющий разгром, нанесенный фараону Нехо при Каркемыше в 605 году до н. э. полководцем Навуходоносором, сыном Набопаласара, не оставил сомнений в том, кто будет господствовать над этой территорией. Априй, не обращая внимания на опыт своего предшественника Нехо, осмелился бросить вызов этому господству, но его постигла та же участь на поле битвы в Палестине.

Новыми хозяевами Сирии стали семиты, также называемые халдеями, родственные ассиро-вавилонянам, но, вероятно, пришедшие с более поздней миграцией, некоторым образом связанной с арамеями.

Между тем в умах народов, веками лежавших под пятой величайшей военной силы, которую когда-либо знал мир, возник другой вопрос: не пора ли им снова вернуть себе свободу? Разрушение Иерусалима Навуходоносором (605–562 до н. э.) в 586 году до н. э. и подчинение Тира после тринадцатилетней осады в 572 году до н. э. дали окончательный ответ на этот вопрос. Великая Сирия на ближайшие сорок восемь лет снова попала под владычество Месопотамии.

Конец этому правлению был положен в 538 году до н. э., когда новый народ с востока – персы – выступил под началом Кира и напал на соседний Вавилон.

Кир объединил мидян и персов, когда-то сородичей, под единой властью, скинул Крёза и победил его царство Лидию в отдаленной части Малой Азии.

В Вавилоне тогда правил Набонида (556–538 до н. э.), «царь-археолог», чей интерес к реликвиям прошлого дошел до того, что он заполнил свою столицу древними изображениями богов других городов, вызвав ненависть священства и недовольство подданных. Как ни странно, на некоторое время он поселился в далеком оазисе на севере Хиджаза – в Тайме (Тейме), а государственные дела отдал в некомпетентные руки своего сына Валтасара. Наследного принца больше интересовали развлечения в роскошном царском дворце, воздвигнутом Навуходоносором, чем принятие мер по поддержанию столичных фортификаций в должном состоянии. Именно на стене этого дворца появилась надпись для тех, кто видит: «Разделено царство твое и дано Мидянам и Персам».

Удар обрушился на Вавилон в 539 году до н. э., но цитадель и царский дворец продержались до марта 538 года до н. э. После этого вся Вавилонская империя, включая Сирию и Палестину, признала новое господство персов.

Захват Вавилона означал нечто большее, чем разрушение империи. С ним закончилась одна эра – семитская и началась другая – индоевропейская. Времена семитских империй прошли, и их не было более тысячи лет. А когда они вернулись, это произошло под эгидой их новых представителей – арабов, которые не играли важной роли в международных делах древних времен. Персы, открывшие индоевропейскую эру, принадлежали к индоиранской ветви семьи. Их господство над семитским миром унаследовали македоняне, римляне и византийцы – все они индоевропейцы.

Теперь малые государства Сирии и Палестины стали частью великой империи, одной из крупнейших в древности. В течение четверти века после своего возникновения этой империи суждено было охватить весь цивилизованный мир от Египта и малоазиатской Ионии до индийского Пенджаба, а затем она обратила алчные взоры через Геллеспонт в единственную цивилизованную часть Европы.

Части обширной империи были соединены наилучшими дорогами из когда-либо существовавших, единой чеканной монетой и официальным языком – арамейским. Наряду с персидским арамейский, долго считавшийся языком торговли, стал официальным языком западных провинций. Все указы и анналы этих провинций дополнялись официальным вариантом на арамейском языке. При Pax Persica финикийские города снова стали преуспевать как центры международной торговли.

Задача организации колоссальной империи легла на плечи Дария I (521–486 до н. э.), одного из самых способных и просвещенных монархов древности. Именно Дарий построил и улучшил дороги, ввел почтовую систему, провел реформы в области налогообложения и организовал флот для налаживания морского пути из Египта в Персию. Основу этого флота составили финикийцы.

Землю Дарий разделил на двадцать три провинции, называемые сатрапиями, каждая из которых подчинялась своему правителю – сатрапу. Сатрап был гражданским, а не военным губернатором. Ему придавались военачальник и секретарь, оба были независимы друг от друга и имели право напрямую связываться со столицей.

К царским резиденциям в Сузах и Вавилоне теперь добавилась третья – Персеполь [Сузы, библейский Шушан, ныне Шуш. Развалины Персеполя, сменившего в качестве столицы Пасаргады Кира, находятся в 30 милях (48 км) северо-восточнее Шираза], где Дарий построил ряд зданий, впоследствии разрушенных Александром Македонским.

В сатрапиях подчиненные народы пользовались умеренной самостоятельностью. Эта мера, несомненно, играла стабилизирующую роль. Каждая сатрапия должна была вносить в казну фиксированную сумму. Разъездные инспекторы служили «глазами и ушами» императорской власти. Как имперская система правления, сочетающая местную автономию, централизованную власть и общий контроль, государственное устройство при Дарии превосходит все, существовавшее прежде. Фактически она не имеет себе равных вплоть до римских времен. Она сочетает в себе лучшие черты египетской и ассирийской систем и избегает худших.

Сирия-Палестина вместе с Кипром были включены в пятую провинцию – сатрапию Заречье, Абар-Нахара. Они платили не слишком обременительную дань в 350 талантов в год. На Кипре также находилось несколько финикийских колоний.

Когда Кир вошел в Вавилон в 539–538 году до н. э., он нашел там еврейскую колонию, начало которой положили те пленники, которых увел Навуходоносор в 597 и 586 годах до н. э. Нетрудно предположить, что тамошние жители помогали ему покорить город. Персидский завоеватель немедленно издал указ о том, что желающие вернуться на родину и восстановить храм могут сделать это. Он, очевидно, полагал, что еврейская община в Палестине, обязанная своим существованием его милости, станет эффективным противовесом фракции сторонников Египта, который неизменно вмешивался в палестинские дела. Таким образом, здесь мы имеем полную противоположность ассиро-халдейской политике депортации покоренных народов. Кир был провозглашен богоданным спасителем.

Невозможно установить, сколько именно евреев воспользовались такой возможностью. Число в 42 360 человек, приводимое Ездрой и Неемией, кажется завышенным по сравнению с общим числом депортированных (58 000) и не совпадает с подробной разбивкой, которая предшествует итогу. Отозваться на предложение Кира должны были в первую очередь недовольные элементы и те, кто не успел пустить корней на новой почве. Ностальгию, терзавшую многих, еврейский поэт выразил в таких душераздирающих и бессмертным строках (Пс., 136):

1 При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе;

2 на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.

3 Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья: «пропойте нам из песней Сионских».

4 Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

5 Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя;

6 прилипни, язык мой, к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего.

Множество других изгнанников, несомненно, последовали совету Иеремии (глава 29):

5 стройте домы и живите в них, и разводите сады и ешьте плоды их;

6 берите жен и рождайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен и дочерей своих отдавайте в замужество, чтобы они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь;

7 и заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу; ибо при благосостоянии его и вам будет мир.

Изгнанники, преуспевшие на новом месте, предпочли остаться, о чем можно заключить по частому упоминанию еврейских имен в деловых документах того периода, причем некоторые из них имели в составе имена вавилонских божеств. Их главное поселение располагалось на вавилонском Хебаре или Кебаре («Великий»). Этот крупный канал Евфрата находился к юго-востоку от Вавилона. Те же, кто остался, но не поддался ассимиляции, стали первыми членами того, что получило название диаспоры. Одним из мощных факторов, сплачивавших евреев в их рассеянии, была их уникальная религия.

[ZHAN]

Возглавил вернувшихся евреев Зоровавель, потомок царя Иехонии. Зоровавель вернул сокровища храма, разграбленные Навуходоносором, и на время стал признанным вождем восстановленной общины. После многих трудностей восстановление храма было завершено около 515 года до н. э. при Дарии. Проект осуществлялся за счет государства.

Повторив установленный Киром прецедент, Артаксеркс I (465–424 до н. э.) разрешил вернуться еще двум группам изгнанников, одной под предводительством Неемии, а другой – под руководством Ездры.

21-летний Неемия служил виночерпием при царском дворе и предположительно был евнухом. Он прибыл в Иерусалим около 444 года до н. э. специально для восстановления городских стен. Свою задачу он выполнил, несмотря на сопротивление со стороны соседей, таких как правитель Самарии Санаваллат [асс. sin-ubal-lit, «Син дает жизнь», предположительно потомок кого-то из тех, кого ассирийские цари переселили на место угнанных из Самарии. Это его дочь вышла замуж за внука первосвященника], аравийский вождь Гашму [вероятно, потомок аравийского племени, такого как тамуд (самуд в Коране), которого Саргон депортировал в Палестину], и даже местной еврейской знати.

Неемия правил своим народом при верховной власти персов с 444 по 432 год до н. э. Его государство было теократией, как и при Зоровавеле.

Еще до Неемии, согласно библейской традиции, с которой соглашаются все большее число ученых, Ездра, священник и книжник, вернулся в Иерусалим и с царского разрешения трудился над реформированием народной религии. Чистота веры для него была связана с чистотою крови. В своей расовой программе он доходил до того, что принуждал единоверцев разводиться с женами-чужеземками и объявлял их детей незаконнорожденными. В этом он превзошел Неемию, который довольствовался тем, что проклинал таких мужей, бил, рвал у них волосы и заклинал их Богом больше так не поступать. Однажды Неемия даже изгнал виновного мужа из страны.

При Зоровавеле и Неемии евреи пользовались привилегированной автономией. Но при них же древнееврейский язык перестал быть разговорным не только в стране изгнания, но и в Иудее. Его сменил арамейский. Еврейский сохранился в качестве священного языка. В официальной переписке евреи пользовались арамейским. После своей смерти еврейский язык оставил после себя богатое наследие слов, вошедших в большинство цивилизованных языков. Некоторые самые распространенные личные имена в английском языке, такие как Джон, Джозеф, Пол, Мэри, имеют еврейское происхождение.

Побуждая евреев возвращаться на свою прежнюю родину, персы в то же время использовали финикийские ресурсы для расширения своей империи. Сын Кира Камбис (529–522 до н. э.) вторгся в Египет при помощи финикийского флота и присоединил Египет до самой Нубии к Персидской империи. Для снабжения водой сухопутных войск, пересекавших пустыню между Палестиной и Египтом, у арабов наняли верблюдов. Камбис умер где-то в Сирии, возвращаясь из Египта.

Финикийские корабли также составляли ядро персидского флота во время нападения на Грецию под командованием Ксеркса (486–465 до н. э.). Финикийцы, очевидно, были рады возможности нанести удар по своим давним соперникам на море и предоставили персам 207 кораблей. Финикийские инженеры доказали свое превосходство, прорыв канал через Афонский перешеек, чтобы избежать штормов, огибая гору Афон. В морском сражении при Саламине (480 до н. э.) почти весь флот был уничтожен.

Соперничество с Элладой начал отец Ксеркса Дарий, армия которого потерпела поражение при Марафоне в 490 году до н. э. Для Дария греки были народом варваров и пиратов, источником постоянных бед для принадлежавшего ему побережья Малой Азии.

Уровень культуры, который представлял Дарий, разумеется, был не ниже, чем у современных ему греков. Он и его прямые преемники были последователями Заратустры, для которых жизнь была непрекращающейся борьбой между силами добра и света, воплощенными в Ахурамазде, и силами зла и тьмы, воплощенными в Ахримане. Этические заповеди зороастризма тогда уступали только иудаизму.

Для греков в истолковании их поэтов и историков война велась между свободой и восточным деспотизмом. Поля боя при Марафоне и Фермопилах вскоре были покрыты честью и славой; а те, кто сложил на них свою голову, были возведены в ранг национальных бессмертных героев. Для всего мира эпизод с борьбой между персами и греками стал первой фазой конфликта между Востоком и Западом, конфликта, который продолжили Александр Македонский, Помпей, Муавия, Саладин (Салах-ад-Дин) и так далее вплоть до Наполеона и Алленби.

При персах главным городом Сирии был Дамаск. В Финикии четырем городам – Араду, Библу, Сидону и Тиру – была предоставлена местная автономия и право управлять соответственно четырьмя миниатюрными государствами. В IV веке до н. э. эти финикийские города-государства объединились друг с другом, и официальные учреждения федерации разместились в построенном незадолго до того городе Триполи. Первоначально состоявший из трех разноименных отдельных поселений для представителей Тира, Сидона и Арада, город Триполи объединился в первый год правления Артаксеркса III (Ох, 359–338 до н. э.) и назывался Атар или как-то в этом роде – название встречается на местных монетах 189–188 гг. до н. э. Греки называли его Триполисом (араб. Атрабул, разг. Тарабул). В качестве места встречи общефиникийского собрания «тройной город» выполнял функцию финикийской столицы. На собрание ежегодно съезжалось около трехсот делегатов. На одном из собраний делегаты, возмущенные высокомерным обращением со стороны персидских официальных лиц, они решили разойтись. К середине IV века до н. э. финикийцы, видимо, почувствовали, что солнце Персии клонится к закату.

В 351 году до н. э. в сидонском квартале Триполи началось восстание против Артаксеркса и распространилось оттуда, охватив в конце концов все финикийское побережье. По обыкновению, его поддержал Египет. Центр восстания вскоре сместился в Сидон при царе Табните. Сидонцы вырубили деревья в царском парке, находившемся в городе или его окрестностях, подожгли запасы сена для персидской конницы, взяли наемников, триеры, оружие и провизию и приготовились к последующей борьбе.

Артаксеркс выступил из Вавилона с армией из 300 тысяч пеших воинов и 30 тысяч всадников. Пока он находился в пути, его сатрапов в Сирии и Киликии, пытавшихся подавить восстание, выдворили из Финикии. Девять ведущих финикийских городов изгнали персов и провозгласили независимость.

Услышав о наступлении Артаксеркса во главе мощного войска, Табнит пал духом, бежал и предал свой город надвигавшемуся врагу. Однако его подданные решили умереть свободными людьми. В час отчаяния они сожгли все корабли в гавани, чтобы кто-нибудь из горожан не соблазнился бежать, и заперлись в домах, пока бушующее пламя пожирало их самих и все их имущество. По имеющимся сведениям, погибло более 40 тысяч человек. Тех немногих, кто попал в плен, увели в Вавилон. От всего города, когда-то господствовавшего на Средиземном море, остались одни головешки, а ученый мир лишился всех его архивов. Уже второй раз Сидон исчезал с лица земли; в первый раз он погиб от руки Асархаддона в 677 году до н. э.

Остальные финикийские города, предостереженные трагической участью Сидона, капитулировали.

Мало что известно о том, как развивалась и менялась сирийская культура под влиянием персидского владычества; фактически вся история Сирии в этот период представляет собой одну из самых темных загадок за все существование этой страны. Наши источники ограничиваются несколькими монетами, разрозненными надписями, сочинениями древнееврейских и античных авторов. Источники на еврейском языке резко исчезают около 400 года до н. э. Мало что может предложить и археология. Тем не менее нет никаких сомнений, что сирийская цивилизация и дальше оставалась полностью семитской и синкретической с преобладающей нотой арамейско-финикийской культуры, как и в нововавилонскую эпоху.

Если история Ахикара была впервые написана в персидский период, ее можно было бы рассматривать как показательную для того типа литературы, которая формировалась в то время. Это литература мудрости. Затем мы имеем персидское влияние на иудаизм, которое, как ни странно, проявляется не раньше, чем во II веке до н. э. Оно принимает форму тенденции к дуализму, включая развитие фигуры персонального антагониста единого Бога. Эта дуалистическая концепция перенесена в Новый Завет, где приняла форму противопоставления принципа греха принципу праведности, тьмы – свету. Поступательную структуру ангельской иерархии у евреев и распространение веры в Страшный суд с посмертной наградой и наказанием также можно отнести к иранскому влиянию.

Идея Страшного суда, изложенная в Книге Еноха (41: 1), где поступки человека взвешиваются на весах, выдает персидские мотивы, хотя сам образ весов восходит к более древним вавилонским и египетским источникам. Представление Даниила о последнем дне (7: 9—12) не иранское. В еврейском и арамейском языках сохранились лишь немногие древнеперсидские заимствования. Слово paradise («рай») происходит из персидского через иврит и греческий [первоначально означало «сад» (Екк., 2: 5; Песн., 4: 13), затем приобрело значение «небесное обиталище блаженных» (Лк., 23: 43). Араб. firdaws происходит из арамейского].

Что касается архитектуры, то единственное, достойное упоминания, – это остатки дворца и храма, найденные в Телль-эд-Дувайре (Лахиш). Дворец можно однозначно датировать серединой V века до н. э. по фрагменту красной аттической посуды. Предположительно, здесь жили персы, дворец имел круглые водостоки, выложенные плиткой, и другие удобства. Статуи, найденные недавно в руинах дворца персидского чиновника в Сидоне (ранее 350 до н. э.), повторяют стиль статуй из столицы – Персеполя; однако многочисленные мраморные саркофаги антропоморфной формы, обнаруженные в Сидоне, указывают на то, что к IV веку до н. э. аттическая скульптура прочно укоренилась в этой стране.

В том же веке аттическая драхма стала денежным стандартом; в предыдущем столетии она уже имела широкое хождение. За эти два столетия греческая глиняная утварь нашла обширный рынок сбыта по всему Восточному Средиземноморью. В персидский период местное производство керамики явно переживало упадок, отчасти из-за наличия греческих изделий.

В целом можно сказать, что к V веку до н. э. ситуация изменилась и Греция, которая в VII веке до н. э. в культурной сфере заимствовала у Финикии, в свою очередь начала отдавать. В VI веке до н. э. сложилось некое равновесие между процессами отдачи и заимствования. В это время на сирийской земле появляются греческие торговые поселения. В дальнейшем их количество неуклонно возрастает. По крайней мере за век до завоевания Александра Македонского приморские города наводнили греческие купцы и ремесленники.

[ZHAN]

Замысел «освободить» греческие города в Малой Азии, находившиеся в руках у персов, а заодно и отплатить им за вторжения в Грецию Дария и Ксеркса, созрел еще у Филиппа Македонского, но осуществил их его более энергичный и знаменитый сын Александр. Филипп успел поставить Македонию во главе греческих государств, когда кинжал убийцы оборвал его жизнь.

Весной 334 года до н. э. двадцатилетний Александр во главе войска от 30 до 40 тысяч человек пересек Геллеспонт, пронесся по Малой Азии, тогда части Персидской империи, и, пройдя через Киликийские ворота и низины, встретил Дария III (336–330 до н. э.) с разношерстным воинством силой около 100 тысяч человек. По словам более позднего историка Востока [Иосиф Флавий. Иудейские древности. Кн. XI, гл. 8, § 3], все жители Азии были «того убеждения, что македоняне не решатся вступить в борьбу с персами вследствие многочисленности последних».

Однако в последовавшей битве при Иссе (333 до н. э.), в узком ущелье, где численное превосходство персов уравновешивалось тактическими уловками греков, в конце концов последние одержали победу. Дарий, наблюдавший за битвой со своей великолепной колесницы, запряженной четверкой лошадей в ряд, с остатками разгромленной армии отправился на восток, бросив лагерь и царский гарем, с которым македоняне обращались с рыцарской любезностью.

В ознаменование победы на этом месте был основан город Александретта (Искендерун), до сих пор носящий его имя. Отголоски этой решающей победы окружили имя греков новой славой, а сердца персов наполнили опасением, если не страхом.

Чтобы обеспечить себе контроль над морем и всеми коммуникациями, Александр не стал преследовать бежавшего врага, а двинулся на юг. Своего военачальника Пармениона с отрядом конницы он отправил вверх по долине Оронта, чтобы занять Дамаск – ставку персов в Сирии. Победа при Иссе положила к его ногам всю страну.
Сам Александр пошел вдоль берега.

Македонянам сдались Мараф, Арад, Библ, Сидон. Только Тир, город-царь финикийского побережья, бросивший вызов Салманасару, Синахерибу, Асархаддону и Навуходоносору, осмелился закрыть ворота перед захватчиком. Александр построил дамбу в полмили длиной и 200 футов шириной (800 м и 60 м) от материка до двухмильного острова. Несчастный город ждал помощи от своих северных собратьев; но вместо этого свои триеры они предоставили в распоряжение захватчику. Еще Тир ждал помощи от своего далекого отпрыска – Карфагена, куда тиряне услали своих стариков, женщин и детей. Но и тут их постигло разочарование.

После семи месяцев осады с моря и суши Александр принял капитуляцию Тира, повесил около двух тысяч его жителей и около тридцати тысяч продал в рабство. Так обычно поступали все победители. Свой триумф он отпраздновал играми, ритуалами и жертвоприношением в храме городского бога Мелькарта, которого он отождествил с Гераклом.

В сопротивлении Тира наступлению Александра история засвидетельствовала последний всплеск финикийского национального духа. Древняя традиция прервалась навсегда; былой дух уже никогда не возродился.

Еще во время осады Тира Александр получил от Дария предложение разделить империю: вся часть на запад от Евфрата отойдет Александру, к чему Дарий также готов был приложить деньги и руку своей дочери. Парменион советовал согласиться, прибавив, что, будь он Александром, он принял бы эти условия не раздумывая. «Я сделал бы так же, – возразил ему Александр, – будь я Парменионом».

Невзирая на участь Тира, Газа, некогда главный из пяти филистимских городов, оказала не менее героическое, но не столь продолжительное сопротивление. После двухмесячной осады ее гарнизон, в основном арабский, был разбит и истреблен; евнуха-главнокомандующего протащили вокруг городской стены, привязав к колеснице Александра. Жителей продали в рабство. Здесь, как и при Иссе, Александр получил легкое ранение.

В Газе македоняне захватили огромные запасы пряностей, ибо город был главным средиземноморским хранилищем для товаров из Аравии и прилегающих стран. Падение Газы забило еще один гвоздь в крышку гроба персидского владычества на Средиземном море.

Теперь путь в Египет был открыт. Его завоевание позволило бы окончательно нейтрализовать персидский флот.

Египтяне с готовностью сменили одного хозяина на другого. Пребывая в Египте, Александр нанес визит Амону (позднее его отождествили с Юпитером) в оазисе, который ныне называется Сива, в Ливийской пустыне, примерно в 200 милях (320 км) от египетской границы, и тамошние жрецы провозгласили его сыном этого бога. Также заложил основание города, который до сих пор носит его имя. Оба его действия оказались чреваты далекоидущими последствиями, намного превосходящими все, что мог предвидеть Александр.

Идея связи между божественностью и монархической властью вошла в греко-римскую мысль и в конечном счете утвердилась в ней. Концепция царской власти от бога – привычное понятие на Древнем Востоке – едва ли проявилась хоть где-то в Европе до эпохи Александра и его преемников.

Со временем Александрия стала центром эллинистической культуры, восточной наследницей Афин. В римский период она занимала второе место после Рима. В качестве вклада в историю основание этого морского порта на северо-западной оконечности дельты Нила представляло большую важность, чем простое завоевание Египта.

Весной 331 года до н. э. отважный завоеватель вернулся в Сирию (Келесирию), где пробыл достаточно долго, чтобы наказать самаритян за убийство своего помощника и вновь с блеском и пышностью провести игры и обряды в храме Тира. То, что по пути в Египет он посетил Иерусалим и лично принял его капитуляцию, сомнительно. Теперь же он выбрал дорогу, пролегавшую через Полую Сирию и долину Оронта до Евфрата у Тапсака. Неподалеку он приказал основать город; вероятно, достроил его уже военачальник Александра Селевк Никатор и назвал Никефорием [современная Эр-Ракка; Плиний. Кн. V, гл. 21 (кн. VI, гл. 30)].

Пройдя через Месопотамию на северо-восток, Александр перешел вброд Тигр выше места расположения Ниневии. На равнине между этим местом и Арбелой, что дальше на восток, была разбита последняя армия Ахеменидов, династии, которая произвела на свет Кира Великого и Дария Великого. Сам Дарий III бежал.

Следующей целью Александра был Вавилон, официальная столица государства, стены которого возвышались на 300 футов (90 м). Местные жрецы и персидские чиновники встретили прибывшего полководца венками и подарками. Македоняне взяли громадную добычу. Но и она померкла по сравнению с несметными богатствами, которые персидские владыки скопили в своей весенней резиденции в Сузах, куда затем направились захватчики. Оттуда поход продолжился зимой по высоким крутым горам до Персеполя. Захватчики лишили город его сокровищ и подожгли царский дворец, построенный Дарием. Так они отомстили за разрушенные Ксерксом греческие храмы в Афинах.

Весной 330 года до н. э. из долины Персеполя Александр во главе своих войск совершил стремительный бросок на север. Его целью была Экбатана (древняя столица Мидии, современный Хамадан), куда бежал Дарий. При приближении неприятеля двое заговорщиков закололи Дария в его собственном лагере. Тело его досталось Александру, который и отправил его в Персеполь для погребения с царскими почестями. Теперь Александр Македонский считал себя законным наследником последнего персидского государя.

И как будто всего этого ему было еще недостаточно, Александр двинулся на восток, совершил набег через Яксарт [современная Сырдарья, араб. Сейхун, искаженное Фисон из Быт., 2: 11], а затем устремился на юг через Кабул в Пенджаб, что на северо-западе Индии.

В ходе индийской кампании его уставшее войско и военачальники подняли ропот. Некоторые взбунтовались. Это был 326 год до н. э. Александр вернулся в Вавилон, где пил, пировал и планировал новые завоевания. В июне 323 года до н. э. он умер от лихорадки во дворце Навуходоносора, когда ему не исполнилось и тридцати трех лет, оставив исключительный пример физического мужества и выносливости, импульсивной энергии и пылкого воображения. Его именем стали называть героев разнообразных романтических циклов, украшенных всевозможными фантастическими преувеличениями. Даниил (8: 5, 21) ясно упоминает его, а в Коране (18: 82 и далее) он называется Искандер Зу-ль-Карнайн («двурогий») и, по-видимому, исполняет божественное предназначение.

Возможно, самый значительный вклад Александра в историю заключался в том, что он создал возможности для слияния греческих и восточных идей и институтов. Процесс культурного смешения начался еще до Александра, но его завоевания ускорили и облегчили его. Он сам показал пример слияния греческой и азиатской крови, женившись на бактрийской (Балх) княжне Роксане и двух дочерях персидских царей в Сузах. Он призвал своих военачальников и солдат последовать его примеру. По торжественным поводам Александр одевался на восточный манер.

«Ему начала нравиться персидская изнеженность и роскошь азийских царей» [Диодор. Кн. VII, гл. 8].

В отличие от Ксеркса он старался соединить Европу и Азию не досками, бревнами и не имеющими смысла связями, но узами законной любви, добропорядочного брака и общего потомства. Создав знаменательный прецедент в истории, Александр на пиру, где на берегу Тигра присутствовало девять тысяч македонцев и персов, молился о союзе сердец и общем благе. И до него пророки в своем воображении преодолевали границы государств и представляли себе картину, пусть даже несовершенную, братства людей; но это был первый великий государственный муж, который мечтал об обществе без границ между греками и варварами и, более того, стремился к его осуществлению. С тех пор эта возвышенная надежда, которую финикийский философ Зенон позже воплотил в своем «Государстве», больше уже не покидала сердца людей.

Еще одним способом реализации его обдуманной политики по сближению Востока и Запада было насаждение городов, которых, как мы читаем, он основал более семидесяти. Эти города служили сразу трем целям: в них поселялись оставившие армию воины, они образовывали цепочку военных постов вдоль линий сообщения, а также действовали как центры распространения эллинистического культурного влияния.

Александр, по-видимому, был способным учеником своего наставника Аристотеля, поскольку, как нам известно, он держал под подушкой рядом с кинжалом копию гомеровской Илиады с пометками Аристотеля. В письме из Азии к своему учителю он якобы писал так: «Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах» [Плутарх. Александр Македонский].

Греческий язык вскоре стал языком учености. Три века спустя, когда Христос передал свое послание и его перевели на греческий язык, оно стало доступно всему цивилизованному миру.

[ZHAN]

Наскоро созданная обширная Македонская империя распалась после смерти ее основателя. Его полководцы вступили в борьбу за ее лучшие части. Борьба их повлекла за собой кровопролитные и затяжные войны. Из хаоса поднялись четыре военачальника, встав во главе четырех государств: Птолемей в Египте, Селевк в Вавилонской сатрапии, Антигон в Малой Азии и Антипатр в Македонии. «Сломился большой рог, и на место его вышли четыре, обращенные на четыре ветра небесных» [Дан., 8: 8].

Из этих четверых самым дальновидным был Птолемей, но Селевк определенно был самым способным.

Селевк I (312–280 гг. до н. э.), прозванный Никатором (Победителем), впервые отличился в индийской кампании под командованием Александра. При разделе империи он не удержал Сирию-Палестину, которая шла вместе с Малой Азией.

В 312 году до н. э. Птолемей при помощи Селевка победил Антигона в Газе и присоединил Палестину к своим египетским владениям. Там она и оставалась более века с небольшими перерывами.

В том же году Селевк вернул себе потерянный Вавилон и, приняв участие в новой победе над Антигоном при Ипсе (в Великой Фригии, 301 до н. э.), овладел всей восточной частью Малой Азии, а также Сирией от Евфрата до Средиземного моря. Затем столицей Сирии стала Антиохия, которую он построил на Оронте и назвал в честь своего отца. Однако именно 312 год до н. э. считается годом возникновения сирийской монархии и началом эпохи Селевкидов [сирийцы и евреи называли ее греческой (эллинской); 1 Макк., 1: 10. Год начинался 1 октября, и даже сейчас этот календарь используется кое-где в Сирии]. Впервые появляются «цари Сирии».

Величайшим достижением Селевкидов было введение стандартного календаря для всего Ближнего Востока после его колонизации.

Тем временем Птолемей отодвинул границу своего царства до линии к северу от Арада и к югу от Эмесы. Эта линия существенно отодвинулась к югу от Бейрута и Дамаска около 250 года до н. э., а двадцать пять лет спустя снова сместилась к северу от Арада.

На востоке Селевк расширил границы своего сирийского государства, включив в него Персию до Окса на севере и Инда на юге. Сирийское царство тогда почти совпало с азиатской частью империи Александра. В то время оно было самым обширным и могущественным из всех, возникших на руинах владений Александра. Все еще неудовлетворенный, Селевк перешел Геллеспонт в конце 281 года до н. э., намереваясь присоединить к своим немалым владениям и Македонию, трон которой освободился после смерти другого полководца Александра Лисимаха. Там он и погиб от руки убийцы.

Продолжая политику эллинизации, намеченную Александром Великим, Селевк основал не менее шестнадцати городов, носивших имя его отца Антиоха, девять, названных в честь него самого, пять – в честь матери Лаодики и три – в честь его бактрийской жены Апамы.

Селевкия (современная Салукия), построенная для защиты устья Оронта и в качестве морского порта для Антиохии, была основана либо им самим, либо кем-то из его непосредственных преемников. В ней похоронили его тело, и там ему поклонялись как божеству. Затем город стал местом погребения его потомков.

Из Лаодикий, что на сирийском побережье, до сих пор процветает ставшая арабской Ладакия (Латакия), располагающая лучшей гаванью на побережье.

Апамея на Оронте (Афамия у арабских географов) в наши дни представляет собой небольшую деревушку Калаат-эль-Мудик («замок проливов»). Она превратилась в крупный центр сирийского царства, где размещались армия, военная казна и государственные конюшни, насчитывавшие 30 тысяч кобыл и 300 жеребцов. Она же служила местом разведения и дрессировки боевых слонов.

Из Антиохий самой важной, конечно, была столица.

Основанная Селевком I империя едва не погибла уже при его почти прямых наследниках. Во время правления его правнука Селевка II Каллиника (246–226 до н. э.) Птолемей Эвергет вторгся в Сирию, оккупировал Антиохию и дошел с войсками до Евфрата, не встретив сопротивления. Однако домашние тревоги заставили его вернуться назад, благодаря чему Селевк получил шанс вернуть потерянные провинции.

Тем временем парфяне воспользовались беспорядками в Сирийском царстве, чтобы сбросить его ярмо. Арсак (Аршак), царь Парфии [часть сатрапии юго-восточнее Каспийского моря. Парфяне происходили от скифов], одержал победу над Селевком в битве вскоре после 240 года до н. э., и это событие ознаменовало истинное рождение парфянской династии. Царь Пергама также не терял времени, желая прибрать к рукам большую часть Малой Азии.

Ко времени восшествия на престол Антиоха III (223–187 до н. э.) царство Селевкидов уже утратило большую часть своей территории и великолепия. Антиох решил исправить дело. Во главе своих войск он сначала двинулся на восток, дабы отвоевать иранскую территорию, и одержал успех. Его армия пересекла Гиндукуш, спустилась в долину Кабула, двинулась на юг и остановилась у ворот Индии. Уже второй раз эти далекие народы увидели перед собой македонское воинство.

По возвращении в Вавилон Антиох, как и Александр до него, обратил свой взгляд на Аравию. Спрос на ее пряности и другие тропические товары, а также важность ее промежуточного положения с точки зрения водных путей между западным и восточным краями империи были весомыми причинами для вторжения. Однако, проплыв со своим флотом от Тигра вдоль неприветливых аравийских берегов, Антиох убедился в тщетности любых намерений овладеть столь пустынным полуостровом. Поэтому он вернулся (204 до н. э.) в Селевкию на Тигре, столицу восточных сатрапий.

Затем Антиох обратился к своему южному противнику – Птолемею. Ранее, в 217 году до н. э., он предпринял попытку вернуть отрезанные части Сирии, но потерпел неудачу на поле боя у приграничного города Рафия, однако теперь, в 198 году до н. э., его старания увенчались успехом. В Панеаде [у истоков Иордана стоял храм, посвященный божеству, которого греки отождествили со своим богом Паном. Когда позднее там построили город, его назвали Панеада, Банияс у арабов, Кесария Филиппова в Евангелиях. Тетрарх Филипп перестроил или расширил ее и переименовал в Кесарию в честь Тиберия], где Антиох разгромил египетские войска, сирийская армия, как и в Рафии, применила слонов, свежее пополнение которых было доставлено из Индии. За двадцать лет непрекращающейся борьбы Антиох отвоевал почти все, что потеряли его отец и дед, и благодаря этому заслужил прозвище Великий.

В это время к его двору из Рима явилось посольство и предостерегло его от дальнейших посягательств на Египет. Это первый случай, когда мы слышим о каких-либо сообщениях между Римом и Антиохией, и он знаменует приход новой эры в международных отношениях Древнего мира.

Именно тогда Ганнибал искал убежища в Сирии и призывал Антиоха вторгнуться в Италию. Антиох пока не вполне осознавал мощь новоявленного колосса, смутно возвышавшегося на западе. Он рискнул нанести удар по Греции, куда пытались проникнуть римляне, но потерпел от них поражение при Фермопилах (191 до н. э.). В следующем году римляне снова разгромили его при Магнезии, в западной части Малой Азии, и в 188 году до н. э. он был вынужден уступить им все свои владения за пределами Тавра и заплатить тяжелую контрибуцию. Малая Азия с ее сухопутными торговыми путями и прямым доступом к греческой цивилизации была потеряна навсегда. В час величайшего триумфа с момента основания дому Селевка был нанесен страшный удар.

Позорный мир и непосильная дань ослабили Сирию, но не достаточно для того, чтобы вскоре к ней не возвратилась былая воинственность. Узнав, что Египет готовится к походу с целью вернуть себе Полую Сирию – яблоко раздора, – Антиох IV (175–164 до н. э.) первым ударил с суши и с моря, в 169 году до н. э. нанес египетской армии сокрушительное поражение у пограничной крепости под названием Пелузий и захватил самого царя Птолемея Филометора. Вскоре Нижний Египет полностью находился в руках Антиоха. Не покорилась только Александрия и впервые за время своего существования оказалась в осаде. Однако вскоре осада была снята под давлением Рима, которому Антиох все еще выплачивал оставшуюся контрибуцию. Сирийские захватчики покинули Египет и вернулись домой.

Хотя Риму удалось сдержать военные поползновения Антиоха, он никак не мог помешать его миссионерской деятельности в качестве поборника эллинизма. Завоеванием Египта царь удовлетворил одно из двух главных стремлений своей жизни, а второе заключалось в том, чтобы спаять свои владения в единую культурную общность. В этом Антиох следовал в русле традиционной политики династии Селевкидов, считавшей эллинизм общим знаменателем, на котором сходятся все ее подданные; но он зашел слишком далеко. Он даже провозгласил себя Явленным Богом (Теос Епифан) и в этом качестве ассоциировал себя с Зевсом Олимпийским.

Сирийские боги без ревности предоставили своим приверженцам свободно поклоняться царю; но вот с еврейским богом дело обстояло совсем иначе.

Иерусалимская аристократия, богатые и осовремененные евреи, до той поры реагировали на внешние стимулы тем, что принимали греческий язык и обычаи и теперь тоже были готовы к сотрудничеству. Они не возражали против того, чтобы называться антиохийцами. Греческое платье вошло в моду среди молодежи, открылся греческий гимнасий. Рассчитывая на их содействие, Антиох поощрял отождествление Яхве с Зевсом и установил в храме жертвенник греческого бога. Это и была та самая Даниилова «мерзость запустения» (11: 31). На обратном пути из Египта Антиох забрал из храма все тамошние сокровища. Позже он завладел богатствами и почти всех остальных сирийских святынь. Деньги требовались ему на удовлетворение своих многочисленных прихотей и капризов.

Хотя Зевс Олимпийский Антиоха и носил греческое имя, он был в равной мере как восточным Баалом, так и западным Зевсом. Он обладал полусемитскими атрибутами, ему поклонялись в квазисемитских храмах и изображали в полусемитских одеждах. Еврейские фундаменталисты и националисты, тем не менее, оказали решительное и единодушное сопротивление.

В Иудее [географический термин, который впервые использовал Ездра (5: 8 ) для обозначения провинции Персидской империи] в 168 году до н. э. вспыхнуло восстание под предводительством Иуды, сына скромного священника Маттафии из рода Хасмонеев. Впоследствии Иуда получил прозвище Маккавей. Поначалу восстание было направлено скорее против высшего класса эксплуататоров народных масс, а не против центрального правительства. Иуда со своими братьями организовал партизанские отряды, которые действовали в горах и уклонялись от стычек с царскими войсками.

Среди тех, кто выступил против Антиоха, были «благочестивые» (hasidim), которые не желали осквернять субботу кровопролитием, и потому с ними легко расправлялись. Это один из древнейших примеров мученичества за веру в письменной истории.

Стараниями братьев Маккавеев был захвачен Иерусалим, очищен храм и восстановлен порядок ежедневных жертвоприношений. В память об этом событии был учрежден праздник Ханука («освящение»), который с тех пор отмечается ежегодно.

Хотя вначале движение носило религиозный характер, затем оно переросло в национальное восстание с целью освобождения страны. Конфликты происходили не только с сирийскими силами, но и между националистически настроенными фундаменталистами, несгибаемыми приверженцами иудаизма, и сторонниками новой культуры, представителями эллинистической или реформистской партии. В обоих конфликтах победа оказалась на стороне Маккавеев.

Брат Иуды Симон в 141 году до н. э. был избран первосвященником и правителем. При Симоне Селевкид Деметрий II Никатор предоставил евреям независимость. Симон начал чеканить свои деньги. Иерусалим вступил в новую эру; документы датировались так: «Первого года при Симоне, великом первосвященнике, вожде и правителе Иудеев». Так родилось новое еврейское государство, просуществовавшее до прихода римлян и в течение еще восьмидесяти лет.

Одержавшие победу сторонники Маккавеев ориентировались на более узкий национализм, чем евреи древности. Они боролись и со своими собратьями, сторонниками эллинизма, и с неевреями.

Иоанн Гиркан I (135–105 до н. э.), сменивший своего отца Симона в качестве царя Иудеи, напал на самаритян, уступивших перед замыслом Антиоха, и разрушил их столицу вместе с храмом. Перед этим он заставил идумеев, которые к тому времени проникли в Южную Иудею, принять обрезание и иудаизм (ок. 126 до н. э.).

При первых Маккавеях еврейское государство было теократическим. Иоанн писал на своих монетах «Иоанн Первосвященник», но его сын Аристобул (105–103 до н. э.) принял титул царя или, по словам Иосифа Флавия, «возложил на свою голову диадему». Он и все последующие цари династии носили и греческие, и еврейские имена. После правления его преемника Александра Янная (103—76 до н. э.), при котором подконтрольная Маккавеям территория достигла своей максимальной величины, греческие надписи стали привычно появляться на местных монетах наряду с еврейскими.

Галилея, которую мы знаем по Евангелиям, была творением Аристобула. В течение долгого времени ее населяли инородцы и иноверцы, а на тот момент итуреи (общность аравийского происхождения, говорящая на арамейском языке). Галилеянам предложили выбор: изгнание или обрезание. Большинство предпочло обрезание. Таким образом, из людей, среди которых проповедовал Христос и из которых он выбрал своих апостолов, многие имели нееврейское происхождение и говорили на еврейском языке с акцентом. Считалось, что они стоят ниже старых евреев и не способны произвести из своей среды пророка.

Своей политикой Гиркан и его сын создали прецедент, которому затем следовали другие представители Хасмонеев в отношениях с завоеванными городами и народами, предлагая им выбор между обращением в иудаизм и истреблением.

[ZHAN]

Не только евреи напирали там, где прогибалось могущество Селевкидов, но и соседние арабские племена, особенно набатеи с южной окраины империи. На дальнем востоке Парфия, Бактрия и прилегающие земли вновь подняли голову в борьбе за независимость.

Около 130 года до н. э. в Эдессе появляется арабская династия, номинально зависимая от Парфии, большинство ее царей носили имя Абгар. Другому арабскому племени удается сделать своих шейхов правителями нового государства с центром в Эмесе, лишь номинально зависимым от Селевкидов. Третье местное государство итуреев прочно обосновалось в Полой Сирии со столицей в Халкиде.

Преемники Антиоха IV в целом оказались несостоятельными царями. Под их началом дом Селевкидов, который в течение нескольких поколений возвышался над миром как дом императоров Востока, постепенно утрачивал престиж, власть и достоинство. Целое столетие после Епифана являет собой мешанину восстаний, внутренних раздоров, династических распрей и постепенной потери территорий. Империя, которая когда-то простиралась от нижнего Средиземноморья и Эгейского моря до Туркестана и Индии, теперь превратилась в местное северосирийское государство.

Что касается аравийцев, то Набатея, около 312 года до н. э. изгнав остатки идумеев из района Петры, превратилась в значительную державу. Около 85 года до н. э. набатеи вырвали Келесирию из рук Селевкидов, и Дамаск отдался под их покровительство, дабы избежать худшей участи от рук итурейского династа. Тогда итуреи вторглись на побережье между Сидоном и Феупросопоном и опустошили окрестности Библа и Бейрута.

В то время и другие финикийские города вновь обретали местную свободу. Из городов на побережье между Финикией и Египтом лишь немногим, подобно Аскалону, удалось уцелеть, чтобы взращивать семена эллинской жизни. Остальные, подобно Газе, где когда-то цвела эллинская культура, стояли в запустении и руинах памятниками еврейской мести.

В период упадка Селевкиды потеряли все восточные провинции своей империи. К 130 году до н. э. парфяне включили в свою державу территории от Евфрата до Инда и от Окса до Индийского океана. На западе продвижение парфянских ратей остановили армянский царь Тигран (Дикран) и его тесть Митридат Великий Понтийский.

[Правильнее Митрадат, от перс. mithras («солнце»), вероятно, означает «солнцеданный». Понтийское царство на юго-восточном побережье Черного моря к северу от Армении когда-то было сатрапией в составе Персидской империи и завоевало независимость после ее падения. Его цари утверждали, что происходят от древнего персидского монарха.]

При Тигране Армянское царство достигло апогея своего могущества. Этот честолюбивый государь захватил Месопотамию, которую удерживали парфяне, а к 83 году до н. э. занял Северную Сирию и Киликию, которые все еще находились под властью Селевкидов и жители которых было родственны арамеям.

О двух сирийских правителях, называвших себя царями, Филиппе I Филадельфе и Антиохе X Евсебе, с тех пор мы больше ничего не слышим.

Тигран выстроил новый царский город Тигранакерт в верховьях Тигра и взял титул «царя царей». Измученные междоусобными раздорами и династическими распрями, сирийцы были не в состоянии сопротивляться. Даже греческие города с радостью встретили возможность снова пожить самой обычной жизнью. Все с облегчением согласились на нового властителя. Продвигаясь на юг, войска Тиграна достигли Акры, впоследствии Птолемаиды, которую он занял около 69 года до н. э. Таким образом, еврейское царство оказалось под угрозой. Палестину можно было использовать как плацдарм для захвата Египта, с которого Рим не спускал алчных глаз, особенно когда зашатался дом Птолемеев.

Пока Тигран расширял свои владения за счет парфян и сирийцев, его тесть и союзник Митридат создавал свою империю за счет Малой Азии и римлян. В конце концов римские легионы отплатили ему за все, так что ему пришлось бежать из страны. Он просил убежища у Тиграна, и тот отказался выдать тестя. Рим объявил войну, и Тигран был вынужден вывести свои гарнизоны из Сирии (69 до н. э.).

Затем Антиохию с окрестностями вновь оккупировал селевкидский правитель Антиох XIII Азиатский, и Рим признал его притязания. Однако его власть оспорил Филипп II. Эти двое были последними, кто носил царский венец Селевкидов.

Вскоре после этого Митридату удалось вернуть утраченный трон. На этот раз против него двинулся Помпей, занял Понт и обратил его в бегство. Таким образом римляне устранили с пути своего сильнейшего врага в Малой Азии.

Тогда Тигран запросил мира, отказываясь от всех претензий на Сирию и Малую Азию. Это был 64 год до н. э., знаменательный в истории Сирии. В следующем году была оккупирована Палестина. Помпей постановил, что Сирией будет править римский проконсул.

Старому порядку пришел конец; начался новый, римский.

[ZHAN]

Появлению эллинизма в Западной Азии предшествовали завоевания Александра; они же облегчили его проникновение, а политика Селевкидов помогла ему быстрее и прочнее укорениться. Результатом этого взаимопроникновения греческой и семитской культур стал синтез цивилизаций, известный под названием эллинизма и отличающийся от эллинской, то есть чисто греческой, цивилизации. Эллинизм, главный феномен эпохи Селевкидов, восторжествовал не только в Сирии, но и повсюду в Западной Азии и Египте.

Сжатый во времени между двумя семитскими слоями – нижним арамейским и верхним арабским – эллинизм просуществовал в Сирии тысячу лет вплоть до мусульманских завоеваний.

Рассадником этой эклектичной греческой культуры, которая распространялась в основном в негреческой среде, были основанные Александром и его преемниками города. Они тщательно выбирали места в стратегических пунктах, на главных точках пересечения и в речных долинах. В колониях царили греческий язык и греческое устройство. Только в них, это очевидно, могло сохраниться греческое население, которое, конечно же, растворилось бы в местном, будучи рассеянным по множеству разных локальных общин.

Колонисты состояли главным образом из греческих и македонских солдат и наемников, поселившихся в городах по царскому указу. Женились они в том числе и на местных уроженках. Постепенно в эти поселения стекались мирные жители, привлеченные денежными перспективами или вынужденные покинуть свои прежние дома по политическим или экономическим причинам. Со временем к колонистам прибавились потомки смешанных браков и местные жители, облаченные во внешние признаки эллинизма, а затем среди них появились купцы, художники, ученые и рабы.

Первое место среди центров распространения греческой культуры принадлежит столице Антиохии. Ее воздвигли около 300 года до н. э. на левом берегу Оронта, примерно в 20 милях (320 км) от моря, в красивой долине. При Селевкидах она стала главным политическим центром всей Азии. В качестве очага греческой культуры она уступала Александрии, Константинополю и, может быть, еще нескольким греческим колониям.

Затем шли Селевкия, Лаодикия и Апамея. В этих городах жили и трудились ряд риторов и философов последних двух веков дохристианской эры, но ни один, за исключением Посидония, не относится к мыслителям высшего ранга.

В то время как Селевкиды основывали греческие города к северу от Ливана, Птолемеи занимались тем же самым к югу от него. Однако македонские правители Египта не столь руководствовались миссионерскими порывами, как правители Сирии. Среди основанных ими городов были Филотерия на Галилейском море, названная в честь Филотеры, сестры Птолемея II Филадельфа. Пеллу, которая позднее вошла в Декаполь (Десятиградие), возможно, основал сам Александр. Ее назвали в честь столицы Македонии.

Другой эллинистический город Десятиградия, Герасу [современный Джараш, слово неопределенного древнесемитского происхождения], основал, вероятно, Антиох IV и назвал Антиохией-на-Хрисорроасе.

Некоторые другие города, например Аретуса (Ар-Растан, что на Оронте южнее Хамы) и Кир (Курус, севернее Алеппо), самими именами заявляют о своем македонском происхождении. Нередко местные деревни или крепости превращались в греко-македонские города.

Греческие города строились по заранее заданному плану, в них предусматривались театры, бани, гимнасии, форумы и другие заведения, в которых человек мог найти себе выражение как член общества. В них поддерживалось политическое устройство греческого города-государства с широкими возможностями для самореализации гражданина как неотъемлемой части общества. Всем этим новые города отличались от старых семитских, которые обычно возникали вокруг укрепления, источника или святыни, но расширялись без плана и не давали каналов, в которых мог бы выразиться демократический образ жизни.

В Сирии стало больше городов, чем когда-либо прежде.

И при Селевкидах, и при Птолемеях не только закладывались фундаменты новых городов, но и старые семитские города вновь заселялись и переименовывались. Акра стала Птолемаидой при Птолемее II Филадельфе (285–247 до н. э.). В честь того же царя имя Филадельфия получил Раббат-Аммон [современный Амман (столица Иордании), в котором сохранилось эхо старинного имени]. Бейт-Шеан (современный Бейсан) стал называться Скифополь [названный в память о скифах, чьи орды около 627 г. до н. э. опустошили Сирию до границ с Египтом (см.: Геродот. Кн. I, гл. 105; Иер., 6: 23). Позднее это поселение осталось единственным пережитком их вторжения]. На севере Берит стал Лаодикией во II веке до н. э., а Хама получила имя Епифания в честь Антиоха IV. Соседний Шайзар сменил название на Лариссу в честь города в Фессалии. У Эдессы был свой македонский тезка. Ее превращение в македонскую колонию Антиохия-на-Каллирое приписывают самому Александру. Ее перестроил Антиох IV и назвал Антиохией. Нисибис (ныне Насибин), через который пролегала дорога между Сирией и землями за Тигром, возвел, согласно надписи, Селевк Никатор. Во вновь заселенных городах местный элемент получил возможность сохранить свое место в большей степени, чем это обычно бывало в основанных с нуля. Навязанный жителям греческий или македонский город часто становился им родным.

Интересно отметить, что большинство городов, таким образом заселенные и переименованные, со временем избавились от своих греческих названий, а вместе с ними от тонкого эллинистического слоя, упрочив свой семитский характер и возвратив семитские имена, под которыми они и известны сегодня. Бероя сегодня – Халеб (Алеппо); Халкида в Келесирии – это Анджар (сокращенное Айн-ад-Джарр), а Елевферополь – это Бейт-Джибрин (Джибриль). Единственное исключение – Триполи. Сихем, перестроенный императором Титом и названный Неаполем («новый город»), сегодня зовется Наблус. Точно так же большинство местностей, гор и рек, получивших греческие названия, теперь известны под своими семитскими именами.

Однако в них сохранились многие художественные, архитектурные и другие культурные элементы, привнесенные греческими и македонскими переселенцами. Эти элементы особенно проявились в римский период. Разрушение эллинистического царства никоим образом не повлекло за собой уничтожения его эллинистической культуры. Арка и свод были известны и раньше, но коринфская капитель неуклонно распространялась. Театры и гимнасии, построенные династией Иродов при римлянах, возводились в эллинистических традициях. Фактически подавляющее большинство остатков эллинизма в Сирии относится к римскому периоду.

Разные части Сирии по-разному реагировали на стимулы со стороны Греции.

На севере не только городские, но и другие топонимы пришли из метрополии. Местные божества тоже были отождествлены с греческими богами и получили новые имена. Баал стал Зевсом. Индоевропейские легенды и мифы пустили корни на новой почве. В 4 милях (6,5 км) к югу от Антиохии располагался ее увеселительный сад Дафна, где одноименная нимфа, преследуемая влюбленным в нее Аполлоном, превратилась в лавровое дерево. Оригинал этого события произошел в Фессалии. В святилище Аполлона в Дафне, стоявшем посреди лавровой рощи с обильными водоемами и наделенным статусом убежища, антиохийцы и паломники стекались со всей Сирии, превращая его в центр распутства. В целом Северная Сирия уподобилась «новой Македонии», где чужеродный греческий элемент чувствовал себя как дома.

Дальше пошли финикийские города. Надо иметь в виду, что контакты с греческим миром они завязали еще в XI веке до н. э., если не раньше. Тот факт, что к этому времени они утратили свой националистический дух, только облегчил греко-сирийский синтез. Тир, Сидон, Арад, Лаодикия-Берит (как иногда называли Бейрут) и Мараф без колебаний стали чеканить монету с греческими надписями рядом с финикийскими. Эллинизм, укоренившийся в финикийской Сирии, оказался более прочным и плодовитым, нежели эллинизм в арамейской Сирии. В то время образованный финикиец в греческих городах, должно быть, чувствовал себя почти как дома, а грек, вероятно, ощущал то же самое в финикийских портах.

В Сидоне и Тире, как и в Антиохии и Лаодикии активно культивировались греческая философия и литература. Ряд выдающихся греческих авторов последних двух веков до н. э. были уроженцами этих двух финикийских городов. Один из них, Зенон Сидонский, был учителем своего тезки Зенона Китийского с Кипра (333–261 до н. э.), основателя философской школы стоиков, величайшего достижения той эпохи. Сам Китий был финикийской колонией, и его выдающийся сын для своих современников был финикийцем. Зенон отправился в Афины и стал учить на Расписной стое (stoa poikile) в 302 году до н. э. Он был другом Антигона, царя Македонии и внука одного из полководцев Александра, но держался в стороне от политики. После смерти он удостоился особых почестей в Афинах, и соответствующий декрет оканчивался такими словами: «Его жизнь была примером для всех, ибо он следовал собственному учению».

Зенону посвящена такая посмертная эпиграмма:

Из финикиян ты был, что нужды? Оттуда же родом
Кадм, открывший для нас таинство писчих страниц.

[Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. VII, § 30.]

[ZHAN]

Другим финикийцем и главой философской школы в Афинах был Диодор Перипатетик из Тира, который еще жил в 110 году до н. э. Его упоминал Цицерон. Одна из его этических максим заключалась в том, что величайшее благо состоит в сочетании добродетели с отсутствием боли – данная формула предполагает попытку примирения стоической и эпикурейской точек зрения.


Еще более знаменит такой сирийский эклектик, как Антиох из Аскалона, пытавшийся объединить взгляды платоников и стоиков. Помимо своей сирийской академии, Антиох основал академию в Александрии и еще одну в Афинах. Цицерон шесть месяцев посещал его афинскую академию и отзывается об Антиохе с привязанностью и уважением. По словам Плутарха, это был «человек глубокомысленный и очень красноречивый». Говоря об Аскалоне, Страбон упоминает, что это родина Антиоха, как отличия города.

Греческий язык и культура, естественно, приобрели особый ореол, поскольку были связаны с народом-завоевателем. Абсолютное превосходство греческой литературы и цивилизации признавалось бесспорным с обеих сторон.

Факт остается фактом: эллинистический Восток – всего лишь искусственное творение. В его среде культы Баала и Яхве сохранили свои старые традиции. Более того, местные культы в эллинистической форме были приняты Селевкидами, которые в большинстве своем оказывали почести местным богам.

В поисках места для порта Селевк I принес жертву Зевсу горы Касий, местному богу грома и молнии, который послал орла и показал царю подходящее место. Жена Селевка восстановила храм Атаргатис в Бамбике-Иераполе, где продолжал процветать культ семитской богини. Мистерии Библа стали ассоциироваться с Афродитой и Адонисом, но это свидетельствует не столько об эллинизации Востока, сколько об овосточивании эллинского мира.

Повсюду сохранился арамейский язык как родная речь народов, в корне остававшихся семитскими по образу жизни. Уже в III столетии н. э. в Пальмире говорили на арамейском наряду с греческим в качестве официального языка; в Дура-Европос также писали и говорили и по-арамейски, и по-гречески.

Греческие колонисты постепенно оказались под большим влиянием семитского образа жизни, нежели местные жители – греческого. Несколько из поздних царей-Селевкидов получили арамейские прозвища. Александр I (150–146 до н. э.) звался Балас, а Александр II (128–122 до н. э.), не принадлежавший к Селевкидам, – Забина.

В арамейской Сирии и еврейской Палестине местная культура в целом не сдала своих позиций; она давала больше, чем получала.

Образованные сирийцы, несомненно, изучали греческий язык и писали на нем. Но нет никаких оснований думать, что они говорили на нем у себя дома, за исключением тех, кто вырос в греческих колониях. Можно предположить, что население колонизированных городов было двуязычным. В деревнях, разумеется, полностью сохранились и прежний язык, и свои обычаи и образ жизни. Большинство людей были греками не более, чем современные сирийцы – французами.

Что сделал эллинизм, так это своим появлением разрушил чисто семитскую политическую и интеллектуальную структуру и открыл двери для последующего римского влияния. И чтобы повторная интеграция стала возможной, должна была пройти тысяча лет.

От арамейской литературы периода сирийских Селевкидов не осталось никаких следов. Не обнаружено даже арамейских надписей этого времени. Пред музами Эллады местная литературная деятельность практически сошла на нет с сознанием собственной неполноценности. Однако нет никаких сомнений в том, что многие авторы того времени, носившие греческие имена и писавшие на греческом языке, происходили из Сирии. В первые десятилетия XX века на французском языке вышло несколько диссертаций и других работ под французскими именами ливанских авторов, в которых почти невозможно признать арабов. Также с уверенностью можно предположить, что некоторые произведения на арамейском языке все же были написаны, но не дошли до наших дней. Часть еврейских сочинений постигла бы та же участь, если бы им не посчастливилось найти греческих переводчиков и не попасть в число апокрифов.

Один из наших главных источников знаний об этой эпохе – Первая книга Маккавейская – написана между 105 и 63 годами до н. э. и переведена на греческий с еврейского оригинала. В псевдоэпиграфической Книге Еноха, изначально написанной на еврейском или арамейском языке примерно в то же время, но сохранившейся полностью только на эфиопском, бессмертие, дотоле оставленное исключительно для праведников, распространяется на всех людей, этой идеей также сопутствуют концепции награды и наказания. В этой книге мы имеем, пожалуй, выражение величайшей мысли того времени. Одна из проблем, которая занимала Еноха, проблема преуспевания неправедных, всерьез волновала умы и евреев, и греков.

Два еврейских произведения эпохи Селевкидов вошли в библейский канон: Книга Екклесиаста, составленная около 200 года до н. э. каким-то эллинизированным иудеем-аристократом, и Книга Даниила, написанная во II веке до н. э. Из двух книг Екклесиаст имеет гораздо больше сходств с греческой мыслью.

Ни одна часть империи Селевкидов не стала истинным средоточием художественной, литературной или научной творческой жизни. Их цари никогда не относились к щедрым покровителям науки; как и Птолемеи, за исключением Птолемея I, основателя всемирно известной библиотеки и Александрийского мусейона. Библиотеки создавались в столицах, была своя библиотека и в Антиохии. Учитывая усовершенствование средств коммуникации, распространение общей цивилизации и общего языка, наука добилась бы большего, если бы пользовалась покровительством царей.

Единственное имя, достойное упоминания в разговоре о восточных провинциях, – это имя Селевка из Селевкии на Тигре, халдея, который жил примерно во II веке до н. э. и утверждал, что Солнце является центром Вселенной. В этом он повторил гипотезу Аристарха Самосского и пытался найти ей доказательства. Селевк выдвинул научно правильные представления о связи между приливами и отливами и Луной, на которые ссылается сириец Посидоний.

Эллинистическая Сирия произвела на свет несколько историков-географов, астрономов, скромное число поэтов, ни одного из которых нельзя причислить к поэтам первой величины, и примечательное число философов, в основном стоической школы. Почти все они жили во второй и первой половине I века до н. э.

Стоицизм с самого начала установил тесную связь с семитской концепцией жизни и на протяжении всего своего существования оставался близким по духу семитизированным грекам, а также эллинизированным семитам. Делая упор на братстве и универсальности, добродетели и нравственном образе жизни, а также с равнодушием относясь ко всему, связанному с телом – силе и слабости, здоровью и болезни, богатству и бедности, – эта философия в каком-то смысле предшествовала христианству.

Среди сирийских писателей выделяется фигура Посидония из Апамеи, философа-стоика, историка и естествоиспытателя, чей наиболее значительный труд был продолжением истории Полибия, которое служило источником для Ливия, Страбона, Плутарха и других авторов и таким образом внесло свой вклад в важную задачу по образованию ранних римлян и подготовила сцену к блестящей эпохе Августов.

Посидоний родился около 135 года до н. э., учился в Афинах и, совершив путешествие по Италии, Галлии, Испании и Сицилии, обосновался на Родосе, возглавив там школу стоиков, где и скончался в 51 году до н. э. Его слава была такова, что Помпей по возвращении из Сирии специально сделал остановку на Родосе, чтобы побывать у него на лекциях. Придя в дом философа, великий римский полководец запретил своему ликтору стучать в дверь, согласно обычаю, и дополнительно выразил свое почтение тем, «склонил фаски перед порогом мудреца» [Цицерон. Тускуланские беседы. Кн. II, гл. 25; Плиний. Кн. VII, гл. 30]. Цицерон говорит, что он тоже посещал лекции Посидония. Это был последний великий мыслитель, которого произвел эллинизм, не затронутый Римом. Нижеследующие отрывки из его сочинений иллюстрируют жизнь высшего класса в сирийских городах и описывают некоторые плоды местной природы:

«Жители этих городов, изобилием пастбищ избавленные от нехватки необходимого, собирались большими компаниями на непрерывные пиры, в гимнасиях устраивали бани, умащались дорогими маслами и благовониями; в „грамматейонах“ – так они называли помещения для общественных трапез – они жили, как у себя дома, проводили там почти весь день, набивая утробу яствами и винами, а иное и унося с собой; слух свой они непрерывно услаждали громким звоном черепаховых лир, и эхом откликались им соседние города [Афиней. Пир мудрецов].

Аравия и Сирия производят персеево дерево и бистакий. У бистакия плоды растут гроздьями, продолговатые, пепельного цвета, как капли смолы, накапавшие друг на друга; внутри они зеленоватые, и хоть не такие сочные, как круглые семена сосновых шишек, зато более душистые».

Греко-сирийская поэзия, хотя и не слишком оригинальна, все же отличается многогранностью, пониманием природной красоты, богатством образов и колорита и острым чувством абсурда. Многие поэты владели искусством импровизации и сочинения эпиграмм. Антипатр Сидонский, прежде Тирский, жизнь которого приходится на начало I века до н. э., писал эпиграммы главным образом для посвящений и эпитафий. В нижеследующей назидательной эпиграмме он вспоминает о том, как жил в финикийском портовом городе:

Самое время отплыть кораблю, бороздящему море.
Ведь не волнует его воды мятущая зыбь.
Ласточка лепит уже под кровлями круглые гнезда,
И на лугах молодых нежно смеются цветы.
А потому, моряки, свернуть пока бы канаты
И выбирать якоря, вросшие в гаваней дно.
Тканные славно поднять паруса. Это повелеваю
Вам я, Приап, Вакха сын, в этом стоящий порту [Антипатр Сидонский. Весенняя песня].

Что касается мировоззрения, то Антипатр был эпикурейцем:

Скорую смерть предвещают астрологи мне, и, пожалуй,
Правы они; но о том я не печалюсь, Селевк [имеется в виду астроном Селевк, халдей, который также занимался астрологией].
Всем ведь одна нам дорога в Аид. Если раньше уйду я,
Что же? Миноса [критский царь и законодатель, который после смерти стал одним из судей в мрачном царстве Аида] зато буду скорей лицезреть.
Станем же пить! Говорят, что вино – словно конь для дорожных;
А ведь дорогу в Аид пешим придется пройти [Антипатр Сидонский – Селевку].

Другим философом-эпикурейцем и поэтом-эпиграмматистом был Филодем, родившийся в начале I века до н. э. в Гадаре, македонской колонии, среди полукочевников Трансиордании, на высоком мысе, глядящем на ущелье реки Иеромакс (Ярмук) и южную оконечность Галилейского моря. Филодем поселился в Риме во времена Цицерона, который не жалеет ему похвал. Большинство сохранившихся эпиграмм написаны легко и посвящены любовной тематике, что соответствует отзыву Цицерона о вольности его тем и красоте манеры изложения. Вот пример его эпиграммы:

Прежде любил я Демо, из Пафоса родом, – не диво!
После – другую Демо с Самоса, – диво ль и то?
Третья Демо наксиянка была, – уж это не шутка;
Край Арголиды родным был для четвертой Демо.
Сами уж Мойры, должно быть, назвали меня Филодемом [ «любящий людей»],
Коль постоянно к Демо страсть в моем сердце горит [Филодем из Гадары. Имя – предзнаменование].

Самым интересным поэтом непоэтической эпохи был, пожалуй, Мелеагр из Гадары (Умм-Кайс). Мелеагр по национальности был сирийцем и дома, вероятно, говорил по-арамейски и владел финикийским и греческим. Подобно большинству сирийских авторов того времени, он искал счастья за пределами родного города. В возрасте двадцати лет (ок. 110 до н. э.) он перебрался в Тир, о жизни которого мы можем судить по его эпиграммам. Жизнь в городе, по всей видимости, полнилась чувственными усладами. Певцы и арфисты пользовались популярностью, попойки были привычным занятием. Женщины высшего сословия жили в уединении, за ними можно было приударить только на улице. Позже Мелеагр переселился на остров Кос, где составил «Венок» – антологию избранных стихотворений более ранних авторов, сравнивая каждого из них с каким-либо прекрасным цветком или изящным деревом. В другом стихотворении он поразительно ярко описывает венок из семи юношей, с которыми был знаком в Тире, и уподобляет их лилии, левкою, розе, виноградной лозе, златокудрому крокусу, благовонному тимьяну и зеленой ветке маслины. Такой венок преподнес Эрот Афродите. Ниже приведены две погребальные эпиграммы Мелеагра:

Тир, окруженный водою, кормильцем мне был, а Гадара,
Аттика Сирии, – край, где появился на свет
Я, Мелеагр, порожденный Евкратом; Хариты Мениппа.

[Менипп – сатирик, также из Гадары, живший около 280 г. до н. э. Бывший раб, приверженец философии киников, саркастически высмеивал безумства людей, особенно философов. Его сатирами широко пользовался Лукиан. Мениппа называют отцом нескольких сатирических жанров. Его художественная проза со стихотворными вкраплениями напоминает «Макамы» аль-Харири.]

Были на поприще Муз первые спутницы мне.
Если сириец я, что же? Одна ведь у всех нас отчизна —
Мир, и Хаосом одним смертные мы рождены [Автоэпитафия].

Путник, спокойно иди. Средь душ благочестно умерших
Сном неизбежным для всех старый здесь спит Мелеагр.
Он, сын Евкратов, который со сладостно-слезным Эротом
Муз и веселых Харит соединил с юных лет,
Вскормлен божественным Тиром и почвой священной Гадары,
Край же, меропам родной, Кос его старость призрел.
Если сириец ты, молви «салам»; коль рожден финикийцем,
«Нэдиос» [.то финикийское слово, означающее «приветствую», похоже на форму первого лица множественного числа несовершенного вида глагола yadhah («благодарить») с греческим суффиксом] произнеси, «хайре» скажи, если грек [Автоэпитафия].

[ZHAN]

Политические институты царства Селевкидов представляли собой странный гибрид греко-македонских и сиро-персидских элементов, среди которых преобладали вторые.

Во главе государства стоял царь, обладающий абсолютной властью. Фактически он и был государством. Вся власть исходила от него. Он назначал и увольнял чиновников по своему усмотрению. Его правление было личным и династическим, в основе его лежало право завоевания и наследования. Его окружал божественный ореол, наследие Александра и восточных монархов. Божественное происхождение основателя династии было провозглашено оракулом еще в начале и признавалось всеми. При его преемниках оно вошло в официальное именование царя. Коренные негреческие жители придерживались той позиции, которую лучше всего описывает выражение «пассивное согласие».

Во дворце с его ало-золотым декором, прислугой и евнухами в ярких одеждах обстановка скорее была восточной, нежели западной. По официальным поводам монарх надевал венец, символ своей самодержавной власти. На монетах мы встречаем изображение венка в виде узкого золотого обруча. Перстень с печаткой также служил знаком принадлежности к царскому дому. Перстень Селевка украшал гравированный якорь, почему именно якорь, до сих пор неизвестно, якорь же изображен и на монетах Селевкидов. Цари по традиции одевались на прежний македонский манер, разве что одеяние их было пышно расшито и окрашено в пурпур. Пурпурный цвет в одежде был связан с членами царского семейства и высшим духовенством.

Устраивались по-царски роскошные пиры. Великолепия добавляли золотая и серебряная утварь, отборные вина, струнные инструменты и благоухания мирры и других восточных ароматов.

Посидоний оставил нам картины блестящих приемов, которые устраивал Антиох VII Сидет, прозванный так по названию города Сиде в Памфилии, где он вырос (137–128 до н. э.), по случаю игр в пригороде Дафны. Хозяин пира разрешал каждому гостю увезти домой целую тележку неразделанного мяса морских и сухопутных животных, не считая медовых пирогов, и венков из смирны и ладана, и золотых лент «длиною в человеческий рост».

Антиох VIII Грип («крючконосый», 125—96 до н. э.) в таких случаях одаривал гостей живыми гусями, зайцами и газелями, а также золотыми венками, серебряными сосудами, рабами, лошадьми и верблюдами. «Причем каждый должен был взойти на верблюда и осушить кубок, после чего он принимал верблюда вместе с груженным на него добром и рабом-наездником».

Помимо пиров, цари развлекались охотой и верховой ездой.

Вокруг царя собирался двор. При дворе, разумеется, говорили по-гречески. Маловероятно, чтобы государи из династии Селевкидов владели языками своих подданных. Некоторые юноши царского рода стремились получить образование в Афинах или Риме.

Высочайшая придворная должность звалась «ведающий делами» и соответствовала должности визиря у персов. Также в официальную иерархию входили начальник царской канцелярии, министр финансов, секретарь по финансам, квартирмейстер и главный врач.

Провинциями управляли сатрапы, начальники округов, секретари и налоговые инспекторы. Особенной любовью пользовалась финансовая служба.

Македонская знать, оторванная от родины и прореженная новой аристократией из чиновников, возвышенных царской милостью, находилась не в том положении, чтобы ставить преграды самодержавной власти. Женщины во дворце порой затевали ссоры и вели интриги ради влияния. Селевкиды и Птолемеи, возможно, за исключением первого поколения преемников Александра, придерживались моногамии, но держали любовниц. Антиох IV наделил свою фаворитку царской властью над Тарсом и еще одним городом в Киликии, что вызвало ненависть у местных жителей. Члены обеих династий женились на сестрах по обычаю фараонов и персидских царей. Члены царских семейств и сановники государства владели множеством рабов. Везде эллинистическое общество было бедно на механизмы и богато на рабов.

И армия, и флот принадлежали царю. Армия Селевкидов обладала большим влиянием в государственных делах. Селевк I счел целесообразным заручиться ее согласием, когда устраивал странный брак своего сына и наследника Антиоха I с его мачехой и назначил его править несколькими провинциями. На ранних этапах своего существования армия состояла из всех проживавших в царстве македонцев и греков и служила главным средством достижения власти. Военная ставка находилась в Апамее, а в Антиохии размещался лагерь для царской гвардии.

В битве при Рафии 217 года до н. э. армия Антиоха III включала в себя 20 тысяч переселенцев из Европы при поддержке 10 тысяч отборных воинов разных национальностей, 10 тысяч арабов и членов других племен, а также некоторое число наемников, итого 62 тысячи пеших воинов и 6 тысяч всадников.

Конница занимала более высокое положение и лучше оплачивалась, чем пехота.

Ядро армии составляла фаланга. Главным образом она набиралась из греческих и македонских переселенцев, численность ее варьировалась в разное время. В битве при Магнезии в 190 году до н. э. она насчитывала 16 тысяч человек. Фалангиты были вооружены мечами и огромными копьями длиной 21 фут (6,4 м), а также шлемами и щитами. Национальным оружием греков и македонян было копье, а не меч, так осталось и при Селевкидах. Что касается метательного оружия, то войско включало лучников, пращников и метателей дротиков, набиравшихся из негреческого населения.

Артиллерия царей эпохи эллинизма, в том числе катапульты, открыла новую главу в истории искусства осадной войны и вызвала соответствующие усовершенствования в искусстве возведения фортификаций.

В битве при Рафии принимали участие две тысячи персидских и курдских лучников и пращников. При Магнезии сражался эскадрон примерно в тысячу мидийских всадников и царский эскадрон в тысячу конных воинов, в основном сирийцев. Перед кавалерией выступали арабские лучники на дромадерах, вооруженные также тонкими мечами длиной в четыре локтя, чтобы иметь возможность поражать врага с такой большой высоты.

Верблюды и лошади как боевые животные были известны в Западной Азии уже на протяжении многих веков, но при Селевкидах к ним прибавились слоны. Это животное стало эмблемой Селевкидов, о чем свидетельствуют монеты. На базе в Апамее слонов, очевидно, дрессировали индийцы. Только сирийские цари могли доставить слонов в Индию. Египетские цари пользовались африканскими.

В 273 году до н. э. правитель Бактрии послал Антиоху III двадцать слонов, который использовал их в войне с Египтом. При Магнезии и Рафии на поле боя столкнулись индийские и африканские слоны, и индийские победили, однако в обоих случаях числом они превосходили африканских, поэтому нельзя обоснованно говорить об их большей эффективности. При Рафии Антиох выставил 102 слона. В битве при Ипсе (301 до н. э.) Селевк I вывел на поле 480, и это в большой степени и позволило ему одержать победу, которая принесла ему азиатскую провинцию. Всего в армии Селевкидов было около 500 слонов.

В боевом порядке погонщик-индиец ехал на шее слона, на спине которого находилась деревянная башня с четырьмя воинами. Вид этих боевых машин, должно быть, внушал такой страх, что еврейскому автору, рассказавшему об их участии в одном из сражений Маккавеев, почудилось, будто на спинах у них крепкие башни, в каждой из которых помещалось по тридцать два сильных мужа. Тот же очевидец утверждает, что «слонам показывали кровь винограда и тутовых ягод, чтобы возбудить их к битве» [1 Макк., 6: 34].

На поле боя слоновьим корпусом командовал особый офицер. Он применял их не только против неприятельских слонов, как при Рафии, но и в качестве прикрытия от конницы, как при Ипсе. Очевидно, у Селевкидов это и было основным назначением слоновьих войск. Они также использовались для прорыва укрепленных позиций. В этом отношении слон, можно сказать, был античным танком. Атакуя пехоту, слоны представляли смертельную опасность для воинов, столкнувшихся с ними впервые, но в столкновении с опытными войсками их эффективность была не так велика.

В 163 году до н. э., узнав, что в Сирии много боевых слонов, римляне отправили послов специально для их истребления. Избиение этих ручных и редких животных настолько разъярило одного уроженца Лаодикеи, что он зарезал главу этого посольства, когда тот умащался в гимнасии этого города. Вскоре после этого один из Селевкидов завладел слонами Птолемея, которых тот проиграл своему сопернику. Это последнее, что мы слышим о боевых слонах. Время между смертью Александра и этим событием – единственный период в истории, когда эти животные играли важную роль в войнах на Западе.

Та же самая римская миссия, которая уничтожила боевых слонов, обвинялась в сожжении селевкидского флота, который насчитывал больше кораблей, нежели разрешалось Антиоху III по мирному договору. Хотя флот не сыграл решающей роли ни в одном из сражений, о которых у нас имеются данные, все же он должен был представлять достаточную угрозу, чтобы римляне потребовали включить в договор пункт, ограничивающий его численность и сферу деятельности азиатскими водами. Очевидно, небольшая его часть стояла в Персидском заливе. В целом функция флота заключалась в том, чтобы содействовать армии и защищать военные транспорты. Нет никаких сомнений, что главным образом это были финикийские моряки.

Единицей флота была квинквирема, которая к тому времени пришла на смену не такой мощной триреме и, вероятно, была сконструирована в Финикии или на Кипре незадолго до времен Александра. На квинквиреме весла располагались в один ряд с пятью гребцами на весло. Палуба находилась над ними. Корабль перевозил войска, которых во II веке до н. э. защищали размещенные на палубе легкие деревянные башни. Сам корабль можно было использовать для тарана, в чем преуспели финикийцы.

Единство империи Селевкидов выражалось и в единообразии ее военной организации и администрации провинций, унаследованной в значительной мере от персов. О местном управлении провинциями известно немного, но очевидно, что новоприбывшие сохранили прежний чиновничий аппарат. Административно-территориальные единицы оставили свое персидское название – сатрапия.

Аппиан, утверждавший, что при Селевке I в империи целых семьдесят две сатрапии, должно быть, перепутал некоторые части сатрапий с самими сатрапиями. По словам Посидония, в Сирии было восемь сатрапий: четыре на густонаселенном севере – в Селевкиде – и четыре на юге – в Келесирии. Северные провинции группировались вокруг четырех городов-колоний: Антиохии, Селевкии, Апамеи и Лаодикии. Видимо, Дамаск и Ливан вместе с Финикией образовывали первую южносирийскую сатрапию; Самария и Галилея вместе с побережьем – вторую; остальные две составляли Трансиордания и Идумея. Как отмечалось выше, Иудея большую часть времени была жреческим государством-данником при верховной власти Селевкидов.

В административных целях сатрапии делились на округа, вверенные сатрапам более низкого ранга. Точно установить схему этого деления затруднительно, и, вероятно, время от времени оно менялось. Царский монетный двор, разумеется, находился в Антиохии, но, однако, свои монетные дворы имелись и в провинциях, например в Тире, Сидоне, Араде и других важных городах.

Греко-македонские колонии в целом были организованы в соответствии со старыми эллинскими понятиями о самоуправлении города-государства. Эллинизированные города также образовывали такие полисы. Они должны были платить налоги и подчиняться периодически выходившим царским указам, однако им разрешалось самостоятельно решать свои внутренние вопросы. Некоторые даже получили привилегию контролировать соседние территории. Жители Антиохии участвовали в голосованиях как члены эллинской общины и, возможно, даже имели право голоса в военном собрании.

Архитектурной особенностью эллинистического города были прямые улицы, пересекающиеся под прямым углом, которые разрезали его на кварталы, из-за чего с высоты он походил на шахматную доску. В общем он напоминал греческий город с общественной площадью (агорой) примерно в центре, на которую выходили храмы. Агора в Дура-Европос имела площадь 28 079 квадратных ярдов (2,3 га). Улицы там имели в ширину от 18 до 24 футов (от 5,5 до 7,3 м), а ширина главной улицы составляла 36 футов (11 м). К сожалению, кроме Дура-Европос, ни один город Селевкидов до сих пор полностью не раскопан. «Этнические» города, напротив, отличались и по внешнему виду, и по своему управлению, и в них коренное население продолжало жить по своим обычаям.

Местное крестьянство проживало в деревнях, сохранявших свой статус и образ жизни независимо от всяких династических пертурбаций. Они возделывали в основном царскую или помещичью землю, и их покупали и продавали вместе с землей. Фактически они занимали положение крепостных. Нет никаких сомнений, что они платили подати натурой.

Селевкиды продолжали обычай сбора десятины с урожая, с незапамятных времен существовавший в Западной Азии. Судя по единичным упоминаниям, десятиной облагались не отдельные люди, а целые общины. Большая часть ее выплачивалась натурой от города, народа или племени его вождем или первосвященником. Наши сведения о различных налогах, их суммах и способах расчета далеко не полны, однако не приходится сомневаться в том, что многое определялось древними традициями и приспосабливалось к текущим экономическим условиям.

Помимо дани и доходов с земли, которые в Иудее были довольно высокими, существовали царские налоги, в том числе подушная подать, венечный сбор [его название указывает на то, что от евреев требовалось предоставлять сирийским царям золотые венки, а позднее – их стоимость] и соляная пошлина.

В своей хартии о Иерусалиме, составленной около 200 года до н. э., Антиох III освобождал город от налогов на три года, а затем еще от трети. Полвека спустя, при соперничестве двух царей-Селевкидов, что не было редким явлением для той эпохи, оба были готовы предложить евреям любую цену за их поддержку. Один из них, Деметрий I Сотер, в 152 году до н. э. обещал в письме первосвященнику Ионафану освободить евреев от большинства налогов и податей, уплачиваемых ими до той поры, включая подушный, соляной и венечный сборы, а также треть всего, что дают поля и сады, которая обычно уходила царю. Также он предложил освободить Иерусалим и от обычной десятины. Тот факт, что и Антиох, и Деметрий говорят о соляном налоге, позволяет предположить, что соляные шахты находились в собственности царя. Рудники, каменоломни, леса, рыбные промыслы, вероятно, тоже принадлежали царям. В своей хартии Антиох освобождает от обложения дерево, поставляемое из Ливана на восстановление Иерусалимского храма и других построек.

[ZHAN]

Сирия была опорой империи Селевкидов, Антиохия – ее политической главой, Селевкия – торговой столицей, Апамея – военной ставкой, Селевкия на Тигре – столицей ее восточной части, а Сарды – столицей западной. Соединение этих разнородных областей империи и различных торговых и политических центров с помощью удобных и безопасных дорог было главной заботой первых царей из дома Селевкидов.

Когда строилась новая колония, ее старались соединить с существующими крупными артериями и местными дорогами, к которым эллинистические цари Сирии и Египта прибавляли все новые. Улучшенное сообщение и то обстоятельство, что эллинистический мир, даже раздробленный, сохранял определенное единообразие общей культуры, включая единый разговорный язык и одинаковые монеты, особенно стимулировали торговлю. Сам процесс колонизации сопровождался всплеском греческой коммерческой и производственной деятельности, который привлекал купцов, деловых людей и ремесленников.

Торговля, как внешняя, так и внутренняя, имела в Сирии огромное значение для государства и всех его жителей. В этой сфере политика Селевкидов, по-видимому, ставила целью, во-первых, привлечение в страну арабских, индийских и центральноазиатских товаров для местного потребления и транзита, а во-вторых, развитие торговых отношений Сирии с Западом, особенно с грекоримским миром. В стремлении завладеть транзитной торговлей Сирия конкурировала с Египтом. В силу этого непрекращающиеся военные конфликты между Селевкидами и Птолемеями имели как политическую, так и экономическую основу.

Товары из Индии доставлялись морем на склады в Аль-Йамане (Йемен, римская Аравия Феликс, или Аравия Счастливая), где вливались в аравийскую торговлю, а отправлялись караваном до Петры и владений Птолемеев, либо же они шли по морю вдоль западного побережья Персидского залива мимо города Герра и вверх по Тигру до Селевкии. Вместе с товарами, которые по суше привозили сходившиеся в Селевкию караваны, вся масса товаров двигалась на запад либо вверх по Евфрату и через Дура-Европос в Антиохию, либо старым путем к востоку от Тигра, пересекая Джазират-ибн-Умар, как его называли арабы, и затем отправлялись на запад в Нисибис и далее в Эдессу, а оттуда в Антиохию или Дамаск. Таким образом, Селевкия на Тигре превратилась в расчетную палату восточной торговли, став наследницей древнего Вавилона и предшественницей средневекового Багдада.

В течение всего III века до н. э. этот восточный торговый путь через Селевкию на Тигре оставался общепринятым, но в неспокойный период конца II – начала I века до н. э. путь через пустыню и Пальмиру стал считаться более удобным, в частности, потому, что пальмирские племена могли гарантировать безопасность и обеспечить путешественников водой. Около четырех столетий купцы часто пользовались этим кратчайшим путем через город-оазис Пальмиру.

Караваны, отправляясь из Египта, Петры или с филистимского побережья, могли следовать прибрежным маршрутом до Лаодикии и оттуда двигаться в Селевкию и Антиохию, либо же они могли свернуть от Мегиддо или Тира к Дамаску, следуя по великому и древнему международному торговому пути. Те, кто выходил из Арада или Мары, так же могли либо следовать вдоль моря на север, либо свернуть на восток в Эмесу и Апамею. Селевкия или ее соседка Антиохия на тогда судоходном Оронте были в Сирии местом встречи всех таких караванов.

В период своего расцвета Селевкиды также были бесспорными хозяевами шелкового пути, который шел через Иранское плато и Среднюю Азию из далекой Монголии. По большей части этот маршрут проходил через владения Селевкидов. Товары Дальнего Востока соединялись в Месопотамии с товарами Индии и Западной Аравии и отправлялись на запад либо через Нисибис и Эдессу, либо через Дура-Европос.

При Селевкидах главные дороги находились под защитой сильных и преуспевающих колоний, которые в то же время служили караванщикам местами отдыха и перевалочными центрами, где они могли поменять верблюдов. Такой колонией была Дура-Европос [аккадское duru означает «окружение», «стена» (ср. Деире в Дан., 3: 1); «Европос» было добавлено к названию в память о месте рождения Селевка I в Македонии], основанная около 300 года до н. э. Селевком I на дороге через пустыню на полпути между столицами Сирии и Месопотамии. Вскоре колония превратилась из сильной крепости в важный центр торговли. Она находилась в местности, от природы исключительно сильно укрепленной: на скалистом плато, нависающем над Евфратом, с двумя глубокими ущельями с флангов. Своего расцвета в качестве центра караванной торговли город достиг еще при парфянах. Римляне использовали его как оплот на границе империи у Евфрата. Вскоре после 256 года н. э. его захватили и разрушили Сасаниды, после чего там вновь вступила в свои права пустыня. Руины города, которые сегодня называют Ас-Салихия, не были известны ученому миру до тех пор, пока в 1920 году британский офицер не наткнулся на несколько любопытных фресок при рытье траншей. Развалины Дура-Европос произвели на открывателей такое впечатление, что их назвали Помпеями Востока.

Важнейшим центром торговли в Персидском заливе была Герра (вероятно, современный Укайр). Этот арабский город практически хозяйничал на западному берегу залива и на великих караванных путях в этой части Аравии. Один из путей шел на юг и соединял Герру с Йеменом, а другой – на запад через пустыню в Тайму и далее в Петру. По морю основное сообщение между Индией и империей Селевкидов также шло через Герру. То немногое, что нам известно об этом торговом городе и его купцах, мы почерпнули исключительно из античных источников; однако непонятно, что имеет в виду Плиний, говоря, что башни города построены из квадратных соляных блоков. В этих источниках нет никаких данных о том, что жители Герры когда-либо подчинялись Селевкидам. Антиох III остановился здесь на обратном пути из восточного похода, и герряне в знак почтения преподнесли ему в дар 500 талантов серебра, 1000 талантов ладана и 200 талантов масла мирры или корицы.

Через геррян в качестве посредников к Селевкидам, очевидно, шли основные поставки аравийских товаров, особенно в то время, когда Южная Сирия входила в состав государства Птолемеев. Эти товары включали в себя мирру, ладан и другие благовония. Ладан пользовался большим спросом во всей империи Селевкидов, поскольку без него не обходилось ни одно богослужение, будь то греческое, еврейское или иное семитское. Он курился на каждом алтаре эллинистического мира, как позже и христианского. Еще одним чрезвычайно ценным продуктом тропических стран была корица. На самом деле она поступала из Индии, но греки считали ее аравийской. Изрядное количество индийских товаров во владениях Селевкидов проходило через руки геррян.

Товары из арабских, индийских и центральноазиатских стран, поставляемые в Сирию, частично потреблялись на месте, а частично экспортировались дальше на запад. Торговля Селевкидов с Западом шла как по суше, так и по морю и внесла немалый вклад в процветание Сирии. Ассортимент включал в себя сельскохозяйственную и ремесленную продукцию Сирии, а также товары, следующие транзитом из стран к востоку от нее.

Важным элементом сирийской коммерции была работорговля. В это время эллинистические государства особенно активно торговали рабами с иными странами, и Селевкиды были заинтересованы в этом больше Птолемеев. Война поставляла на невольничий рынок пленников, а пираты – жертв похищений. На протяжении III и II веков до н. э. из Сирии и соседних земель в греческие города на западе непрерывно поступали рабы. Спрос на рабов был не меньше, чем сейчас спрос на домашнюю прислугу. Кроме того, труд на рудниках, строительстве и общественных работах почти полностью выполняли рабы. Храмы тоже владели и вели торговлю этим человеческим товаром.

Что касается морских путей, то крупнейшей торговой державой какое-то время оставался Родос. Другой остров – Делос, где находилось великое святилище Аполлона, одно из знаменитейших культовых мест древности, прославился после падения Коринфа в 146 году до н. э. как центр обширной транзитной торговли. Берит имел особые торговые отношения с этим островом Эгейского моря. Разрушенный в 140 году до н. э. Трифоном, претендентом на престол Селевкидов, Берит, судя по монетам, вскоре оправился и достаточно оживился, чтобы основать колонию на этом эгейском острове. Колонию посвятили Посейдону, покровителю Берита. Ему принадлежал храм с дополнительными пристройками и портиками для демонстрации финикийской утвари. В коммерческой, общественной и религиозной деятельности Делоса беритяне занимали второе место после италийцев.

[ZHAN]

Благодаря стимулированию, которое получила колонизационная и коммерческая деятельность финикийских городов во времена Селевкидов и Птолемеев, возникла не одна новая колония. Финикийские купцы пришли вслед за опустошительным походом Александра через далекую Гедросию. Сидоняне в Сихеме, которые во время маккавейского восстания просили разрешения превратить самаритянский храм на горе Гризим в храм Юпитера, по-видимому, были эллинизованными финикийцами. У Сидона южнее, в Идумее, была другая колония – Мариса. В эпоху Птолемеев Мариса была процветающим торговым городом. Это был один из тех идумейских городов, где при Иоанне Гиркане мужчины предпочли обрезание изгнанию.

В этом коммерческом возрождении Сирии при Селевкидах евреи, по-видимому, сыграли не более значительную роль, чем в любой предыдущий период. По словам их историка и выразителя Иосифа Флавия (ок. 37—100 н. э.), «страна, которую мы населяем, расположена не на побережье, и мы не одобряем занятие торговлей и возникающее вследствие этого общение с другими народами» [Иосиф Флафий. Против Апиона. § 12].

В последнюю эпоху эллинизма Сирия превратилась в важный сельскохозяйственно-садоводческий регион. Ее подъем в этих отраслях начался при Птолемеях в Келесирии, Финикии и Палестине. Прежние объемы производства зерновых (ячменя и пшеницы), винограда и других плодов, вина и овощей увеличились благодаря усовершенствованию методов и в связи с возросшим спросом. Возник новый, более широкий рынок притираний, в изготовлении которых использовались местные цветы. Оживленное общение с соседями привело к обмену сельскохозяйственной продукцией и появлению новых растений.

Египетские бобы, чечевица, горчица, тыквы и другие типично египетские растения, вероятно, были завезены на юг Сирии при Птолемеях. Фисташковое дерево, когда-то персидское, как следует из его названия, очевидно, также появилось в Сирии в это время. Оттуда растение вместе с его наименованием попало к грекам, латинянам и италийцам. Как ни странно, другие типично персидские деревья, такие как абрикос, персик и вишня, следовали обратным путем. Они появились в Италии раньше, чем на эллинистическом Востоке.

Об апельсинах и лимонах, тоже персидского происхождения, в эллинистический период мы не встречаем никаких упоминаний, так же как и о банане (араб. mawz, от перс.) индо-малайского происхождения.

Хотя хлопок с древнейших времен был известен в Египте и Индии, а в Ассирию завезен около 700 года до н. э., в селевкидской Сирии никогда не выращивался в больших масштабах и оставался скорее редкостью. Местный шелк добывали из коконов дикого западноазиатского шелкопряда, а настоящий китайский шелк начали ввозить уже после 115 года до н. э. Сахар и рис импортировали из Индии. Плиний вскользь упоминает о неудачной попытке Селевка (I?) переселить на сирийскую почву индийские амом [название этого ароматического растения, из которого греки и римляне изготовляли дорогостоящий благовонный бальзам, пришло из Индии через Южную Аравию. Сейчас под ним понимают имбирь и кардамон] и нард, «самые изысканные из благовоний». В этой же связи Плиний говорит о том, что коричное дерево недостаточно крепко, чтобы прижиться в Сирии.

При Птолемеях оживилось производство вина и масла. Эти два продукта наряду с оливками, хлебом и рыбой составляли существенную часть повседневного рациона. В эллинистические времена деревообработка процветала не меньше, чем при фараонах. Безлесный Египет ввозил ливанские кедры, что издавна было царской прерогативой, и васанские дубы. Эксплуатация сирийских и ливанских лесов была привилегией монархов при Селевкидах, как и при персах, ассирийцах и финикийцах. Галилейское море поставляло ароматические растения, а Иерихон владел монополией на бальзам.

Текстильная промышленность, восходящая к финикийским и дофиникийским временам, сохранила свое главенствующее положение. Сирийские производители при старых способах и приемах меняли оформления, приспосабливаясь под вкусы самых разных клиентов. Особенно крупным в Сирии было производство шерсти. Большим спросом по-прежнему пользовались окрашенные пурпуром вещи. Шерстяная ткань, ввезенная в Монголию примерно в начале новой эры, видимо, родом из эллинистической Сирии.

С незапамятных времен Сирия славилась своими мастерами по керамике и стеклу, на производстве которых, можно сказать, специализировался Ближний Восток. После завоеваний Александра рынок наводнили греческие гончарные изделия, которые сирийцы вскоре начали копировать и производить у себя. На первых порах особой популярностью пользовалась керамика с черной глазурью, позже ее заменила красная с тонкой блестящей глазурью, появившаяся во II веке до н. э. Фрагменты аттических и родосских кувшинов встречаются по всей стране. Сидонское и тирское стекло ценилось чрезвычайно высоко и пользовалось исключительным спросом. Вплоть до римской эпохи эти города поставляли лучшее стекло в мире. В районе Сидона добывали превосходный песок для производства стекла. Два упомянутых города наряду с другими финикийскими городами изготовляли и экспортировали сосуды из литого стекла до того, как изобрели выдувное. Это эпохальное изобретение, скорее всего, произошло в конце I века до н. э.

В эллинистическую эпоху глиняные таблички уступили место другим писчим материалам – пергаменту и папирусным свиткам. Со II века до н. э. пергаментом монопольно торговал Пергам, это следует даже из самого названия. Александрия снабжала мир папирусом. Из Египта этот писчий материал доставлялся в Сирию-Палестину; но изредка встречаются и упоминания о растущем там папирусе [слово «папирус» восходит к египетскому, родственному слову «фараон». Фараоны, по всей видимости, обладали монополией на производство папируса].

Процесс изготовления папируса происходил так: с растения снимали верхнюю кожицу, стебель разрезали на тонкие полосы, вертикально укладывали их на доску, а затем поперек накрывали вторым слоем полос. Затем заготовку смачивали водой, возможно с добавлением клея, и высушивали на солнце. Листы можно было использовать по отдельности или склеивать в свитки. Из Финикии этот материал попал в Грецию, где стал широко применяться в VI веке до н. э.

В то время большие шаги вперед совершало искусство металлообработки. Антиох Епифан нередко ускользал от своих вельмож, чтобы зайти в мастерские к ювелирам и поговорить о технических вопросах с литейщиками и мастерами. Серебро поставлялось из набатейской Аравии, откуда шло и золото, и с Таврских гор. Железо добывали в Таврских горах и южной Палестине, особенно в Идумее, а также в Ливане в окрестностях Берита. В экономическом отношении этот металл, несомненно, представлял наибольшую ценность. Возможно, что Птолемеи, кроме того, разрабатывали медные, железные и другие рудники Ливанских гор. Их эксплуатация продолжалась до римской эпохи. Жемчуг, неизвестный на Западе до времен Александра, затем стал высоко цениться в качестве украшения.

Во всех эллинистических монархиях чеканка своих монет продвигалась как инструмент развития торговли. Деньги как средство обмена постепенно вытеснили освященный веками натуральный обмен. Вместе с деньгами пришли царские меры веса для монет, выпускавшиеся в Антиохии и Селевкии. Разные меры и веса допускались в разных провинциях и даже разных городах в пределах государства.

С ростом торговли и ее ведения при помощи денег и государственных мер веса, а также с усовершенствованием и прогрессом сельского хозяйства Селевкиды вошли в период относительного процветания. История донесла до нас факты, которые дают нам представление о том, какие богатства сумели накопить тогдашние магнаты. Например, Гермий, премьер-министр Антиоха Великого, около 200 года до н. э. был в состоянии обещать плату всем царским войскам из собственного кармана.

Другой пример – Дионисий, «друг» (помощник) Антиоха Епифана. Как мы читаем, на играх в Дафне тысяча рабов прошли торжественным шествием, и каждый нес серебряный сосуд, из которых не было ни единого легче тысячи драхм. Далее следовали 600 царских рабов с золотыми вещами, и 200 женщин кропили ароматическими маслами из золотых кувшинов. За ними следовали 80 женщин в носилках с золотыми ножками и 500 женщин в носилках с серебряными ножками. Сам Епифан, желая превзойти римские триумфы, выставил на игры в Дафне такое количество золота и серебра, какое не назовешь иначе как сказочным. Шествием прошли 3 тысячи киликийцев в золотых венках; 10 тысяч македонцев с золотыми щитами, 5 тысяч с бронзовыми и 5 тысяч с серебряными; далее следовали 3 тысячи всадников из граждан, у большинства были золотые венки, а на конях – золотые уздечки; у остальных же – серебряные.

Если верить Посидонию, уровень жизни рос повсюду в стране в начале I века до н. э. «И все сирийцы, которых изобилие пастбищ избавило от страданий бедности, устраивали непрерывные празднества» [Афиней. Кн. V, гл. 210].

Справедливо будет предположить, что с повышением уровня жизни произошел и рост населения, отчасти за счет переселенцев при основателе династии и его первых преемниках. Тенденция к росту продолжалась вплоть до римской эпохи. Страбон (ок. 63 до н. э. – ок. 24 н. э.) говорит, что «по могуществу или размерам Антиохия немногим уступает Селевкии на Тигре или Александрии египетской». Во времена Плиния, жившего вскоре после Страбона, население Селевкии, по его словам, составляло 600 тысяч человек. При Цезаре Августе в Александрии проживало примерно столько же. В доимператорскую римскую эпоху, как считается, население Сирии составляло от 5 до 6 миллионов человек, из которых 2 миллиона жили в Палестине.

[ZHAN]

Шествие римских армий по Западной Азии, начавшееся на поле битвы при Магнезии в 190 году до н. э., достигло своего пика ко времени завоевания Сирии Помпеем в 64 году до н. э.

Аннексия Сирии застала страну в состоянии хаоса, в которое ее ввергло правление поздних бесхребетных Селевкидов. Арабские вожди хозяйничали в городах на севере. Набатеи и евреи вторгались на эллинистические территории на юге. Главари разбойных банд удерживали многие приморские города Финикии, используя их в качестве баз для пиратства. Горный Ливан обеспечивал им необходимые для обороны географические условия, как и Киликия – цитадель пиратства в Восточном Средиземноморье. В труднодоступных и отдаленных уголках Киликии пираты выстроили каменные замки, где прятали свои семьи и сокровища и находили себе приют во времена опасности.

Пока торговля с Месопотамией и странами дальше на восток приносила больше прибыли, соблазн заняться пиратством и грабежами был не так силен, но теперь, когда воцарилась анархия, а внутренняя торговля нарушилась из-за следовавших друг за другом вторжений армян и парфян, ситуация изменилась. Более того, один из царей дома Селевкидов – Трифон (142–137 до н. э.), сам бывший раб, фактически поощрял пиратство в Киликии и пользовался им как средством укрепления своей власти на престоле.

Пираты разбойничали на морских торговых путях, которые в Восточном Средиземноморье были четко проложены и по ним часто ходили корабли. До прихода Помпея они организовались в международную морскую державу, которая охватывала своими налетами весь восточный бассейн Средиземного моря. Из-за этого в Риме стало не хватать продовольствия, так как он снабжался зерном за счет морской торговли. Хотя Помпей, как считается, истребил пиратов во всем этом регионе еще до аннексии Сирии, часть их все же действовала там даже во времена его преемника.

В 64 году до н. э. Помпей объединил всю географическую и традиционную Сирию под единым названием Provincia Syria. Сирийское царство стало провинцией Сирии со столицей в Антиохии, а Киликия сама стала провинцией. Арабским династам было позволено остаться при своей власти в пределах их владений взамен на выплату ежегодной дани. Однако набатейский царь сохранил за собой Дамаск, уплатив единовременную сумму. Иудея осталась подчиненным государством в рамках Сирийской провинции, но городам с греческим устройством, которые евреи прибавили к своим владениям, возвратили их прежний статус и предоставили внутреннюю свободу под властью правителей провинций. Впоследствии десять таких городов образовали союз, известный нам под именем Декаполя или Десятиградия, к которому позднее присоединились и другие города. За исключением Скифополя (Бейсана), все они находились восточнее Иордана. Антиохия, Селевкия, Газа и другие колонии также получили автономию и подчинялись губернаторам провинций.

Сирийской провинции придавалась такая ключевая важность в азиатских владениях, что ее отдали под прямое управление римского проконсула, наделенного полномочиями набирать войска и вести войны. Управлять ею назначали некоторых из самых выдающихся римских чиновников. Первым был Авл Габиний (57–55 до н. э.), способный легат Помпея, который еще больше ослабил еврейскую монархию, лишив первосвященника Гиркана II, внука Аристобула, его царского ранга, обложив народ тяжелыми налогами и разделив государство на пять небольших областей, каждая под управлением совета или синедриона. Габиний восстановил ряд греко-сирийских городов, разрушенных Маккавеями, таких как Самария, Скифополис, Дора и Газа.

Габиния сменил Красс, член первого триумвирата наряду с Помпеем и Юлием Цезарем. Человек ненасытно алчный, Красс сразу же по прибытии в 54 году до н. э. сделал Сирию базой военных действий против Парфии со столицей в Ктесифоне, обладавшей, по слухам, неисчислимыми богатствами. Расправившись друг за другом с Понтом и Арменией и приобретя Сирию, Рим вошел в прямое столкновение с Парфией.

Весной 53 года до н. э. во время второй кампании Красса предал его арабский союзник Абгар [Абгар в латинских источниках, Ариамнес у Плутарха; Красс. Жизнеописания. Гл. 21] из Эдессы, и там, в Сирийской пустыне, в 30 милях (48 км) к югу от Карр (Харран), его армию полностью разгромили, а самого Красса убили. Ему отрубили голову и правую руку и отправили парфянскому царю в Селевкию на Тигре, и тот, как говорят, вылил в горло мертвеца расплавленное золото и произнес: «Наслаждайся же тем, до чего при жизни ты был так жаден».

Красса на его посту сменил его компетентный подчиненный Кассий, квестор (казначей), впоследствии один из убийц Цезаря. Понимая, что сокрушительное поражение к югу от Карр поставило под угрозу всю Сирию, Кассий поспешил подготовиться к неминуемому вторжению, которое состоялось лишь в 51 году до н. э. Проконсул во главе двух легионов расположился в Антиохии, готовый оказать решительное сопротивление. Предчувствуя затяжную осаду, парфяне отступили по Оронту и в конце концов вообще ушли из Сирии. Вторжение, однако, привело к возрождению нескольких местных династий, многие из которых поддерживали парфян.

Гражданская война в Риме и нестабильность всего Римского государства снова ввергли Сирию в состояние неразберихи. Во время похода против сына Митридата Великого, который, воспользовавшись войной между Помпеем и Цезарем, вернул себе Понтийское царство, Цезарь сделал остановку в Сирии (47 до н. э.) и предоставил привилегии некоторым сирийским городам.

Когда второй триумвират, куда входил Октавиан (впоследствии Август), делил между собою римский мир, Марк Антоний получил Восток, включая Сирию и Египет. Его четырехлетнее правление (40–36 до н. э.) не принесло им ни стабильности, ни мира. Он проводил жизнь в плотских удовольствиях с Клеопатрой и пренебрегал государственными делами. Крупное нашествие парфян 40–38 годов до н. э. вытеснило римлян из провинции, за исключением Тира. В конце концов лишь с большим трудом удалось восстановить порядок. Антоний дошел до того, что подарил своей египетской возлюбленной большую часть Финикии и Келесирии и провозгласил Птолемея, своего сына от нее, титулованным правителем Сирии. В мальчике текла кровь Селевкидов в результате смешанного брака между египетской и сирийской династиями.

После знаменитого морского сражения при Акции (31 до н. э.), где Октавиан разбил войска Антония и Клеопатры, будущий римский император прошел через Палестину и Сирию, и жители провинции с радостью приветствовали его, надеясь на прочное правительство. Эта победа сделала Октавиана единоличным правителем всего римского мира. Четыре года спустя он получил от сената титул Август («почитаемый», «священный») и стал править как император. Так началась новая глава в мировой истории.

Когда на Антония легла обязанность руководить делами на Востоке, он поддержал династию Иродов, а не Маккавеев. Основателем этого семейства был один проницательный идумейский политик, номинально иудей, которому Юлий Цезарь при посещении Сирии предоставил римское гражданство и назначил прокуратором (заведующим делами) Иудеи. Реальной силой за спиной слабого Гиркана стал Антипатр. Сын Антипатра Ирод взял второй женой внучку Гиркана II, таким образом объединив две династии. В 37 году до н. э. этот Ирод, позднее известный как Великий, взял Иерусалим и упрочил свою царскую власть, которой по милости Рима обладал тридцать три года.

Ирод заботился об интересах Рима в ущерб национальным. Он сумел сделать то, в чем потерпел неудачу Антиох Епифан, то есть насильно превратить Иудею в довольно сносную имитацию эллинистического царства. Он осуществил программу общественного строительства, буквально изменившего облик страны. В Иерусалиме он возвел ипподром, театр и амфитеатр и устраивал публичные игры, которые никак не вписывались в иудаизм. Вдобавок он перестроил храм. Жить он предпочитал в Самарии. Этот город он украсил новыми зданиями и переименовал в Севастию в честь Августа Цезаря. При раскопках найдены остатки его построек. Чтобы угодить своему покровителю-императору, он перестроил Башню Стратона (Turns Stratonis) на побережье и назвал ее Кесарией – город должен был стать столицей Римской Палестины. При его дворе жил и трудился Николай Дамасский, как философ и историк превосходивший Посидония. Николай, который лично знал самого Августа, составил всеобщую историю, раздел которой об Ироде сохранился главным образом в изложении Иосифа Флавия.

У Ирода было десять жен, часть из них, как и других членов своей семьи, он предал жестокой смерти и безжалостно расправлялся с любыми недовольными его деспотическим правлением. Он умер в 4 году до н. э., через год или два после рождения Христа по расчетам ученых (6–4 до н. э.). В исправленном завещании он оставлял свое царство сыну Архелаю, который оспаривал престол со своим братом Иродом Антипой и все же заполучил большую часть царства, но только с титулом этнарха. Ирод Антипа получил власть над Галилеей. Именно он построил Тивериаду (Тверию), назвав ее в честь императора Тиберия. Подобно своему отцу и другим Иродам, Ирод Антипа был двуличен: иудей для своих, эллинист для чужих. После низложения Архелая (6 н. э.) Иудея была передана под прямое правление римских наместников, или прокураторов, пятым из которых стал Понтий Пилат.

Эллинизм римского типа, зародившийся в 64 году до н. э., просуществовал до 323 года н. э., когда Константин Великий перенес столицу из Рима в Византий и тем самым открыл новую эру в истории средиземноморских держав. Не будем забывать, что сама римская цивилизация была наследницей, бенефициаром и продолжателем более древней греческой цивилизации. Фактически из всех средиземноморских народов одни только римляне как индоевропейцы оказались способны воспринять и усвоить не только внешние проявления цивилизации своих родичей-греков. Для большей части семитского и хамитского населения Западной Азии и Северной Африки эта цивилизация оставалась чужеродной.

К I веку до н. э. латинская и греческая цивилизации пришли к гармонии. Была сделана уступка в пользу греческого языка, который, как и прежде, оставался на Востоке языком международного общения; однако латынь стала официальным языком администрации. Греки были слабы в политическом и организационном отношении, и именно в этом были сильны римляне. Римляне не достигли особых успехов в областях искусства и философии, где греки поднялись на непревзойденную высоту. Так эллинизм, укрепившийся и обогащенный под эгидой Рима, продолжал свое шествие по Сирии. При римской протекции ему не угрожала опасность со стороны «варваров», и жизнь в сирийско-греческих городах с характерными политическими формами, празднествами, развлечениями и умственными занятиями шла по-прежнему. Все местные династии, существование которых терпел могущественный Рим, – Ироды в Иудее, Арета в Петре и Оденат в Пальмире, – по облику были греческими.

В рамках провинций в системе римской власти автономия локальных общин ограничивалась лишь незначительно. Они сохранили свою религию, язык и обычаи. Римляне взяли их под свою защиту, которая осуществлялась войсками, доставленными из Италии. Взамен военной службы с местного населения взималась дань. Римские наместники, в чьи обязанности входил общий надзор за внутренними делами, обычно назначались на короткий период и не получали никакого жалованья, за исключением того, что раздобыть при помощи махинаций и отдавая на откуп сбор налогов.

[ZHAN]

Когда Рим поднялся в ранг мировых держав, центр политической истории впервые сместился из Азии в Европу, где по сию пору и остается, за исключением эпохи халифата. Однако перед глазами императорского Рима был один образец для подражания в деле управления западноазиатскими провинциями: Селевкиды. Поэтому римские императоры вполне естественно руководствовались теми же общими принципами и сохраняли ту же форму правления, что и при эллинистических царях, на смену которым они пришли.

Благодаря своему географическому положению на границе с единственным серьезным соперником и грозным противником Рима – Парфией – Сирия имела статус провинции империи, официальным проконсулом которой был сам император. Как таковая она подчинялась легату, обязательно в ранге консула, срок полномочий которого длился от трех до пяти лет. Этот пост, наряду с постом правителя Галлии, считался самым почетным и ценным среди всех, которые могла предоставить империя.

Сирия на Востоке, подобно Галлии на Западе, была центром военной власти. Губернатор располагал достаточным штатом помощников, в котором высокое положение занимали прокураторы как сборщики государственных доходов. Собирали их либо напрямую, либо через систему откупа налогов. Под контролем легата находилась мощная военная сила в четыре легиона, которые в ранней империи почти целиком состояли из итальянских войск. Легат Сирии отвечал за безопасность римских владений во всей Западной Азии.

Одним из первых легатов был Квириний, назначенный Августом и проводивший перепись евреев. [Лк., 2: 2. Иосиф Флавий. Иудейские древности. Кн. XVIII, гл. 1, § 1; кн. XVII, гл. 5, § 2, однако известно, что Квириний стал правителем Сирии около 5 г. н. э. Человек, при чьем правлении родился Христос, – это Квинтилий Вар, назначенный в 6 г. до н. э. Его предшественником был Сентий Сатурнин (9–6 до н. э.). Подробнее о Квиринии см. в: Тацит. Анналы. Кн. III, гл. 22; Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Кн. III, гл. 49.]

Понтий Пилат в действительности был прокуратором Иудеи (24–37 до н. э.), но Тиберий возложил на него все управление под властью легатов Сирии, один из которых – Вителлий – отправил его в отставку за жестокое обращение с самаритянами [Лк., 3: 1; Иосиф Флавий. Иудейские древности. Кн. XVIII, гл. 4, § 1, 2; гл. 6, § 5; кн. II, гл. 9, § 2; Тацит. Анналы. Кн. XV, гл. 44].

Над местными общинами стояло множество различных властей. Греко-македонские колонии сохранили собственных магистратов, в подчинении у которых находились сенат и народное собрание. По типу устройства они оставались древнегреческими городами-государствами. Финикийские города-государства также сохранили свою традиционную олигархическую структуру, к которой к тому времени добавился греческий оттенок. Арамейские общины во внутренних районах сами распоряжались собственными делами, как и раньше. Арабы жили при разных формах правления. В Эмесе власть принадлежала царям-жрецам. На юге в Келесирии, в Халкиде, тоже правил местный династ. Обе эти скромные династии оставались у власти до конца первого века христианской эры. На границе пустыни, где люди по-прежнему вели кочевую или полукочевую жизнь, общественной единицей было племя и сохранялась патриархальная форма управления. В Иудее главой был первосвященник, уже не царь, назначавшийся еврейской аристократией. Рим с удивительной терпимостью взирал на все это разнообразие.

За этим разнообразием устройства и управления стояло такое этническое и культурное единство, которое намного превосходило все, известное ранее. К тому времени все сирийцы полностью осемитились, говорили на одном языке – арамейском, и образованные слои писали на одном языке – греческом. Финикийцы, глубже проникшиеся эллинизмом, нежели их восточные соседи и сородичи арамеи, в I веке н. э. растеряли владение родным языком, который намного дольше оставался языком общения в их африканских колониях. Евреи, которые к тому времени уже не ограничивались одной Иудеей, а расселились по всем крупным сирийским городам, хранили свой язык в качестве священного. Что касается арабов, то итуреи, влиятельные в Северной Палестине, и идумеи, формально принявшие иудаизм и населявшие юго-западную часть Палестины, постепенно переходили на арамейский. Те же их племена, которые еще не отказались от кочевой жизни, безусловно, продолжали говорить по-арабски. Далее на юг набатеи, которые из арабов теснее всего общались с римлянами, упорно держались за свою арабскую речь, но надписи составляли по-арамейски. В целом такая картина резко контрастировала с этнической и культурной анархией, к примеру, периода Амарны.

Греко-македонский элемент был рассыпан по всем сирийским городам, а наиболее густо – в колониях Селевкидов, таких как Антиохия, Селевкия, Апамея и Лаодикия, а также центрах торговли, таких как финикийские и филистимские приморские города, а также Дамаск и Пальмира во внутренних районах. Эти переселенцы были потомками македонских и греческих ветеранов, купцов, ремесленников и авантюристов, по политическим или иным причинам искавших счастья на Востоке.

Римляне основали немногие колонии. При Августе появилась колония римских ветеранов в Бейруте и еще одна в Баальбеке, которым было суждено стать важнейшими очагами римской культуры. Латиноязычных колонистов было намного меньше, чем грекоязычных; многие из них уже владели греческим и могли общаться на нем с местными жителями и другими переселенцами. Более того, в отличие от греков, римляне держались несколько отчужденно, не вникая в культуру управляемых ими провинций. В первую очередь Сирия интересовала римлян в качестве базы для ведения действий против врагов, а также с точки зрения эксплуатации ее ресурсов. Сирийцы не проявляли особого внимания к римским военным кампаниям, за исключением тех случаев, когда под угрозой оказывалась их собственная безопасность.

Эффективность римской администрации в такой провинции, как Сирия, где цивилизация находилась на не менее высоком уровне, чем римская, хотя и отличалась по характеру, была не столь успешной и блестящей, сколь, например, в таких полуцивилизованных провинциях, как Испания или Галлия. В Сирии греческие поселения, финикийские и иудейские города с их развитой социальной, интеллектуальной и экономической жизнью, а также школами искусства, философии и литературы не нашли у Рима ничего, что хотели бы позаимствовать. Для них латинская литература оставалась книгой за семью печатями.

Однако с арабами и арамео-арабами дело обстояло по-другому. Среди них римляне основали свои колонии к востоку от Антиливана и оседлой Трансиордании. Каждая из них возникла вокруг ядра из итальянских переселенцев, вокруг которых группировались другие, и развивалась в особого рода общину. Этот шанс они получили после того, как Траян в 106 году н. э. аннексировал Трансиорданию, а также Авран, когда-то находившийся под властью набатеев, но позднее переданный Августом Ироду. В 105 году н. э. Траян покорил Петру. Затем Аравия Петрейская вошла в состав Римской империи под названием Provincia Arabia.

Поскольку Сирия была центром римской власти на Ближнем Востоке, римская администрация расставила цепь аванпостов вдоль края пустыни для защиты более густонаселенных и цивилизованных районов. Эти укрепления часто комплектовались вспомогательными войсками, набранными из дружественных племен. Через эту территорию проходила дорога с востока на запад, соединявшая города на Тигре и Евфрате со Средиземноморьем и проходившая через Пальмиру. Ее пересекала большая дорога с юга на север – римская Via Maris, «приморский путь», «царская дорога» в Библии. Она шла из Дамаска через Авран в Галаад, Моав и дальше на юг, где сливалась с арабским караванным путем. Эта главная дорога Трансиордании возникла в конце 2-го тысячелетия до н. э., была замощена при Траяне и использовалась в качестве военной дороги римскими легионерами, а позднее и мусульманскими паломниками. Нововведения способствовали переходу кочевых и полукочевых общин к оседлому образу жизни. Урбанизация была ключевым моментом римской политики.

Вкратце можно утверждать, что главная услуга, оказанная римской администрацией сирийской провинции, заключается в иммунитете от гражданских беспорядков и защите от внешних врагов. А кроме того, она открыла перед Сирией более широкий рынок – мировой рынок.

В первый период императорского правления (примерно с 30 до н. э. по 70 н. э.) Сирия быстро и уверенно вырвалась из упадка, в который погрузилась из-за войн и междоусобиц. Провинция стала неотъемлемой частью империи, простиравшейся от Атлантического океана и Северного моря до Евфрата и от Рейна и Дуная до Сахары. Под эгидой имперских армий возобладал порядок и Pax Romana. Появилась защита от разбоя и пиратства. Прекратились набеги парфян и арабов. Стратегически важные горные перевалы, например в Киликии, хорошо охранялись. Сеть дорог – выдающееся достижение административного и инженерного искусства – объединила все части империи в относительно компактное единое целое. Дорожные вехи, размечавшие сирийские дороги, которые регулярно ремонтировались и осушались, кое-где сохранились до наших дней.

Октавиан Август основал почтовую службу, которая наладила связь между центральным правительством и его агентами в провинциях. Торговля получила стимул к развитию. Кривая процветания снова поползла вверх. После 70 года н. э. все Римское государство вошло в длительный период покоя, не нарушаемого серьезными гражданскими беспорядками. С 96 по 180 год н. э. благосклонная судьба подарила ему непрерывный период сменявших друг друга достойных императоров, начиная с Нервы и заканчивая Марком Аврелием. Это время называют «эпохой хороших императоров». Во II веке н. э. ни одно крупное государство не управлялось эффективнее, чем римское. При Адриане (117–138), бывшем легате Сирии, империя вошла в период своего расцвета; при его предшественнике Траяне (98—117) Римская Сирия достигла своей максимальной величины и процветания.

В течение этого столетия Рим объединил под одним скипетром почти весь цивилизованный мир от Атлантики до Центральной Азии. Никогда прежде свет еще не видывал подобной империи. Повсюду в ее обширных владениях факел цивилизации воздымался выше и горел ярче, чем когда-либо в предыдущие века истории. В самом сердце этих владений раскинулось сверкающее, дарующее жизнь Средиземное море. На его восточном берегу лежала Сирия. В государстве царили такой покой и безопасность, что из английского Йорка можно было благополучно добраться до берегов Евфрата практически в любое время. Единый язык – стандартизированная форма греческого – мог довести жителя Восточной Испании до долины Инда.

Положение Сирии как ведущей провинции империи еще более упрочивалось тем, что уже в 69 году н. э. размещенным в ней римским легионам удалось возвести на римский трон своего военачальника Веспасиана, а не его соперника, избранного германскими легионами. Более века спустя (175 н. э.) легионы, услышав ложное известие о смерти Марка Аврелия, объявили императором полководца Авидия Кассия, уроженца Кира в Северной Сирии и губернатора восточных провинций.

Ощущение безопасности, расширение дорожной сети и возникновение новой мировой торговли активизировали экономическое производство в доселе невиданной степени. Процветание отразилось в более высоком уровне жизни и появлении новых городов. Население Большой Сирии во II веке н. э. росло и, видимо, достигло рекордного уровня в 7 миллионов человек. Маловероятно, что численность сирийского населения когда-либо превышала эту цифру. Что касается Келесирии, высокая производительность частично обуславливалась другим фактором – эффективной системой водоснабжения из Оронта.

Среди технических изобретений римской эпохи были усовершенствованный плуг, так называемый архимедов винт и водяная мельница. Также было усовершенствовано водяное колесо. Во всей долине, которая в наши дни частично превратилась в пустыню, по-видимому, в то время шло интенсивное земледелие. К востоку от Химса, где сегодня не растет ни единого деревца, еще видны развалины маслодавилен. Апамея, в которой перепись Квириния при Августе насчитывала 117 тысяч свободных жителей, сейчас опустела. Даже Трансиордания, сейчас почти вся бесплодная, для Иосифа Флавия была плодородной землей и вместе с равнинами производившей всевозможные виды культур, например финики, виноград и оливки. Плодородность северного продолжения Трансиордании – Аврана и Ладжата (Авранитида и Трахонитида) – вошла в пословицу. Под эгидой римлян они превратились из страны пастухов и полукочевников в страну городов и деревень.

Весь регион опирался на систему водохранилищ, где скапливалась влага от редких, но порой очень сильных дождей. Расположенный у самой пустыни, Авран со своей столицей Вострой был первым заселен и возделан пустынными племенами. При Траяне город расширили, укрепили и переименовали в Нова Траяна Востра. В нем сходились караванные пути, ведущие в Дамаск, к Средиземному морю, Красному морю и Персидскому заливу. После Диоклетиана (284–305) он стал столицей провинции Аравия. Такого процветания, каким наслаждался регион при римлянах, он не достигал даже при Омейядах с их столицей в Дамаске.

По отдельным отрывкам из Страбона (умер ок. 24 н. э.), Плиния (умер в 79 г.), Афинея (ок. 228 г.) и других латинских авторов создается впечатление общего процветания сирийского сельского хозяйства. Вид покрытых лесами вершин высокого Ливана не изменился; многие писатели относят горы к регионам, славящимся своей древесиной. Можно предположить, что система защиты дикорастущих деревьев и методической вырубки применялась как минимум к кедрам. Плиний перечисляет среди сирийских деревьев финиковое, фисташковое, фиговое, кедр, можжевельник и сумах. В I веке н. э. в Италию завезли некоторые сирийские деревья. Вителлию, легату при Тиберии, приписывают, что он посадил у себя в загородной резиденции в Альба-Лонге нескольких разновидностей инжира и фисташек. Плоды Николаевой пальмы, названной в честь Николая Дамасского, который во время поездки в Рим с Иродом Великим преподнес Августу в подарок отборные финики, были сладкими, как мед, и такого размера, что «в длину лежащие рядом четыре плода составят локоть» [Плиний. Кн. XIII, гл. 9; Афиней. Кн. XIV, гл. 22].

При выращивании виноградной лозы и других плодовых растений использовали водяные машины и прессы, а также передовые методы удобрения почвы. Дамасская слива была завезена в Италию задолго до Плиния, ююба – незадолго до него. Из масличных деревьев Плиний упоминает одно, произрастающее в приморских районах Сирии, масло из которого имеет сладкий аромат и используется в лечебных целях; очевидно, это терпентинное дерево.

Основным продуктом питания были зерновые. Помимо типичных злаковых культур на побережье кое-где выращивали рис, который требует искусственного орошения.

Самым распространенным дополнением к зерновым были листовые овощи. Мясо входило в повседневный рацион только богатых. Из зернобобовых культур широко культивировались чечевица, бобы, красная фасоль, нут, вика и люпин. Люпином чаще кормили скот. Бедняки особенно любили луковичные растения, такие как лук, лук-порей и чеснок. Из пряностей в Сирии произрастали кориандр, горчица, анис, тмин, имбирь и мята.

В источниках упоминаются иерусалимский гриб, гелиопольский чеснок и аскалонский лук. В Аскалоне также производили хну, которая пользовалась большим спросом. Популярной была и сирийская капуста. Перечисляя разновидности редиса – туземного растения Сирии, Плиний называет самым лучшим сирийский, недавно завезенный в Италию. По мнению этого римского авторитета в области естественной истории, выше всего ценились лилии из Антиохии и Лаодикии. Также выращивался папирус, который использовали для письма. Лен, конопля и хлопок, как и раньше, разводились по всей Западной Азии. Лакрица до сих пор встречается в дикой природе у болот и на речных берегах в окрестностях Антиохии.

[ZHAN]

Сирийское садоводство было приятной особенностью древнеримской цивилизации. Оно восходит к раннесемитским истокам и возникло из широкого выращивания плодов, цветов и трав на основе исключительно летнего орошения. Рай у семитов – это всего лишь сад, который Господь Бог развел на востоке, в Эдеме. Образцом для него послужили земные сады на искусственно орошаемых землях от Палестины до Персии. Семитские методы садоводства, получив импульс к развитию при персах, были усовершенствованы при римлянах. Они применялись не только в частных, но и в общественных посадках, например в священных рощах и на территории храмов.

Дафна с ее храмом и рощей, посвященными Аполлону, была одним из красивейших мест римского мира; она привлекала высокопоставленных путешественников и других паломников. Благоухающие цветами места уединения, типичные для средиземноморской цивилизации и встречавшиеся в Антиохии, Дамаске и Иерусалиме, стали прообразом увеселительных садов, которые попали сначала в Рим, а затем и в Гранаду. До сего дня вода в них играет роль художественного мотива в виде струящихся фонтанов, тонкой вуалью брызг освежающих дворы дамасских жилищ.

Изготовление красителей в районах текстильного производства Сидоне и Тире, очевидно, продолжалось и при римлянах. Финикийский пурпур повсюду ценился чрезвычайно высоко. Во времена Страбона многочисленные красильные заведения Тира сделали «город неприятным для жизни в нем» [Страбон. Кн. XVI, гл. 2, § 23].

Плиний [Плиний. Кн. XIII, гл. 14] утверждает, что листья сумаха использовались для дубления кож; так же делается и сегодня.

Сирия и Египет были главными источниками льна для империи, а кожа тамошнего производства считалась лучшей. Технологический процесс в буквальном смысле слова представлял собой «мануфактуру», то есть ручное производство. Без экспериментов и машин он никак не менялся. Из некоторых сирийских растений изготовлялись лечебная и ароматическая продукция как для внутреннего, так и для внешнего рынка. Сирийские вина пользовались вполне заслуженной популярностью по всему Древнему миру. Вино производилось в Антиохии, Библе, Триполи, Берите, Тире, Ливане, Авране, Аскалоне и Газе. Об апамейском вине говорили, что оно хорошо подходит для смешивания с медом. Галилейское вино упоминается в Новом Завете.

Первым среди полезных ископаемых был природный асфальт или битум, чьи богатые залежи были обнаружены в районе Мертвого моря (Асфальтовое озеро) и не такие богатые – в окрестностях Сидона. Сирийская киноварь и аурипигмент использовались для росписи; аурипигмент имел золотистый цвет. Из янтаря женщины изготовляли пряслица для веретен. Дамасский алебастр был белее других разновидностей. Гипс в Сирии делали, очевидно, тем же способом, как и позже в Париже. Неподалеку от Антиохии находились каменоломни, а также меловые карьеры – как и в районе Гелиополя. Медь добывали в горном Ливане и на юге Палестины, в окрестностях Иерихона, Бейрута и верховий Иордана. Большинство рудников на Ближнем Востоке находилось под контролем правительства, а разрабатывали их рабы.

Скульпторы тоже не сидели без дела. Когда император Калигула (37–41 н. э.) повелел установить колоссальную статую императора в Иерусалимском храме, сирийский легат обратился к мастеру из Сидона. Представители любых профессий и занятий – торговцы, судовладельцы, лавочники, ремесленники – создавали ассоциации для взаимопомощи и выгоды. В Пальмире была гильдия золотых и серебряных дел мастеров, а в Герасе – гончаров. Имперские оружейные производства, основанные Диоклетианом (умер в 313 г.) в Антиохии, Дамаске и Эдессе, вероятно, возникли на базе более ранних предприятий.

Основным источником богатств являлась торговля, особенно с иностранными государствами и между провинциями. Самыми богатыми городами римского Ближнего Востока были торговые города, такие как Петра, Пальмира, Гераса и города финикийского побережья. Сравниться с купцами по богатству могли владельцы производств и земли.

В массе своей торговый люд родился на этой же земле. Римские купцы (negotiator, mercator) – это новое явление в истории Леванта, их дебют состоялся уже после аннексии Сирии Помпеем. Это были либо италийцы, либо греко-италийцы, и на первых порах они обосновались в Антиохии. Ко времени Августа они добрались и до Петры. Однако в течение I века н. э. они отступали перед своими более ловкими и опытными сирийскими конкурентами, а также под влиянием новых западных рынков, пока фактически не исчезли с рынка. Торговля и далее оставалась таким же единоличным занятием, как и ремесло. Компании и партнерства встречались редко. Как прежде, процветала работорговля. Неплатежеспособные должники отдавались в руки кредиторов, а профессиональные работорговцы ловили неосторожных взрослых, похищали младенцев и покупали нежеланных детей.

Сирийский товаропоток достиг своего пика в те золотые дни римского правления, когда караванные города Петра, Гераса, Бостра, Пальмира и Дура-Европос были процветающими центрами торговли. Затем к морским путям прибавился восстановленный Траяном канал, соединивший Нил с крайним северо-западным рукавом Красного моря, – впервые его проложили еще древние фараоны. Финикийские города экспортировали финики и лучшую пшеничную муку. Ладан, вывозимый из Сирии, на самом деле имел южноаравийское происхождение. Продукция из лекарственных и ароматических растений Западной Азии распространялась по всему римскому миру. Духи и лекарства, произведенные в этом регионе, пользовались широчайшей популярностью. В латинских источниках часто упоминаются сирийский стиракс, сильфий, magydaris и нард. Вина, различные масла, сухофрукты и мази вывозились огромными объемами.

Сосуды с подписью некоего Энниона Сидонского, самого знаменитого сирийского стеклодува I века н. э., были найдены в Египте, на Кипре, в Италии и на юге России. Вероятно, его мастерские имели свой филиал в Риме. Другой производитель стекла из Сидона имел отделение даже в Кёльне. Также Сидон в середине I века славился своими мастерами по бронзе. Остатки продукции сирийских ткачей – дешевые льняные и шерстяные изделия, окрашенные в пурпур шелка – обнаружены в некоторых местах за пределами Сирии.

Что касается импорта, то в Сирию ввозили керамику из Греции и Италии, сушеную рыбу из Египта и Испании, папирус из Египта, мирру и ладан из Южной Аравии, пряности и драгоценности из Индии и шелк из Китая. Акка была важным центром рыбной торговли. У населения прибрежных районов морепродукты составляли значительную часть типичного рациона. Кроме письма, папирус использовался и для изготовления корабельных канатов.

[ZHAN]

В целом картина деревенской жизни в Римской Сирии радикально не отличалась от прежней. Страну усеивали тысячи деревень, населенных в основном крестьянами, которые жили за счет того, что давали им виноградники и поля. В них не найдено никаких признаков крепостной зависимости; нет и никаких сведений о существовании рабов в общественной или государственной собственности для черной работы. Обязанность по охране порядка, вероятно, возлагалась на город, в окрестностях которого находилась деревня. Нет также явных фактов, свидетельствующих о том, что деревня тратила деньги на образование, здравоохранение или благотворительность. Часть окружающих ее земель могла находиться в общей собственности и приносить ей доход. Иногда целые деревни принадлежали частным лицам.

Обычные люди были, как правило, крестьянами или их односельчанами-ремесленниками – плотниками, кузнецами, сапожниками или лавочниками. Как эллинизация, так и романизация очень мало затронула деревни. Крестьяне, особенно вдали от крупных городов, упорно цеплялись за свой традиционный образ жизни. Буквы и содержание надписей, найденных в Ас-Сафе – вулканическом регионе примерно в 100 милях (160 км) к юго-востоку от Дамаска, – и датируемых первыми тремя веками христианской эры, свидетельствуют о живучести древних обрядов и обычаев.

Над крестьянством стояла местная знать. В нее входили крупные землевладельцы, собственники овечьих и козьих стад, проживавшие в соседних городах. Члены этого класса также были главами общины и в религиозных делах.

В караванных и приморских городах, в греко-римских колониях жили богатые купцы и дельцы, а также государственные чиновники. В городах благодаря рабству сложился класс «белых воротничков», слишком гордых, чтобы работать. Отдельные рабовладельцы с умом использовали свой досуг, чтобы служить городу или государству, другие – чтобы служить музам, но большинство превратилось в класс господ, «джентльменов», проводящих время за охотой, увеселениями и светскими приемами. Однако климатические условия и традиционные представления о жизни способствовали умеренности; да и сознание верности семье – самый ценный элемент наследия, доставшегося нам от патриархальной эпохи, – никогда не теряло своей власти над народом; оно и сегодня остается такой же живой силой.

Деревенские женщины тогда, как и сегодня, ходили с открытым лицом. Горожанки закрывали лицо либо чадрой, либо покрывалом, которое оборачивалось вокруг головы и ниспадало на плечи вроде капюшона, отчасти напоминая современное одеяние. На женских статуях порой изображаются татуировки, часто на груди, и этот обычай сохраняется до сих пор.

Поскольку римское право никогда не признавало иных форм брака, кроме моногамии, многоженство не могло быть распространенным явлением в заселенных областях Римской Сирии. Обрезание, древнесемитский обычай, очевидно, вышел из обихода в результате контактов с индоевропейцами и окончательно исчез под влиянием христианства.

В эллинизированных или романизированных городах, а также городах на побережье общество развлекалось обычными для грекоримского мира способами: борьбой, гонками колесниц, музыкальными конкурсами и театральными представлениями. В регионах на границе с пустыней были популярны гонки на дромадерах. Охота была излюбленным занятием богачей. На памятниках изображены сцены, где охотники с луками или копьями на конях гонятся за медведями, антилопами, газелями и кабанами, иногда с гончими собаками. В римский период сохранялись такие заведения, как термы, сочетавшие в себе функции гимнасия и бани и появившиеся в Сирии еще при Селевкидах.

С эпохи ранней империи сирийцы в сознании римлян ассоциировались с музыкой, танцами, цирковыми представлениями и другими видами развлечений. В латинской литературе фигурируют наездники из Лаодикии, актеры из Берита, цирковые артисты из Тира, танцовщики из Кесарии, флейтисты из Гелиополя, музыканты из Газы и борцы из Аскалона. Профессиональные сирийские артисты регулярно собирались в труппы, ездили с места на место, и любой желающий мог нанять их для выступления на пиру или празднике. Рим, похоже, покровительствовал многим подобным труппам, причем некоторые из которых явились из Антиохии. Римский сатирик Ювенал (ок. 60—140 н. э.) сердито сетует:

Но ведь давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком,
Внес свой обычай, язык, самбуку с косыми струнами,
Флейтщиц своих, тимпаны туземные, разных девчонок [Ювенал. Сатира 3. II. 63–65].

Римляне говорили о сирийской ambubaia [от сир. ambubo – флейта], как в наше время говорят о парижской кокетке. Если верить Афинею [Афиней. Кн. XV], вся Финикия от края до края полна «блудливыми песенками». После своего парфянского похода (166 н. э.) распутный император Вер не пожалел времени, чтобы поразвлечься и повеселиться в Лаодикии и Дафне, и вернулся к себе в столицу с целым обозом сирийских музыкантов, актеров, шутов и других артистов, значительно повлиявших на вкусы того времени.

В том, что касается роскоши и беспутства, то пальма первенства по праву достается Антиохии с ее пригородом Дафной. Здесь, в этом северносирийском уголке, как нигде больше в Римской Сирии, жизненные удовольствия считались главнейшей целью, а долг и обязанности – делом второстепенным. Помпей позволил Антиохии сохранить привилегию автономии, которой она обладала при Селевкидах. После победы при Иссе (194) Септимий Север за поддержку, оказанную Антиохией его сопернику, низвел ее до уровня метрополии и превратил в «деревню» Лаодикии. Его преемник Каракалла сделал ее колонией. Юлий Цезарь одарил ее, помимо прочего, новыми зданиями театра и амфитеатра. Ирод Великий прибавил дорогу и колоннаду. Калигула, Траян и Адриан – бани. Антонин Пий вымостил главную улицу египетским гранитом. Коммод (177–192) вновь стал устраивать регулярные Олимпийские игры. Во времена Иосифа Флавия это был третий по величине город империи (после Рима и Александрии). С наступлением темноты его мощеные улицы и общественные площади освещались фонарями. В отличие от других городов, здесь ночное освещение улиц почти равнялось дневному свету. В панегирике родному городу поздний антиохийский ритор Либаний (314 – ок. 393) упоминает эту особенность: «Светильник солнца сменяют другие светильники, превосходящие освещение египтян. И ночь у нас одним только отличается ото дня, видом света».

Подобного больше не говорится ни о едином городе Античности. Описав источники Дафны и акведук, ведущий оттуда в Антиохию, Либаний [Либаний. Речи. Похвала Антиохии. 245, 247–249] похваляется:

«Каждая из общественных бань изливает воды, сколько река, а из частных одни, как те, другие разве не многим менее… Можно усмотреть богатство источников в количестве домов. Дело в том, что сколько домов, столько водоемов, вернее же, при каждом их много, и большинство мастерских прикрашено этим. Поэтому мы не вступаем в борьбу около общественных водоемов, кто вперед кого зачерпнет воды, что удручает многие города из богатых золотом. У них сильная толкотня вокруг водоемов, плач из-за разбитой посуды, раны подле источников. У нас же, благодаря тому что у каждого водоем внутри дома, общие текут напоказ. Прозрачность же воды хорошо можно проверить тем путем, если, наполнив водовместилище, остановить приток в него воды. Подумаешь, он – пустой. Так дно отчетливо блестит под водою. Поэтому не знаю, зрелище это может ли скорее разжечь жажду, чем утолить».

[ZHAN]

Дорога между Антиохией и Дафной – расстояние в 5 миль (8 км) – была окаймлена парками, фонтанами, виллами и великолепными строениями, вполне подобавшими той веселой толпе, которая стекалась от городских ворот к месту священного развлечения. Дафна сама представляла собой увеселительный сад окружностью в 10 миль (16 км) – «чистейший дар царицы нимф», по словам Либания. Это место славилось на весь мир своими струящимися и бьющими фонтанами, тенистыми тропинками, чудными лаврами (в честь которых оно и получило свое имя) и высокими кипарисами, посвященными Аполлону. Даже христианские императоры в последующие века пощадили эти деревья. Запрет на их вырубку все еще действовал в VI веке.

В священной роще протекал ручей, вода в котором по неизвестным причинам периодически возмущалась. В это время тамошние жрецы впадали в экстаз и начинали прорицать. С дафнийским оракулом советовались даже императоры. Храм Аполлона и Дианы, построенный Селевком, обладал правом убежища. Его стены из сверкающего мрамора с двух сторон обрамляли ряды колонн, и стоявшая в нем колоссальная статуя Аполлона доходила почти до самого потолка.

Ранние императоры, совершая паломничество в Дафну, разбивали лагерь и ночевали в палатках. Диоклетиан (284–305) выстроил там дворец, который затем украсил Феодосий (378–395). Адриан, который, будучи легатом Сирии, именно в Антиохии получил весть о своем восшествии на престол, подарил Антиохии несколько зданий, а Дафне – театр. Он отремонтировал и расширил акведуки, снабжавшие водой оба города. Дафну украшали и другие постройки. «Ни один город во всей империи не превосходил ее по великолепию и пышности общественных сооружений» [Mommsen. Provinces. Т. 2]. Ее главная улица длиной 2 мили (3 км) с крытой колоннадой по обеим сторонам и широкой проезжей частью посередине пролегала через центр города параллельно Оронту.

Со времен Селевкидов в Дафне устраивались самые блестящие в Сирии игры. Один богатый антиохийский сенатор, сопровождавший Августа в его обратном пути в Рим, завещал все свое состояние на то, чтобы учредить в Дафне тридцатидневный праздник – Олимпийские игры – с танцами, драматическими представлениями, гонками на колесницах, состязаниями атлетов и гладиаторов. В начале III века их продолжительность увеличилась до сорока пяти дней. Иногда в зрелищах участвовали женщины, и, как и следовало ожидать, празднество стало поводом для многочисленных вольностей в области морали. Дафнийская распущенность стала притчей во языцех.

Гордые, непокорные и насмешливые, антиохийцы были известными мастерами сарказма. Как видно, они не могли забыть, что когда-то в их городе жили цари, и были готовы встать на сторону любого претендента, если его поддержала сирийская армия. Они неизменно ссорились со всеми императорами, которые останавливались у них в городе. Адриан лишил Антиохию права чеканить монету, Марк Аврелий – права собрания; Септимий Север передал главенство над Сирией Лаодикии. Как говорилось выше, в течение некоторого времени Антиохия была подчинена Лаодикии.

Императоры даровали городам звания и права в награду за хорошее поведение, а за нелояльное отношение отнимали их. Север распорядился разделить Сирию на две провинции: северную Келесирию, которой разрешили оставить два легиона, и южную Сиро-Финикию – с одним легионом. Затем Антиохия не поладила с Юлианом, который провел там зиму 362 года, готовясь к персидской кампании, он попытался регулировать цены на питье и танцы. Сенаторы держали в своих руках черный рынок. В то время большинство антиохийцев были христианами, но не император, который стремился восстановить язычество. Над ним потешались, изображая его карликом с козлиной бородой. Сами горожане до старости ходили чисто выбритыми.

Еще задолго до Юлиана Траян сделал Антиохию опорной базой для походов на парфян, которыми завершилась его жизнь. Зимой 115 года н. э., когда император чудом избежал гибели, на город обрушилось одно из сильнейших землетрясений в истории. Даже «гора Кораз была сдвинута, так что ее вершина опустилась и, казалось, чуть не упала на город» [Дион Кассий. Кн. LXVIII, гл. 25, § 6].

Вторым крупным бедствием, которое постигло город, было его взятие в 260 году н. э. персом Шапуром I. Когда это произошло, внимание горожан как раз было поглощено театральным представлением, как вдруг жена одного актера вскричала: «Если это не сон, то вот персы?», после чего все повернули голову и увидели, как на них градом посыпались стрелы. Враги подожгли город и перебили множество жителей, не потеряв при этом никого из своих.

Южная соперница Антиохии Лаодикия также была излюбленным местом отдыха сановников и знати. В начале I века н. э. пологие холмы, плавно возвышавшиеся над городом, почти до самых вершин покрывали виноградные лозы. Виноградники простирались на восток почти до Апамеи, а вина экспортировались из прекрасной лаодикийской гавани в Александрию. Ирод Великий (умер в 4 г. до н. э.), который первым из иудейских правителей стал изливать свои милости на колонии, дабы таким образом снискать благосклонность императора, построил в Лаодикии, среди прочих, акведук, большой фрагмент которого еще можно видеть до сих пор.


Сестра Лаодикии Апамея со времен Селевкидов могла похвастаться царскими парками, полными дичи, и превосходными пастбищами. В ее храме находился знаменитый оракул, вероятно, тот самый, кто предсказал возвышение Юлии Домны, родоначальницы сирийской императорской династии, и поддержал стремление ее мужа Септимия Севера к трону. Север снова вернулся в город уже в качестве императора. Посвящения Баалу Апамейскому были найдены даже далеко на западе, вплоть до Везона в Южной Франции, где был установлен жертвенник «Баалу, направителю удачи». Некоторые уроженцы Апамеи достигли высокого положения в византийскую и христианскую эпоху.

К югу от Апамеи на Оронте стояла Эмеса (Химс), где на протяжении всего римского периода сохранялось исконное правление царей-священников. Местная аристократия правила такими городами, как Дамаск, Пальмира и Эдесса. Каждый был центром мелкого государства; из них Пальмирское царство превратилось в грозную силу. Эмесская аристократия, так же как пальмирская и дамасская, добилась того, что на какое-то время она вошла в круг имперской знати и впоследствии участвовала в управлении империей еще до того, как двое ее представителей захватили императорский трон. Основателем эмесской династии был человек с латинизированным именем Гай Юлий Сампсигерам, потомков которого сверг Домициан (81–96). Однако отпрыск этого рода снова вышел на историческую сцену при Валериане и в 258 году возглавил городское ополчение против парфян, как это неоднократно делали эдесские Абгары и пальмирские цари. Храм Баала в Эмесе прославился тем, что один из его молодых жрецов Бассиан взошел на трон цезарей под именем Элагабал (218–222) – имя взято в честь покровителя Эмесы. На монетах этого императора город называется метрополией, на монетах его предшественника Каракаллы – колонией. Позже Эмеса стала столицей Финикии Ливанской.

Во времена Селевкидов и Рима Дамаск, бывшая и будущая столица Сирии, находился в тени Антиохии и некоторых приморских городов. Античные авторы упоминали его лишь вскользь. При жизни Страбона на Дамаск с окрестностями все еще совершали набеги разбойники, причем в одной из их пещер на юге среди холмов Трахонитиды могли укрыться четыре тысячи человек. Эти же грабители обычно нападали и на караваны из Аравии Плодородной. Территория Дамаска была настолько обширна, что при Тиберии у него возник пограничный спор с Сидоном. Его богатство зависело от торговли и садоводства, а также от доходов с земли. Во II веке его положение заметно улучшилось. Адриан повысил город до уровня метрополии (главного города), а Александр Север (222–235) наделил его колониальными правами. При Диоклетиане в Дамаске разместился арсенал как предзнаменование будущего мастерства его жителей в ковке оружия. С дамасскими купцами его семитский покровитель Хадад Рамману добрался до Италии под именем Юпитера Дамасского. Жрец Юпитера Оптима Максима Дамасцена («лучшего, величайшего, дамасского») заседал в местном сенате города Путеолы, ныне Поццуоли, морского порта.

Из городов побережья Берит единственный играл значительную роль не только в коммерческой, но и в производственной деятельности. Сидон получил колониальные права от Элагабала. Тир приобрел права метрополии при Адриане, а Септимий Север возвысил его до колонии в награду за преданность во время его борьбы за императорскую власть с Нигером, которому покровительствовал Берит. Но Берит был одной из первых римских колоний в Сирии и получил от Августа почетное, хотя и громоздкое название Колония Юлия Августа Феликс в честь его дочери. При этом императоре Берит улучшил свою гавань, построив двойной волнолом в форме полумесяца с башнями на каждом конце, между которыми можно было натянуть цепь и преградить вход в гавань для нежелательных судов. Как место дислокации отряда III галльского легиона еще со времен Августа, Берит имел собственный гарнизон, и его жители при необходимости поставляли легату вспомогательные войска. Очень рано он стал римским островком в море эллинизма. Благодаря стремлению еврейских царей снискать расположение римских императоров за счет даров колониям он сделался получателем множества материальных благ. Агриппа I (41–44), внук Ирода Великого, построил в Берите театр, необычайной красоты и великолепия, амфитеатр, бани и портики – и все это не считая денег. Первое празднество отметили выступлениями музыкантов и гладиаторов. Чтобы добавить азарта, на арену выпустили несколько преступников, и те сражались, пока не поубивали друг друга. Через несколько лет Тит отпраздновал день рождения своего отца Веспасиана подобными же зрелищами, но на этот раз их жертвой стали пленные евреи. Агриппа II (умер в 100 г.) сделал Берит своей любимой резиденцией, устраивал в нем ежегодные зрелища и установил множество статуй. Тамошние театральные представления и цирковые игры пользовались популярностью и в IV веке.

Город отличился и в другой сфере деятельности. В нем располагалась известнейшая школа римского права среди римских провинций, и в силу этого Берит до конца всего периода империи был и оставался Меккой для правоведов всего Востока. Посейдон (Нептун), бог-покровитель города, изображался на монетах с трезубцем в руках или на колеснице, запряженной морскими коньками.

Родственная Бериту колония находилась в Келесирии – Гелиополь. Это греческое название («город солнца»), навязанное ему Селевкидами, когда его покровителя Баала отождествляли с солнцем, сохранилось и при римлянах. Древнесемитское название, которое, возможно, означало «Баал долины Бекаа», а не «город Баала», вновь пробилось сквозь мрак забвения и сохранилось в арабском в виде «Баальбек». Август сделал город колонией и разместил в нем гарнизон тех же легионеров, при помощи которых римляне колонизировали Берит. На монетах времен его правления город называется Колония Юлия Августа Гелиополис. Но город оставался менее римским, чем Берит, менее греческим, чем Антиохия, и более семитским, чем и первый, и вторая.

Гелиопольских флейтистов, как и антиохийских музыкантов, с радостью принимали по всей империи. Их нанимали не только по праздникам, но и для проведения храмовых церемоний. Местные женщины славились своей красотой, которой одарила из сирийская богиня, обитавшая на близлежащих склонах Ливана, а мужчины – своим красноречием, на которое из вдохновляли музы их горного края. Однако всемирную славу город приобрел благодаря своему великому храму.

Когда-то посвященный сирийскому богу Хададу, храм, вероятно, восходит к доселевкидским временам. Тамошний оракул приобрел большую известность еще до того, как римские императоры перестроили и расширили храм. Перед началом своей второй кампании против Парфии (116 г. н. э.) Траян решил устроить оракулу проверку и отправил, запечатав, чистый лист бумаги. В ответ он получил такой же пустой листок, что внушило ему высокое мнение о способностях оракула к предвидению. Тогда уже император всерьез обратился к нему за советом. В качестве символического ответа ему передали завернутый в ткань пучок веток. Его смерть в 117 году в Киликии, откуда его останки перевезли в Рим, предоставила прекрасную, но весьма запоздалую интерпретацию пророчества.

Антонин Пий (138–161) положил начало масштабному расширению гелиопольского храма. Оно неторопливо продолжалось вплоть до Каракаллы (211–217) и других императоров сирийской династии, которые и завершили строительство, сделав храм одним из самых знаменитейших в мире чудес света. Он впервые появляется на реверсе монет Септимия Севера. Каракалла и его мать-сирийка Юлия Домна писали на своих монетах название Гелиополя. На пьедестале и портике большого храма до сих пор частично можно прочесть посвященные им обоим надписи, гласящие, что легионеры поставили в их честь медные колонны и позолотили капители. Название храма также встречается на монетах Филиппа Араба (243–279 н. э.).

В храме стояла золотая статуя божества, которого в этой местности изображали в виде безбородого юноши в одежде возничего с молниями и колосьями в левой руке и кнутом в правой. Иногда во время ежегодных праздников статую выносили на своих плечах видные граждане города, которые при подготовке к этому торжеству обривали себе голову и давали клятву воздержания и целомудрия. В этом храме также почитались черные конические камни, один из которых Элагабал перенес в храм в Риме. По такому случаю в городе прошла ярмарка. На протяжении веков благодаря своему храму Гелиополь играл ключевую роль в ливанском регионе и занимал второе место после Антиохии в сирийской провинции. Под именем Юпитера Гелиопольского, а полностью его титул звучал как Jupiter Optimus Maximus Heiopolitanus – Юпитер Лучший Величайший Гелиопольский, этот древнесемитский бог вместе с купцами и ветеранами добрался до многих стран Запада.

[ZHAN]

Руины гелиопольского храма превосходят все остальные, сохранившиеся до наших дней со времен Древнего Рима, не исключая и развалины самого Рима. Мусульмане, превратившие храмовые сооружения в цитадель, приписывали его строительство Соломону; ибо кто еще, кроме него, который повелевал джиннами, мог воздвигнуть такую громаду? Несмотря на все последствия землетрясений и монгольского нашествия, полуразрушенный храм до сих пор никого не оставляет равнодушным.

В пределах акрополя лежат руины двух храмов – храма Юпитера-Хадада и его супруги Атаргатис (Астарты), обычно приписываемый Вакху, вместе с пристройками. Из двух храм Атаргатис моложе, меньше и лучше сохранился. Более того, это здание лучше всего сохранилось и наиболее богато украшено среди всех древних построек во всей Сирии. Святилище Юпитера-Хадада окружено перистилем с большими колоннами из желтого камня с коринфскими капителями и фризом поверху. Шесть таких колонн гордо возвышаются и по сей день, обращаясь к Ливанским горам в своем возвышенном величии. Фактически это главное, что осталось от всего храма Юпитера-Хадада.

Каждая колонна состоит из трех блоков и достигает 62 футов (19 м) в высоту, имея в диаметре 7,5 фута (2,3 м). Порфировые колонны, доставленные когда-то из Египта, были вывезены из Баальбека по приказу Юстиниана и использованы при строительстве собора Святой Софии (Айя-София). Одна из них сломалась во время перевозки, и сейчас на ней видны скрепляющие ее обручи.

Большой двор, где стоял алтарь, имеет площадь примерно 340 квадратных футов (32 кв. м). Его окружал перистиль из сорока восьми колонн. На западной стороне в VI веке возвели трехапсидную базилику, но ее строительство обычно приписывают Константину или Феодосию IV века. Весь храмовый комплекс, который все еще можно видеть издалека, покоится на искусственной террасе, образованной огромным основанием со сводчатыми подземельями. Северо-западная сторона стены, ограждающей территорию, составлена из огромных глыб, возможно, для обеспечения устойчивости здания в случае землетрясений. Три из этих глыб находятся на высоте 20 футов (6 м) от земли и имеют размер примерно 62 х 14 х 11 футов каждый (19 х 4 х 3 м). Подсчитано, что в каждой глыбе хватило бы камня для того, чтобы построить квадратный дом со стенами толщиной 1 фут (30 см), шириной по фасаду 60 футов (18 м) и высотой 40 футов (12 м). Аналогичная глыба до сих пор лежит в карьере на окраине города.

Помимо громадных размеров каменных глыб в стенах и колоссальной величины колонн, особенность уцелевшей группы зданий составляет богатство деталей в декоре и тонкая скульптурная работа на фризах. Среди орнаментов встречаются изображения пшеницы и маков (символы жизни и смерти), крылатых гениев, поднимающих завесу, купидонов с луками и стрелами или верхом на драконах и дельфинах. Пороги украшают виноградные лозы и гирлянды. Потолок покрыт геометрическими узорами с листвой и бюстами императоров и божеств. Порталы храма Атаргатис особенно обильно украшены листвой и изящными скульптурными орнаментами.

Примерно в 300 ярдах от акрополя стоит круглый храм конца имперской эпохи, вероятно посвященный Венере или Фортуне (богине судьбы). В Средние века его обратили в часовню Святой Варвары, что и обеспечило его сохранность. Он стоит прямо посреди современного города.

В Южной Сирии бок о бок существовали города самых разных типов. У побережья располагались старые филистимские города – Газа и ее пригород Анфедон, Аскалон, Яффа и Акра – все они к тому времени эллинизировались. Яффа, по Страбону, стала печально известным пристанищем разбойных главарей. Затем шли иудейские основы династии Иродов: Кесария у моря, Севастия, Тивериада и Кесария Филиппова. За ними следовали несколько римских колоний, одной из которых был Неаполь («новый город»), ветхозаветный Сихем. В ходе иудейской войны евреи из этого города, тогда называвшегося Скифополем, обратились против своего собственного народа и встали на сторону римлян, у которых там стояло два легиона на зимних квартирах. Впоследствии восставшие евреи опустошили город. После войны Флавий Веспасиан перестроил город, переименованный затем в его честь во Флавия Неаполис. Это имя сохранилось в современном названии города – Наблус. Там родился Иустин Мученик, ранний отец церкви, которому приписывают открытие первой христианской школы в Риме, где, как говорят, его бичевали и казнили около 165 года.

Веспасиан построил еще один город – Эммаус, где разместил 800 ветеранов. Это Эммаус из Евангелия от Луки (24: 13), в 7 милях (11 км) к северо-западу от Иерусалима по римской дороге, и его следует отличать от Эммауса, ныне Амвас, расположенного в 20 милях (32 км) к северо-западу от Иерусалима. Филиппополь в Авране являет собой пример того, как деревня получила статус города. Первоначально это был мелкий поселок в окрестностях Бостры, но в 244 году н. э. Филипп Араб, родившийся в нем, возвысил его до города. В том же году он вступил на престол цезарей. В городе появился новый элемент – переселенцы из Италии, и он стал римской колонией. У арабских географов он называется Шахба.

Внутри страны продолжал существовать союз «десяти городов» – Декаполь. Плиний перечисляет их и упоминает область Десятиградия, очевидно начинавшуюся там, где Изреельская долина выходила в долину Иордана и расширялась на восток. Это были главные города региона, количество которых время от времени менялось. Птолемей перечисляет Бейт-Шеан, Пеллу, Дион, Герасу, Филадельфию, Гадару, Рафану, Канафу, Гиппос и Дамаск. Позже к ним прибавились и другие города, в результате чего их число возросло до восемнадцати.

При римлянах Бейт-Шеан, лежавший на западном берегу Иордана, имел приоритет над своими городами-собратьями, находившимися к востоку от Иордана. В Бейт-Шеане родился Василид Младший, философ и наставник Марка Аврелия.

Другим выдающимся городом Декаполя была Гераса, ныне Джараш, в 37 милях (60 км) к юго-востоку от Тивериадского озера и в 32 милях (52 км) к юго-востоку от Гадары. Недавние раскопки показали греческий план города с театрами, храмами, стадионом, форумом и колоннадами, большинство из которых датируются концом I или II века н. э. Тамошние впечатляющие руины, подобные развалинам Петры, Пальмиры и Гелиополя, – одни из самых примечательных в Римской Сирии. Многие жители Декаполя последовали за Иисусом еще в начале его служения.

[ZHAN]

Римская Сирия, которая прославилась в сфере развлечений и производила на свет цирковых и театральных знаменитостей, в интеллектуальном плане уступала своему соседу Египту с его Александрийской библиотекой и школой.

Как и следовало ожидать, некоторые из ранних литературных произведений повествовали о влюбленных, грабителях, гадателях и путешественниках и, как показало время, не представляли ценности. За исключением Проба, латинского филолога и критика Берита, едва ли Сирия сделала существенный вклад в литературу на латыни. Антиохия, богатейший и крупнейший город римской Азии и третий по величине город империи, не дала миру ни одного известного автора.

Жизнь Марка Валерия Проба пришлась на вторую половину I века н. э. Свой жизненный путь он начинал солдатом, но потом отдал все свои силы изучению классической литературы Рима. Там же он и поселился и снабдил критическими комментариями сочинения Вергилия, Горация и других значительных поэтов. Тем самым он заложил основы классицизма позднего имперского периода и вошел в ряд крупнейших латинских филологов.

Сирийский вклад в греческую литературу представляет гораздо большую историческую важность. Наш главный авторитетный источник по истории Сирии времен ранней империи – это труд еврейского историка на греческом языке. Его написал Иосиф Флавий, родившийся в Иерусалиме около 37 года н. э., автор «Иудейских древностей» и «Иудейской войны». По утверждению Иосифа, по материнской линии он происходил от Маккавеев.

В молодости он поехал в Рим, чтобы выступить перед Нероном в защиту нескольких своих единоверцев-священников, а по возвращении возглавил еврейские войска, восставшие против римского господства. Его взяли в плен, но Веспасиан сохранил ему жизнь. Затем Иосиф присоединился к окружению Веспасиана и с его сыном Титом вернулся в Рим. Там он принял имя Флавий как вольноотпущенник Флавиев и написал дошедшие до нас труды.

Его «Иудейские древности» в изложении еврейской истории в значительной мере опираются на Ветхий Завет и подробнейшим образом трактуют более недавние времена – при Маккавеях и Иродах. «Иудейская война», первоначально написанная на арамейском языке, содержит детальный отчет о роковой борьбе с Римом, очевидцем которой он был. Рассказ окрашен желанием автора угодить своим высокопоставленным покровителям.

За исключением Иосифа Флавия, в сирийской историографии вряд ли есть хоть одно заметное имя. У нас есть скудные сведения о Филоне из Библа (ок. 61—141 н. э.), грамматика и автора трактата о финикийской религии, фрагменты которого сохранились у Евсевия. Столь же малоизвестен и Менандр Лаодикейский, ритор, живший позднее (III в.) и составивший несколько финикийских хроник.

Во второй половине II века жил другой, несколько загадочный писатель Ямвлих, написавший вавилонскую историю. В молодости армянский царь взял его ко двору, где он и познакомился с вавилонским языком и персидской магией. Ямвлих говорит о себе, что он сириец и по отцу, и по матери. Греческим языком он овладел уже в более поздний период жизни. Помимо упомянутого труда, Ямвлих написал историю любви на греческом языке, которая была если и не самым ранним, то по крайней мере одним из первых произведений такого рода в греческой литературе.

В области географии наиболее заметный вклад внес Марин Тирский, который жил и трудился в середине II века. Марин первым заменил карты, составленные на основе описания маршрутов, картами, начерченными при помощи математических методов на основе широты и долготы. Назначив каждому географическому пункту свою широту и долготу, Марин тем самым помог положить конец неопределенности в вопросе их положения относительно друг друга. Таким образом он стал основоположником научной географии. Птолемей цитирует его и даже признает, что всю свою работу он основывает на трудах Марина.

Что касается науки, то упоминания достоин еще только один деятель – Архиген, врач из Апамеи. Архиген работал в Риме при Траяне в начале II века. Его несколько раз упоминает Ювенал, из чего следует, что он пользовался популярностью среди столичной знати, особенно в вопросах психических заболеваний. Архиген написал трактат о пульсе, к которому свой комментарий составил Гален, и оставил после себя нескольких учеников, много лет пользовавшихся уважением в своей профессии.

Соотечественник Марина Адриан был ритором и философом. Риторика в то время была самой модной областью литературной профессии. Теоретически ритор должен был выступать в суде и обучать этому искусству. Фактически же он был лектором, который переезжал с места на место, демонстрируя свои ораторские способности перед образованной публикой. Риторы рассуждали на всевозможные темы, независимо от собственных убеждений. Адриан перебрался из Тира в Афины, где возглавил кафедру риторики. В своей приветственной речи к афинянам «он распространялся не об их мудрости, а о собственной, ибо начал он с того, что объявил: „И снова пришли письма из Финикии“». Свои профессорские обязанности он выполнял с большой показухой, носил дорогую одежду и драгоценности, а на лекции приезжал в колеснице с серебряной упряжью. Студенты называли его финикийцем, и некоторые даже пытались подражать его выговору. В Афинах Адриан встретил Марка Аврелия, который по возвращении в столицу пригласил Адриана ко двору. Адриан с радостью распрощался с Афинами, где его судили и оправдали за убийство оскорбившего его софиста. Император почтил ритора своей дружбой, он даже снизошел до того, что изложил ему тезисы для речи. Преемник Марка Аврелия Коммод назначил Адриана личным секретарем.

Учеником Адриана, который, как и он сам, пользовался уважением императоров, был Антипатр Иерапольский. В своих речах, как импровизированных, так и записанных, Антипатр не выказал превосходства над современниками, однако в литературном искусстве он преуспел. Потому-то Север и выбрал его личным секретарем. Он также назначил его наставником двух своих сыновей – Каракаллы и Геты, а когда позднее (212 н. э.) Каракалла убил собственного брата, Антипатр написал ему, упрекая и сетуя, что теперь у Каракаллы «остался только один глаз и одна рука» и что те, кого наставник учил «защищать друг друга с оружием в руках», теперь «подняли оружие друг против друга». Север сделал Антипатра консулом и поставил префектом Вифинии. Там он показал себя слишком быстрым на расправу и был смещен с поста. Он уехал к себе в родной город, где, как говорят, покончил с собой, умерев от голода.

Более интересной литературной фигурой эпохи Антонинов был также северный сириец Лукиан из Самосаты, столицы Коммагены. Лукиан родился около 125 года н. э. В Антиохии он был юристом и писал речи за ораторов, а затем сделался странствующим ритором и отправился в путешествие по Малой Азии, Македонии, Греции, Италии и Галлии. В Галлии он какое-то время преподавал философию в эллинизированном городе, прежде чем вернуться на родину.

Лукиан был сирийцем, что он всеми силами старался подчеркнуть ввиду тогдашнего невежества в национальных вопросах. Его родным языком был арамейский; но, как все культурные сирийцы того времени, он получал образование на греческом. В эпоху, когда возможностей для путешествий стало больше, чем когда-либо за прошедшие сто лет или около того, он познакомился с самыми развитыми регионами империи. Сирийская страсть к путешествиям в нем сочеталась с сирийской же многогранностью и богатством воображения. Из восьмидесяти двух произведений, дошедших до нас под его именем, часть, безусловно, являются подделками, а наибольшую важность представляют «Диалоги». Его «Правдивая история» [роман о путешествии на Луну и Венеру, прародитель жанра научной фантастики] – прямой предок Синдбада-морехода, путешествий Гулливера и т. п. А его трактат «О сирийской богине» – наш самый авторитетный источник в области религии Римской Сирии тех дней.

Особая заслуга Лукиана в истории литературы заключается в том, что он первым применил такой инструмент, как диалог между мертвыми, как средство комедии и сатиры. В этом его подражателями стали де Фонтенель, лорд Литтлтон и другие последующие авторы. Насмешки Лукиана бьют не только сильно, но и широко. Олимпийские боги, греческие философы, римские аристократы, религиозные фанатики, путешественники, взбалмошные энтузиасты – все они, каждый в свою очередь, становятся жертвами его карикатур. Даже к Гомеру, Гесиоду и Геродоту его перо не питает никакого почтения.

Однако его нападки не подкрепляются созидательными идеями. Герой его «Икаромениппа», которому противны споры и притязания философов, решает подняться к звездам, чтобы с высоты проверить истинность философских теорий. С помощью пары механических крыльев Менипп сначала прилетает на Луну, откуда наблюдает за людскими ссорами и страстями. Оттуда он отправляется на Олимп и предстает перед самим Зевсом. Там он становится свидетелем того, как к небесам возносятся молитвы. Они поднимаются по огромным дырам, и Зевс выслушивает их, сняв громадные крышки. Зевс оказывается предвзятым судьей, на решения которого влияет размер обещанной награды. Тем не менее он выносит философам приговор и угрожает истребить их всех за четыре дня.

В преклонном возрасте Лукиан получил пост, возможно от Коммода, прокуратора Египта, где он предположительно и умер в конце века.

В области философии, в частности неоплатонической, сирийские мыслители внесли немалый вклад. Это вполне вписывалось в селевкидскую сирийскую традицию. Страбон впечатлен выдающимися мыслителями своего времени – уроженцами Сидона и называет двоих из них своими соучениками. Говорят, что еще раньше в Сидоне была сформулирована атомистическая теория. Тир также сохранил свою репутацию в философии. Среди его уроженцев Страбон упоминает философа-стоика по имени Антипатр. Очевидно, это тот же самый Антипатр, которого Плиний называл поэтом и которого, по слухам, ежегодно в день рождения охватывал приступ лихорадки. Самым знаменитым тирским философом был Максим, который много путешествовал, неоднократно бывал в Риме и жил там во времена Коммода. Был ли он учителем Марка Аврелия, вопрос спорный. Максим был скорее софистом и ритором, нежели оригинальным мыслителем. Как и другие платоники, он противопоставлял бога материи, а демоны у него играли роль посредников между богом и человеком. До наших дней дошло сорок одно его рассуждение, где он свободно пользуется таким приемом, как сравнение, и фрагментами из поэзии.

Апамея как центр философии намного опередила Тир. В эпоху Антонинов, вероятно при Марке Аврелии, один из ее сыновей по имени Нумений стал подлинным основателем неоплатонизма. Плотина, греческого философа из Египта, которому приписывают эту заслугу, справедливо обвиняли в том, что он основывает свое учение на идеях Нумения и «щеголяет его перьями». Нумений получил греческое образование, возможно, в Александрии. Он жил в Афинах и, по-видимому, вернулся в Апамею под конец жизни. На него ссылались, с одной стороны, Порфирий, Ямвлих и другие языческие философы, а с другой – Климент Александрийский, Ориген и другие отцы христианской церкви. Он был посвящен в греческие и египетские мистерии, но от сочинений других философов его труды в первую очередь отличает знакомство с Ветхим Заветом. Для него Моисей был главным пророком, как Гомер – главным поэтом. Платона он называл «греческим Моисеем». Он рассматривал бога как космическое триединство из трех божеств: Отца, Творца и Творения (мира).

В III веке в Апамее сложилась довольно значительная неоплатоническая школа, основанная Эмилием под покровительством пальмирской царицы Зенобии. Эмилий был поклонником Нумения и излагал родственные идеи. Он учился у Плотина и первым систематизировал неоплатоническое учение, а также был учителем Порфирия, одного из великих сирийских неоплатоников.

Порфирий родился в 233 году в Тире или Батанее [южный район Аврана. Так греки называли древний Башан (Васан)]. Образование он получил в Тире, а затем в Афинах, где его учитель Лонгин поменял его семитское имя Мелик («царь») на греческое Порфирий («облаченный в царский пурпур»). Слава Плотина привлекла его в Рим, где он шесть лет занимался неоплатонизмом. Он продолжал жить и преподавать в Риме, где и скончался около 301 года. Находясь там, он редактировал «Эннеады» своего учителя; но теперь для Порфирия Плотин, возможно, оставался лишь именем. Порфирий был плодовитым автором и писал о философии, грамматике, риторике, математике, психологии, музыке и вегетарианстве. Он был ученым-эрудитом среди неоплатоников. В своих рассуждениях он приписывал животным разум, но не разделял идею о переселении человеческих душ в их тела. Для очищения души он требовал определенных аскетических практик, таких как целомудрие, воздержание от мяса, зрелищ и развлечений. Большинство его трудов, включая трактат против христиан, было публично сожжено в 448 году при Феодосии II.

Учеником Порфирия и последователем Плотина был Ямвлих из Халкиды в Келесирии. Ямвлих отошел от обычая своих ученых соотечественников и прожил в Сирии всю свою жизнь, ежегодно совершая поездки к горячим источникам Гадары. Он умер около 330 года н. э. Современные ученые не разделяют того восхищения, которое он внушал современникам, и утверждают, что свою репутацию он заработал фокусами и чудодейством. Ученики и неоплатоники более позднего времени обожествляли его; theios («божественный») стало его обычным эпитетом. Свои теологические рассуждения он соединил с нумерологическими, так как, по примеру неопифагорейцев, он приписывал цифрам большее значение, нежели научная математика. В космологии он разделяет учение своей школы о вечности мира. В психологии он старательнее, чем Порфирий, приписывает человеческой душе срединное положение между инфрачеловеческими и сверхчеловеческими существами и, в отличие от Порфирия, не считает животных разумными.

Если Апамея оставила свой след в философии, то Берит – в юриспруденции благодаря школе римского гражданского права, существовавшей в нем с начала III до середины VI века. Основанная, возможно, Септимием Севером (193–211), увековеченным в Берите храмом и статуей, и поддержанная его преемником из сирийской династии, эта школа была не только самой ранней из известных подобного рода, но и одной из самых долгоживущих. Она продержалась дольше всех. Творение Рима, она была и оставалась одним из творческих и интеллектуальных центров Римской империи. Позднее школы открывались и в других провинциях: в Александрии, Афинах и т. д., но первенство неизменно принадлежало Бериту. Александрия и Афины были скорее греческими, чем римскими; Берит был скорее римским, чем греческим. Кроме того, Бериту посчастливилось привлечь целую плеяду блестящих ученых и профессоров, которые превратили академию в университет и еще шире прославили его. Юридическое образование в то время было необходимым условием для получения государственного чина.

Два имени, озарившие своим блеском академию и увековеченные в Кодексе Юстиниана, – это Папиниан и Ульпиан. Юстиниан назвал Берит «матерью и кормилицей законов».

Папиниан (Эмилий Папиниан), очевидно, родился в Эмесе. Есть основания полагать, что он дебютировал в области законоведения в Берите еще до того, как его пригласил Септимий Север, муж Юлии Домны, с которой Папиниан состоял в родстве, стать его советником в Риме. Сместив Папиниана с этого поста, Каракалла убил своего брата Гету (212 н. э.) и приказал обезглавить Папиниана. Тот лишь упрекнул палача в том, что он взял не меч, а топор. Причина казни не ясна; но нетрудно понять, что тиран не мог мириться с присутствием столь строгого наблюдателя и столь честного человека. Хотя на момент казни Папиану было всего тридцать семь лет, ни один другой римский юрист не оставил более богатого наследия. Не менее 595 фрагментов его трудов были включены в дигесты Юстиниана, один из составителей которого Анатолий был также профессором права в Берите. «Мнения» Папиниана вошли в программу обучения третьего года в юридических школах. Великий комментатор XVI века считает Папиниана первым из юристов прошлого и будущего и утверждает, что никто и никогда не превосходил его в знании законов и никто и никогда не сравняется с ним. Эрудиция Папиниана, основанная на интеллектуальной честности и цельности характера, сделала его образцом настоящего юриста.

[ZHAN]

Соперником Папиниана был его земляк и преемник Ульпиан. Ульпиан (Домиций Ульпиан) родился в Тире и преподавал в его северном соседе Берите. С кафедры его призвали в столицу цивилизованного мира, чтобы помогать Папиниану в управлении империей от имени цезарей сирийской династии. Преемник Каракаллы Элагабал, ставший императором в 218 году, отстранил Ульпиана от дел, но Александр Север, вступив на престол в 222 году, восстановил его в должности советника императора. В этом качестве Ульпиан провел судебную и другие реформы, которые не понравились определенным кругам. В 228 году он погиб от рук солдат, которые ночью ворвались в императорский дворец, куда он бежал в поисках убежища, и убили его в присутствии императора и его матери.

Ульпиан прожил дольше и сделал больший вклад, чем Папиниан. Составители дигест взяли из его работ около 2500 фрагментов – в общей сложности треть всего объема. В Кодексе Феодосия, составленном в 438 году для Восточной Римской империи, все труды Ульпиана и Папиниана признаны авторитетными для судей. Стиль Ульпиана проще и яснее, чем у Папиниана. Благодаря столь обильному цитированию их трудов оба юриста оказали непреходящее влияние на законодательства Европы.

До начала V века в Берите преподавали на латыни. Затем латынь сменилась греческим. К тому времени политически и интеллектуально Берит покинул орбиту Рима и был втянут в орбиту Константинополя. Однако есть такие произведения сирийской литературы, написанные на варварском греческом в период ранней Римской империи, которые оказали на человечество куда более долговечное и благотворное влияние, нежели все греческие и латинские классики, вместе взятые. И мы имеем в виду Евангелия и другие раннехристианские книги.

[ZHAN]

Около 6 года до н. э. родился тот, кто и разделил историю человечества на две эры.

В то время все взгляды были обращены к Риму, хозяину мира, и его блистательному трону, воздвигнутому августейшим Цезарем. То, что какой-то сын плотника из далекой глухомани собрал вокруг себя приверженцев, учил, проповедовал, исцелял и умер на кресте за свои убеждения, никак не занимало историков. Историк более младшего поколения, единоверец и соотечественник Иисуса, посвятил этому, по его же словам, «мудрому человеку», делавшему «изумительные деяния», короткий абзац, который заканчивается такими словами: «Поныне еще существуют так называемые христиане, именующие себя таким образом по его имени» [Иосиф Флавий. Иудейские древности. Кн. XVIII, гл. 3, § 3. Некоторые критики считают этот отрывок сомнительным].

Единственный латинский историк, который упоминает человека по имени Christus [перевод евр. mashiah («помазанник», «мессия»), так именовали еврейских царей, и поэтому так же называется и обещанный царь, который должен явиться. «Иисус» – греческая форма Иешуа, евр. yehoshua («Яхве – спасение»)], вскользь замечает, что его «казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат». Это, видимо, произошло около 27 года н. э.

Однако те, кто был ближе всего к Иисусу в Галилее и Иудее и лучше всего знал его, были убеждены в том, что это не обыкновенный человек, а Сын Божий. Они с готовностью начали новую жизнь и, как и он сам, без колебаний были готовы расстаться с ней ради своих убеждений. Некоторые из них добросовестно записали наставления и деяния своего учителя. Так и появились Евангелия, наш главный источник сведений о жизни Христа.

Этому на первый взгляд незаметному новому вероучению кучки еврейских крестьян в захолустном уголке великой и высокоцивилизованной Римской империи было суждено просуществовать еще много веков после того, как сама империя, казавшаяся столь прочной и вечной, пала и канула в забвение. Оно сумело пережить все остальные вероучения и философские доктрины Рима и Греции.

Ни одно экстраординарное событие в жизни Христа – рождение от девы, общение с высшими силами, чудотворение, распятие, нисхождение в ад, возвращение, вознесение на небеса – не имеет аналогов в предыдущем ближневосточном религиозном опыте. Едва ли хоть какое-то из его учений не предвосхитили еврейские пророки или ранние семитские учителя. Однако нигде нет такой же концентрации благородных мыслей и такого акцента на возвышенных идеях, и нигде нет иного человека, который бы столь же исчерпывающим образом исполнял то, что проповедовал. Даже у «золотого правила» есть ассирийская параллель VII века до н. э.: «Если кто делает тебе зло, отплати ему добром». В других высказываниях, содержащихся в Евангелиях, увековечена древняя арамейская, еврейская или ханаанская мудрость. Рождественский посыл «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк., 2: 14) перекликается с призывом Алийян-Баала к Анат:

Удали войну с лица земли!
Покончи с гневом!
Рассей мир по земле,
Нежную заботу по полям!

Лейтмотивом нового послания была любовь, любовь к Богу и любовь к человеку. Одна любовь подразумевала другую. Сам Бог есть любовь. Через любовь христиане объединили человечество в одну семью с единым отцом. Таким образом, примитивное христианство противопоставило всеобщий идеал местечковому идеалу, преобладавшему повсюду. Греки и римляне смотрели на человечество с точки зрения гражданства. Сирийские христиане первыми дали миру продуктивное мировоззрение. Оценивая мир, они рассматривали его не в плане владения, а в плане ответственности. В их обществе не было мирских амбиций. Во всем они делали упор на долге бескорыстной преданности Богу и служения человеку, на внутренней духовности вместо обрядности и церемоний.

Ни в одном из эллинистических вероучений любовь не лежала в основе философии. Только стоицизм сделал шаг в этом направлении. Никто не учил, что бог-искупитель обращается даже к самому низшему из людей. Никто не адресовал столь важного послания к бедным и изгнанным, к мытарям и грешникам.

Едва ли хоть какая-то языческая религия затрагивала внутренние истоки поступков и жизни. Все они в первую очередь заботились о ритуалах. Никто не проводил столь прочной связи между религией и моралью и не уделял столько внимания загробной жизни.

Христианство тесно связывает нравственный образ жизни с религией. Таким образом благотворительность становится скорее актом веры, чем справедливости. Обиженным и несчастным новая вера предлагала компенсацию в надежде на будущую жизнь. В ином мире праведников ждут наслаждения, в которых отказывает им этот мир. Греки и римляне наделяли бессмертием только того, кто был благодетелем своего народа или инициатом какой-то мистической религии.

Таким образом, по своей идеологии, этике, эсхатологии и догматической определенности новая религия, очевидно, была в состоянии удовлетворить те духовные, интеллектуальные и социальные требования, которые просвещенные люди всего мира, по-видимому, предъявляли своим традиционным религиям, но безуспешно.

Позднее, организуясь как учреждение, церковь разработала методы, значительно превосходящие все имеющееся в других религиозных системах. Медленно, но верно это сирийское вероучение заняло место духовного господства. Благодаря этому сирийская культура внесла свой третий и величайший вклад в мировой прогресс. Цивилизованный мир не всегда отдает себе отчет в том, что в христианской литературе Сирии нашли свое главное выражение его высшие идеалы.

Христианство очень небыстро делало первые успехи. До конца I века в глазах обычного римского гражданина христианство было непонятной еврейской сектой, очередным из множества учений, пришедших с Ближнего Востока. Ядро раннехристианской общины составляли евреи. Император Домициан казнил собственного родственника по обвинению в атеизме, связанном с иудаизмом, несомненно имея в виду христианство. Лишь во времена Траяна государство обратило внимание на потенциал новой религии.

Когда христианство бросило вызов старым верованиям, греческие и латинские авторы вступили в борьбу с новоявленными учителями. Для этих авторов прежняя религия была неразрывно связана с былыми свершениями их национальной истории. Для римлян в целом она была символом императорской власти. Кроме того, некоторые особенности новой религии казались чуждыми греко-римскому сознанию. В конце концов разрыв удалось преодолеть благодаря усилиям Павла и первых отцов церкви. Путем эллинизации христианства эти ранние учителя адаптировали его для экспансии на весь мир.

Павел знал греческий язык и греческую философию. Он использовал философские выражения и термины и внедрил в свое учение понятия из мистических религий. Благодаря намеченному им пути христиане смогли примирить свою религию с греческой культурой.

Христианство эллинизировалось еще до того, как стало приемлемым для греко-римлян. Надо признать, что их национальные культы и без того тяготели к монотеизму. Частые путешествия и общение с иноземцами подорвали веру в множество локальных богов и позволили заменить их божествами более широкого действия. Замена республики монархическим режимом была шагом в ту же сторону. Когда человек обязан хранить верность одному верховному правителю на земле, ему кажется более естественным и поклоняться одному верховному правителю на небесах. Все эти обстоятельства работали в пользу христианства; но прежде чем наступили дни его триумфа, его приверженцам пришлось пройти через муки и гонения.

Будучи политеистами, греки и римляне в целом терпимо относились к иноверцам. И даже более того, они постоянно пополняли свой пантеон новыми божествами. В самой столице империи они допускали странные египетские богослужения и иудейские ритуалы и разрешали представления не только на латинском и греческом языках, но и на иврите, финикийском и арамейском. В религии их политика выражалась в принципе «живи и дай жить другим».

Христиане же как монотеисты не могли пойти на компромисс и вели агрессивный прозелитизм. Их первые общины воздерживались от участия в религиозных и общественных мероприятиях своих городов. Такое бескомпромиссное отношение ко всем языческим обычаям вкупе с непрекращающимися стараниями привлечь новообращенных не могло не закончиться конфликтом.

Первые жестокие гонения начались при Нероне. Поводом к ним послужил случайный пожар, в 64 году н. э. уничтоживший центральную часть Рима. Разъяренные горожане объясняли пожар еще одной безумной выходкой своего императора. В ужасе Нерон попытался переложить вину на столичных христиан и приказал истребить их до единого. Несмотря на то что это была местная мера, после этого и в провинции христиане периодически становились жертвами погромов.

В 67 году н. э. в Риме Павла приговорили к смерти как христианина по указу Нерона. Петр, очевидно, также принял мученическую смерть в Риме на кресте примерно в то же время, что и Павел – от меча. Разумеется, погибло еще много христиан.

То обстоятельство, что христиане держались в стороне от других общин, вызывало подозрения, и вокруг них множились недоброжелательные сплетни. Всякий раз, как в городе или общине случалось что-то плохое, из них делали козлов отпущения. Правители провинций часто карали подданных христиан за членство в, как им представлялось, тайных обществах.

Второй раз жестокие гонения обрушились на христиан в 95 году н. э. при императоре Домициане. Они также носили локальный характер и были направлены против иудеев, с которыми римляне по-прежнему часто путали христиан. Среди тех, кого судили во время этих преследований, были внуки Иуды, брата Христа, но их оправдали, сочтя «глупцами» [Евсевий. Церковная история. Кн. III, гл. 20].

В 112 году Траян постановил, что христиан, отказывающиеся поклоняться государственным богам и императору, следует судить и наказывать как изменников.

Что касается государственной религии, то самым сильным и распространенным был культ императора. Установленный Августом, он играл роль внешнего выражения преданности власти. Указ Траяна фактически поставил христиан вне закона на следующие два столетия; иногда их систематически разыскивали и карали.

В III веке, когда начался упадок империи, а христианская церковь начала уверенно идти вверх, власти стремились искоренить христианство ради восстановления престижа государства. В 250–251 годах при Деции снова стали наказывать всех, кто отказывался публично поклониться богам государства. В 257–258 годах Валериан не только потребовал от христиан публично приносить жертвы, но и запретил им встречаться. Некоторые, по крайней мере на словах, отреклись от своей веры.

Страшные гонения начались при Диоклетиане в IV веке. Его указ от февраля 303 года постановил, что их церкви должны быть снесены, книги сожжены, а все гражданские и военные служащие уволены. Предусматривались всевозможные наказания, кроме смертной казни; но и она применялась тоже, причем с большим размахом. Этот указ стал полной неожиданностью, поскольку исходил от человека, открыто поддерживавшего христиан. Есть основания полагать, что жена и дочь Диоклетиана были христианками. Очевидно, безопасность и процветание христиан по всей стране вызывали зависть среди высокопоставленных сановников и языческого духовенства, которые и завалили императора жалобами на мнимые заговоры и готовящиеся мятежи. Десять лет свирепствовали гонения с неослабевающей яростью. Были и другие причины.

Мучители истощили запас своей изобретательности, пытаясь придумать все новые способы пыток. Евсевий рассказывает, что христиан в Аравии рубили топорами, а в Антиохии жарили на железных решетках. Он также сообщает о случаях, когда женщины бросались в Оронт, чтобы спастись от насилия. И столько народу было истреблено по всей империи, что палачи в конце концов возвели триумфальную колонну с хвастливой надписью о том, что они полностью искоренили суеверия и само имя христиан и восстановили поклонение богам в его былой чистоте и блеске.

А несколько лет спустя при Константине христианство стало официальной религией государства. Гонения Диоклетиана оказались последними в Римской империи.

Когда христианство сделало ставку на мировое господство, ему пришлось соперничать с другими религиями восточного происхождения, в первую очередь с мистическими культами. Когда-то божества растений, некоторые боги мистерий к тому времени были полностью эллинизированы и приняты греками и римлянами. Одним из первых среди них был Дионис, бог вина и вообще дух растительной жизни. Среди богинь первое место занимала египетская Исида, культ которой Калигула (ок. 40 н. э.) ввел в число официальных римских культов. Исида обрела такую популярность, что за первые два века новой эры ее культ распространился по всей империи. Изображение богини-кормилицы с младенцем Гором на руках послужило образцом для христианской Богоматери.

Самым молодым и известным среди новых мистических религий было поклонение Митре, когда-то персидскому богу солнца. Митраизм начинался как зороастрийский культ и к III веку н. э. приобрел большую популярность, особенно среди римских солдат. Их особо привлекал суровый характер этой религии, которая изображала жизнь как постоянную борьбу между милостивым богом и силами зла. Какое-то время исход борьбы между христианством и митраизмом казался неопределенным.

[ZHAN]

Одной из особенностей мистических религий был их тайный характер. Участвовать в них могли лишь посвященные. Обряд инициации завершался передачей знания о том, что человек, приобщившийся этих тайн, спасен. Спасения искали в личном союзе с божественным избавителем, который сам претерпел и жизнь, и смерть.

Еще одной чертой мистических религий было более свободное проявление личных эмоций, чем позволяли государственные и родовые культы. Не обладая признанным авторитетом официальных религий, мистические вероучения прибегали к новым приемам, чтобы завоевать новообращенных. В их церемониях часто присутствовал «виталистический», даже оргиастический элемент. Более того, эти вероучения обещали блаженство тем, кто пройдет необходимые испытания. После смерти посвященные вознесутся в сферу божественного и будут жить с богами. В этом, как и в теории спасения, эти религии были очень схожи с христианской и обладали привлекательностью, которой не могли адекватно противостоять греко-римские культы.

Гностические секты и мистические культы принадлежали к одному и тому же религиозному типу. И там и там центральной идеей был гнозис, высшее знание, духовное просветление, доступное только избранным, благодаря которому душа может освободиться из состояния рабства. В христианской традиции основоположником гностического течения считается Симон Волхв (Деян., 8: 9 и далее).

В самой Сирии в первые два века у Христа было несколько соперников. Самым могущественным из них был Хадад Рамману, который в эллинистический период превратился в Зевса (или Юпитера) Дамасского, Гелиопольского и Иерапольского. Его культ распространился по всей империи. Его супруга Атаргатис соперничала с Исидой и Девой Марией.

Также был известен Зевс или Юпитер Долихен, который обитал «там, где растет железо». Первоначально хеттское божество Тешуб, Юпитер Долихен сумел распространить свое влияние по всей империи, следуя за римским оружием. Как и в случае с другими восточными религиями, солдаты, рабы и купцы донесли его культ в большинство европейских стран. Первыми его приверженцами были кузнецы, лучшие в Азии к западу от Китая. Где бы ни находили железо, тут же появлялась община этого божества, строила свои кузницы и принималась ковать – мастерство среди них передавалось из поколения в поколение. Их бог путешествовал вместе с ними. «Римляне победили сирийцев, но римские боги в своем собственном доме уступили победу сирийским богам» [Mommsen. Provinces. Т. 2].

Главным городом организованного сирийского христианства была Антиохия. Антиохийская церковь в каком-то смысле стала матерью церквей, основанных в языческих землях. Именно оттуда Павел и другие первые проповедники христианской веры отправлялись в свой миссионерский поход; туда же они возвращались, чтобы сообщить об успехах. После того как римляне в 79 году н. э. разрушили ее соперника Иерусалим, Антиохия стала единственной столицей христианского мира. В течение некоторого времени она обладала определенной юрисдикцией по меньшей мере над соседними областями. Ее епископ в IV веке назывался митрополитом (архиепископом). В городе состоялось более тридцати епископских соборов (синодов), первый из которых был созван в 269 году. Антиохия дала название школе богословия, самым ярким представителем которой был Иоанн Златоуст (умер в 407 г.). Что касается эмоционального, мистического течения в религии, то антиохийская школа делала акцент на человеческом элементе и ставила в центр внимания исторического Христа. Ее приверженцы, несомненно, говорили по-гречески.

Еще с апостольских времен священнодействия проводились на греческом и арамейском языках. После того как Антиохия заняла руководящие позиции в грекоязычной части Сирии, в арамео-(сиро-)язычной части к аналогичному положению начала подниматься Эдесса. Этот город был древнейшим центром христианства в Месопотамии, а также колыбелью сирийской литературы. Основные варианты сирийской Библии, вероятно, были созданы в ней в конце II века.

В IV и V веках христологические споры разделили сирийское христианство на ряд течений.

Своим успехом христианство в значительной мере обязано ряду авторов, называемых отцами церкви, которые изложили и расширили церковные учения. Первые шесть из них известны как апостольские мужи, так как на протяжении части своей жизни они были современниками апостолов. Один из них – сириец Игнатий, второй епископ Антиохии. По преданию, когда Траян посетил Антиохию в 107 году, этот прелат вел себя так смело в присутствии императора, что его отправили в Рим на казнь в амфитеатре в пасти диких зверей. Из множества его трудов до наших дней дошли семь подлинных посланий.

Из доникейских отцов (15—325 гг. н. э.) две крупные фигуры были связаны с Сирией: Иустин Мученик и Ориген.

Иустин родился в Неаполе (Наблус) около 100 года н. э., но не в семье самаритян. Рьяный приверженец философии Платона, он в конце концов обратился в христианство после беседы с кротким и почтенным старцем, которого встретил на берегу. Старец посоветовал ему изучить еврейских пророков и Христа. Иустина часто называли философом. Он включил в христианское богословие элементы платонической и стоической философии и боролся с учением гностиков. Его современник гностик-христианин Маркион проводил различие между богом Ветхого Завета и богом Нового Завета и учил, что Христос страдал только по видимости. Из Рима ересь маркионитов дошла до Антиохии и остальной Сирии. Обращаясь к императору Антонину Пию, Иустин дерзко заявлял: «Что касается до нас, мы убеждены, что ни от кого не можем потерпеть вреда, если не обличат нас в худом деле и не докажут, что мы негодные люди: вы можете умерщвлять нас, но вреда сделать не можете». Иустину приписывают открытие первой христианской школы в Риме. Там его подвергли бичеванию и обезглавили, возможно, при Марке Аврелии за отказ принести жертву богам. Он канонизирован как Западной, так и Восточной церковью.

Ориген возглавлял богословскую школу в Александрии и основал еще одну в Кесарии. Он умер около 253 года в Тире, где легендарное место его погребения до сих пор показывают любопытным как могилу великого волшебника Уриануса.

[ZHAN]

Проникновение христианства до самых дальних уголков Римской империи и его окончательный триумф над всеми греко-римскими культами и восточными конкурентами были лишь одной из стадий протекавшего в то время процесса нарастания сирийского влияния – религиозной стадией. Другие стадии – это экономическая, социальная и политическая. Между тем процессы латинизации шли в противоположном направлении.

Римское влияние уменьшалось по мере отдаления от Рима. В Сирии жило слишком мало уроженцев Италии, чтобы стать средоточием латинской культуры. В основном это были чиновники правительства, которые собирали налоги, разбирали важные судебные дела, посещали игры и празднества, но по-прежнему оставались чужаками для местного населения. Однако с самого начала императоры предоставили римское гражданство коренным жителям таких колоний, как Берит и Гелиополь, что позволило им занять привилегированное положение среди населения провинций. Гражданство или особые привилегии жаловались или предоставлялись по договору другим городам, не являвшимся колониями. Например, Тир был освобожден даже от обычных налогов.

«Разделяй и властвуй» – древнеримский политический прием, который применялся для того, чтобы не дать разным городам и общинам сплотиться для борьбы против Рима.

Политика расширения прав римского гражданства на уроженцев иных стран активизировалась, когда на трон цезарей сел Траян, испанец по рождению. Кульминации она достигла в 212 году, когда Каракалла издал свой знаменитый указ о предоставлении полноправного гражданства практически всем свободным жителям провинции. Отныне любой сириец становился ipso facto римским гражданином и при соответствии определенным условиям мог занимать высшие посты в государстве. Однако на практике преимущества ограничивались общественным престижем и некоторыми экономическими выгодами.

Восклицание Павла: «Я римский гражданин» [Деян., 22: 27], «я обращаюсь к кесарю» [там же, 25: 11], видимо, в те дни повторяли многие сирийцы. Это, однако, не означает, что сирийцы перестали чувствовать себя сирийцами. Греческая цивилизация под эгидой Рима находилась на верном пути к решению запутанной проблемы объединения массы различных народов в квазиединое целое в интеллектуальной и политической области. Казалось, что хотя бы отчасти сбывается забытая мечта Александра о союзе победителей и побежденных.

С самого начала римляне использовали иноземцев в качестве вспомогательных войск. Постепенно и сами легионы стали в основном набираться из местных. Военнослужащие автоматически становились римскими гражданами. Сирийские солдаты в составе римских войск дислоцировались в различных частях империи. Когда третий легион выступил в Италию на помощь Веспасиану, его солдаты «по обычаю, усвоенному ими в Сирии, приветствовали восходящее солнце» [Тацит. История. Кн. III, гл. 24]. В легионе, дислоцированном в Нумидии, большая часть приходилась на сирийских ветеранов из Апамеи, Дамаска, Триполи, Берита, Сидона и Тира. В армии говорили на латыни, и те сирийцы, которые служили в западных провинциях, по возвращении показали в своих надписях, что вполне владеют ею. Некоторые из них взяли римские имена или по крайней мере преномены.

Латынь также была официальным языком магистратов. Имперские указы издавались на латыни, но с греческим переводом. В большинстве случаев местные календари уступили место римскому, была принята римская система мер и весов.

Из многочисленных сирийских общин меньше всего на стимулы со стороны Рима реагировала еврейская. Аристократия уже эллинизировалась. Саддукеи, которые представляли партию высшего класса и монополизировали государственные должности, пользовались поддержкой Рима. Фарисеи, представлявшие общину, придерживались строгой ортодоксальности и мечтали об освобождении. По своей идеологии фарисеи восходят к хасидам эпохи Маккавеев.

По причине их неукоснительного монотеизма к евреям еще со времен правления Помпея относились как к привилегированной общине. В дни империи их не принуждали к военной службе и поклонению императору. От них не требовали участвовать в жертвоприношениях римскому цезарю. Сохраняя политику исключительности и изоляционизма, они подпитывали свое национальное самосознание. Это приводило к столкновениям, которые в конце концов переросли в восстания 66–70 годов н. э. при Нероне и в 132–134 годах при Адриане. Эти события привели к окончательному разрыву между евреями и христианами и катастрофе для всего еврейского общества.

Подавить первое восстание Нерон поручил своему полководцу Веспасиану, который в 67–68 годах расправился с мятежниками на равнинах и в отдельно стоящих крепостях. Среди разрушенных городов была Яффа. Римская армия насчитывала 50 тысяч человек и не встретила большого сопротивления. Когда Веспасиан собирался осадить Иерусалим, Нерон умер, и он взошел на римский трон. Закончить недоделанное он поручил своему сыну Титу, который осаждал Иерусалим пять месяцев вплоть до сентября 70 года. Представить себе о том, сколь трагична была участь осажденных, можно хотя бы из того, что они договорились заколоть друг друга, пока римские солдаты штурмовали город. Умертвив собственных жен и детей, каждый из них ложился на пол, обнимая тела своих родных и подставляя горло тому, кому выпал жребий исполнить этот ужасный долг. Эту картину оставил нам летописец, лично участвовавший в этой войне:

«Обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей и со слезами запечатлевая на их устах последние поцелуи, они исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые ожидали их у неприятеля… Несчастные! Как ужасно должно было быть их положение, когда меньшим из зол казалось им убивать собственной рукой своих жен и детей!»

[Иосиф Флавий. Иудейская война. Кн. VII, гл. 9, § 1.]

Город разрушили. Храм сожгли. Это было пышно украшенное здание, воздвигнутое Иродом на месте предыдущих, построенных друг за другом на этом же самом участке. Тит так основательно подошел к своей задаче, что народ даже позабыл, где стоял храм – на востоке или западе Иерусалима. Все попытки восстановить его только на основе описания в Библии потерпели неудачу. По некоторым оценкам, в этой войне погиб миллион евреев. Многих пленников заставляли биться друг с другом или с дикими зверями в амфитеатрах. Уцелевшим не позволили вернуться к себе в столицу. На самом деле это уже и не была их столица. Иудея как политическое образование перестало существовать. Отныне евреи стали тем, чем оставались до сего дня, – бесприютным народом. Римская глава была добавлена в историю диаспоры, помимо ассирийской и халдейской.

Римский солдат выхватил семисвечник из горящего храма и пронес его в триумфальном шествии, которым ознаменовалось возвращение Тита в столицу империи. И по сей день солдат держит его на арке, воздвигнутой возле Форума в память о великой победе. Что же касается иудаизма, то он пришел в упадок вместе с общиной своих приверженцев. Его узконациональная основа и особенности ритуала никак не способствовали его распространению. Все попытки еврейских ученых, начиная с Филона Александрийского (40 г. н. э.), сделать его привлекательным для греко-римского ума закончились неудачей.

Последней предсмертной агонией стало восстание, знамя которого поднял загадочный еврейский вождь Симон (Шимон) Бар-Кохба [арам. «сын звезды», вероятно, ссылка на Числ., 24: 17. После его разгрома евреи прозвали его Бар-Козиба («сын лжи»)] в 132–135 годах н. э. Адриан расправился с ним и превратил Иерусалим в римскую колонию, переименовав в Элию Капитолину. Элий – родовое имя императора. Прежний храм он заменил новым, посвятив его Юпитеру Капитолийскому. По оценке Диона, было разрушено 985 деревень и убито 580 тысяч человек.

Врата сирийского влияния в Риме широко распахнулись к концу II века, когда супругу одной дамы из Эмессы удалось сесть на трон цезарей. Это была Юлия Домна, дочь жреца Элагабала в Эмесе. А ее мужем был Септимий Север, командир легиона в Сирии. Они поженились около 187 года н. э.

Септимий родился в Лептисе (совр. Лабда в Триполи), финикийской колонии в Африке. Он был единственным в истории римским императором родом с этого континента. Латынь была для него иностранным языком, и ему до конца своих дней не удалось избавиться от акцента. Сам он говорил на пуническом языке, не сильно отличавшемся от арамейского, на котором говорила его жена. Септимий взошел на трон в 193 году и путем хитрости – посмертного усыновления – связал себя с династией Антонинов через Марка Аврелия.

Его супругу описывают как женщину необыкновенной красоты, интеллекта, политического и литературного таланта. Она получила титул августы и вместе с мужем управляла делами государства. Главным советником был ее родственник, выдающийся юрист Папиниан. После смерти мужа в бою в Британии (211 н. э.) она не выпустила из своих рук двух сыновей Каракаллу и Гету, которые после отца стали соправителями Рима.

При рождении Каракаллу назвали Бассианом в честь деда по материнской линии, а свое прозвище он получил от введенной им галльской одежды – своего рода накидки. Он родился в галльском городе Лионе. Два брата с детства питали друг к другу самую лютую ненависть. Теперь же Каракалла, старший из двоих, вознамерился стать единоличным правителем и с этой целью убил брата Гету на руках матери в ее собственном доме, куда пригласили того под предлогом примирения. Сама Юлия была ранена в руку, пытаясь закрыть сына. Это случилось в 112 году, в том же году, когда Каракалла даровал римское гражданство всем свободным жителям провинций. Тогда ему было двадцать три года, и он был на год старше брата. После этого несчастная императрица-мать была обречена оплакивать смерть одного своего сына и жизнь другого.

Начав свой путь с кровопролития, Каракалла уже не мог остановиться. Он расправился со всеми, кого считал сторонниками брата и других соперников, всего погибло около двадцати тысяч человек. Среди жертв оказался и Папиниан, блиставший при дворе его отца. Каракалла правил мечом и восхищался Ганнибалом, статуи которого он поставил в разных местах. Он потребовал от сената причислить его, Каракаллу, к богам. Современный ему историк так оценивает императора:

«Антонин принадлежал к трем народам, и в нем не было решительно ни одной их доблести, но присутствовали все их пороки, собранные воедино: легкомыслие, трусость и наглость галлов, африканская свирепость и дикость, а также сирийское коварство, ибо он был сирийцем по матери».

[Дион Кассий. Кн. LXXVIII, гл. 6, § 1. Современные критики полагают, что Дион написал портрет Каракаллы черными красками главным образом потому, что он не желал раболепствовать перед сенатом, хотя сенат в то время был совершенно некомпетентен.]

Посреди всей этой вакханалии беспомощно стояла его мать. Она не смела даже пролить слезы над убитым сыном. Каракалла поручил ей заниматься своей перепиской и государственными документами, и у нее в доме бывали, не считая Папиниана и его преемника Ульпиана, биограф греческих историков Диоген Лаэртский [по городу Лаэрта в Киликии, упоминается у Страбона (кн. XIV, гл. 5, § 3). Точное место неизвестно], историк и чиновник Дион Кассий и софист Филострат. Великий греческий врач Гален также был членом этого кружка, средоточием которого было обаяние и многогранность личности низкородной сирийки. Имя ее отца – Бассиан (от позднелатинского bassus) – значило «низкий»; в то время как ее имя – Домна – значило «госпожа», «хозяйка». Такое проявление женских качеств редко встречалось среди настоящих римских матрон. Некоторые историки изображают Юлию как женщину вольных нравов, но Дион ни о каких скандалах не сообщает.

Когда до нее дошло известие об убийстве сына по наущению Макрина в Эдессе (217 н. э.), Юлия по стечению обстоятельств находилась в Антиохии. Макрин был префектом претория и сменил его на троне. Юлия пыталась покончить жизнь самоубийством, отказавшись от еды, но не из-за горя по ненавистному сыну, а потому, что не могла смириться с уходом от дел в частную жизнь, потеряв всякую надежду «править безраздельно, подобно Семирамиде и Нитокрии [о деяниях этих дам см. у Геродота (кн. I, гл. 184–186)], тем более что она была родом примерно из тех же мест, что и эти царицы». Ее неоднократные попытки свести счеты с жизнью наконец увенчались успехом, и ее тело доставили в Рим для погребения.

Труды Юлии Домны продолжила ее младшая и более способная сестра Юлия Меса [женский вариант древнего римского имени Месий]. Меса родилась в Эмесе, а после замужества сестры переехала в Рим. Там она жила при дворе до убийства ее племянника Каракаллы. Обладая замечательной силой характера и политической прозорливостью, а также громадным богатством, она успешно подготовила заговор с целью свержения Макрина и возведения на престол своего внука Элагабала. Она вышла замуж за богатого римлянина, который управлял несколькими провинциями и дослужился до консула в 209 году. Отец Элагабала был сирийцем из Апамеи, но мальчик, как говорят, родился в Эмесе, где унаследовал жреческое звание. Сирийские войска поддержали четырнадцатилетнего внучатого племянника Домны, Макрин был разбит и погиб в Антиохии в 218 году.

Жрец-император триумфально въехал в Рим со священным черным камнем Эмесы на колеснице. Это был символ эмесского Баала, бога солнца, имя которого он носил. Изначально он находился в великолепном храме Эмесы, убранном в золото, серебро и драгоценные камни, с правом давать убежище. Отныне культ сирийского божества стал главным в римском мире. Его ритуалы совершались с исключительной пышностью, сопровождались дорогими приношениями на алтарях в дыму фимиама, на которые изливались дорогие вина, смешиваясь с кровью жертв. К своим многочисленным титулам император прибавил новый: верховный жрец непобедимого солнца Элагабала. Что касается его правления, то оно было всего лишь продолжением правления его родича – чередой оргий и сумасбродств. Государством правила его бабушка и, почувствовав неизбежность его падения, уговорила его усыновить и назначить преемником другого ее внука – Александра Севера. В 122 году н. э. Элагабал погиб от руки преторианцев, и его сменил Александр.

Александру к тому времени исполнилось всего тринадцать лет. Его отец был высокопоставленный сириец, уроженец Арки. Его мать, вдову, как и ее сестра, провозгласили августой и наделили властью регента. Александр был последним и лучшим императором этой сирийской династии. Он вернул религиозные диковины и священные камни, установленные его предшественником в Риме, на их места, запретил поклоняться себе при жизни и поставил в своей личной молельне бюсты Заратустры, Авраама и Христа. Его мать посещала лекции богослова Оригена. Александр отказался от придворной роскоши, снизил налоги, поднял стандарты чеканки монет, покровительствовал искусствам и наукам; однако ему не хватало уверенности в себе, чтобы освободиться от материнской опеки. Кроме того, он не смог ограничить вольности военной касты. Жертвой одного из мятежей пал его советник, префект претория Ульпиан. Во время другого Дион Кассий лишился своего поста.

[ZHAN]

В 233 году в Риме Александр праздновал победу над персами, у которых он отнял Месопотамию. При новом вожде Артаксерксе, основателе династии Сасанидов (227 н. э.) на развалинах Парфии, народ охватил прилив национального чувства. Вынужденный противодействовать вторжению германских племен в Галлию, Александр погиб в 235 году во время мятежа, в ходе которого была убита и его мать.

Примерно через десять лет в Риме пришел к власти еще один сириец – Филипп, прозванный Арабом. Филипп Араб родился в маленьком селении в Авране. Он был префектом претория, когда погиб его предшественник, воевавший с персами, и солдаты провозгласили Филиппа его преемником. В 244 году сенат утвердил их выбор.

Этот сирийский император не запятнал свое имя каким-либо тиранством и злоупотреблением властью, однако люди так и не забыли ему того, к каким грязным средствам он прибег, дабы устранить своего предшественника. Походы Филиппа против племен нижнего Дуная принесли ему титул Germanicus Maximus – Германский Величайший. На долю этого арабского сирийца выпало в 248 году возглавить торжества по случаю тысячелетия Вечного города. С блеском и помпой прошли игры и другие праздничные мероприятия.

Считалось, что император благосклонно относится к христианам, если и сам не окрестился, и есть мнение, что часть писем Оригена адресована ему и императрице. Несмотря на это, он не оставил своего следа в церковной летописи, и историки единогласно объявляют первым христианским императором Константина. В 249 году Филиппа постигла та же участь, что была уготована многим другим императорам той эпохи: насильственная смерть от рук взбунтовавшихся войск. Его преемник, как говорят, привез львов из Африки и выпустил их в Сирийскую пустыню во вред ее непокорным обитателям.

Экономическое проникновение сирийцев в латинские провинции проявилось в ряде поселений, историю которых можно проследить от начала до конца империи. Началась настоящая колонизация Средиземноморья сирийцами, особенно во II и III веках, причем так назывались все жители его восточной части. Море усеяли сирийские корабли, как когда-то раньше. Возродились старые финикийские черты – энергичность, гибкость, стремление к прибыли и умение торговаться и заключать крупные и мелкие сделки. «Среди всех народов империи наиболее активными в этих коммерческих предприятиях были сирийцы».

Сирийские поселения с их экономическим, общественным и религиозным своеобразием рассыпались по всему побережью Средиземного моря и дальше вглубь страны вдоль торговых артерий и русел больших рек. Что касается островов, то сильные сирийские колонии сложились на Делосе и Сицилии. Из итальянских портов сирийцы особенно любили Неаполь и Остию. По Дунаю сирийские купцы добрались до Паннонии; по Роне – до Лиона. В Испании у сирийских негоциантов были свои предприятия, но особенно активно они действовали в Галлии. В Ливане найден рескрипт конца II века, адресованный морякам в Арле, перевозившим пшеницу. В двуязычной эпитафии III века из Галлии упоминается сирийский купец из Канафы, который владел двумя предприятиями в бассейне Роны, куда он ввозил товары из Аквитании. Его звали Тайим (или Юлиан), сын Саада.

Как импортеры сирийские купцы монополизировали значительную часть торговли латинских провинций с Левантом; а в качестве банкиров они не имели соперников. Основными их товарами были вино, пряности, зерно, стекло, ткани и ювелирные украшения. Некоторые из этих товаров послужили образцами для местных производителей и ремесленников, которым они мало-помалу научились подражать.

Где бы ни селились сирийские купцы, там они строили свои храмы. В Остии поклонялись Баалу Газы; Баалу Берита – в разных местах вплоть до Испании. Бог Берита был известен под именем Баал-Маркод (Балмаркод, бог танцев), и его святилище найдено в Дейр-эль-Калаа (на вершине холма, глядящего на город), и недавно часть его колонн использовали при строительстве маронитского собора в Бейруте. В Путеолах (Италия) стояли алтари, на которых принесли в жертву двух золотых верблюдов набатейскому богу Дусаресу (Душара). Другие верующие этого города делали приношения Юпитеру Гелиопольскому. В то время как на западе посвящения божествам в основном делались на латыни, пальмирские переселенцы в Риме обращались к богам Тадмура на арамейском языке.

Сирийские купцы, колонисты, солдаты и рабы как носители христианской религии проявляли не меньший энтузиазм, чем носители языческих культов. Их влияние на развитие христианства на Западе проявилось в тенденции к аскетизму, монашеству и более эмоциональным формам культа. Такие элементы, как преданность кресту и принятие его в качестве религиозного символа, также привнесли в Европу сирийцы. В Риме их колония была достаточно мощна, чтобы дать церкви несколько пап.

[ZHAN]

III век, когда сирийское религиозное и экономическое влияние проникало в латинские провинции ускоренными темпами, стал свидетелем окончания одной фазы греко-латинской цивилизации и начала другой. Та отчасти объединенная культура, до той поры характерная для империи, была разрушена. Ее материальную базу подорвали затяжные гражданские войны и постоянные вторжения извне. Его шаткие интеллектуально-духовные опоры подвергались натиску новых христианских идей. С тех пор перемены шли быстро и необратимо. Прежняя культурная стадия сменилась новой – византийской, ставшей продуктом союза христианства и языческого эллинизма. Она имела христианский греко-восточный колорит. А центром ее стал Константинополь.

Этот город обязан своим названием Константину, соправителю империи с 306 года и единоличному императору с 324 по 337 год. Он основал свой город на месте древнего Византия, где Европа встречается с Азией, и провозгласил новой столицей 11 мая 330 года. Стратегическое географическое положение Константинополя давало ему военные и экономические преимущества, и благодаря всем этим факторам новый город сделался естественным центром, к которому легко потянулся восточный мир. Вскоре «Новый Рим» на Босфоре затмил старый Рим на Тибре.

Сам этот сдвиг свидетельствует о признании превосходства восточной половины империи. К тому времени эти провинции стали богатейшими и обладали наибольшими природными ресурсами. В их сторону повернулась вся империя. Самое мощное из цивилизованных государств, с которым Рим находился в непрерывном противостоянии, а именно Персия, находилось на Востоке. Центр притяжения всех мировых дел снова смещался на Восток.

Перед тем как заложить новую столицу государства, Константин официально признал новую религию. В своей официальной переписке 312 и 313 годов он не только проявляет терпимость к христианам в своих владениях, но и покровительствует им. В 325 году он созвал всех епископов империи на Вселенский собор в городе Никея в малоазийской Вифинии. Это было первое собрание подобного рода. На нем осудили арианство [попытка определить взаимоотношения между лицами Троицы на основе различия и подчинения, утверждающая, что Сын по природе подобен – но не тождествен – Отцу. В арианстве проявилась тенденция к отрицанию божественности Христа. Его основал Арий, в то время живший в Александрии. Арианские миссионеры обратили готов, лангобардов и другие германские племена] и четко кодифицировали догматы христианского вероучения в Никейском Символе веры.

История принятия Константином христианства, вероятно, следует отнести к разряду легенд. Рассказывают, что во время похода на Рим в 312 году он увидел в небе сияющий крест с надписью по-гречески, гласящей: «Сим победиши». Одно, по крайней мере, можно сказать наверняка: Константин взял лабарум в качестве императорского военного штандарта и с ним одержал победу над своим соперником Максенцием. С точки зрения истории не важно, по каким причинам произошло обращение Константина в христианство – из соображений практичности или по убеждению. Факт остается фактом: при нем христианство, некогда экзотический и малопонятный культ, стало государственной религией империи. Если Греция завоевала разум римлян, то Сирия теперь завоевала их душу.

К тому времени самые влиятельные люди империи стали последователями Христа, хотя большинство населения, включая недругов Константина, все еще пребывало в язычестве. Дисциплина, организованность, богатство и движущий импульс были на стороне меньшинства. Мать Константина Елена была набожной христианкой. Она совершила паломничество в Иерусалим, где, по преданию, ей удалось найти подлинный крест на том месте, где сейчас стоит храм Гроба Господня. Там Константин возвел первую церковь Гроба Господня. Культ святых мест, введенный императором и его матерью, ускорил христианизацию Сирии.

Эти два события, произошедшие при Константине, – перенос столицы из Рима в Константинополь и официальное признание христианства – выделяют его правление как одну из самых заметных вех в истории Европы. Они вполне оправдывают его почетное прозвище Великий. Новой империи, основанной Константином, христианской по вероучению, греческой по языку и восточной по ориентации, суждено было просуществовать, невзирая на множество превратностей, около одиннадцати с четвертью веков. С VII века она служила оплотом против ислама. Наконец в 1453 году она пала под натиском новых поборников этой религии – турок-османов.

В течение нескольких лет после основания Константинополя внешне и в теории еще сохранялась преемственность с прежней империей. Однако на практике обе ее половины были не раз разделены, и управляли ими разные императоры. Окончательный раздел состоялся в 395 году, когда умер Феодосий Великий и его сыновья Гонорий и Аркадий унаследовали его государство – один западную часть, а другой – восточную.

Феодосий (379–395) был последним императором единой империи. После этого возникла Восточная Римская империя, которая ковала свое счастье, пока ее сестра Западная проматывала свое. Наконец в 476 году Рим пал под напором германских племен. Феодосий получил титул Великий за свою доблестную борьбу с готами и за поддержку православного христианства. Все преемники Константина, за единственным исключением Юлиана (361–363), исповедовали христианскую веру.

Сирия в конце IV века была разделена на несколько областей. Северная сохранила название Сирия и была разделена на две части: Сирия Прима с Антиохией в качестве столицы и такими главными городами, как Селевкия, Лаодикия-у-Ливана, Габала (Джабала), Бероя (Алеппо) и Халкидана-Белосе; и Сирия Секунда с Апамеей в качестве столицы и городами Епифания (Хама), Аретуса (Ар-Растан) и Ларисса (Шайзар).

Финикию также разделили на две части: Финикия Прима, столицей которой был Тир, а главными городами Птолемаида (Акра), Сидон, Берит, Библ, Ботрида, Триполи, Арка и Арад; и Финикия Секунда, или Финикия Ливанская со столицей в Дамаске и городами Эмеса, Гелиополь и Пальмира. Первая Финикия соответствовала исторической, морской державе; вторая была внутренним регионом с городами, которые никогда прежде не относились ни к Финикии, ни к Ливану.

Палестину разделили на три части: Палестина Прима, главным городом которой была Кесария и которая включала в себя Иерусалим, Неаполь (Наблус), Яффу, Газу, Аскалон и другие; Палестина Секунда со столицей в Скифополе (Бейсан) и главными городами Гадара и Тивериада; Палестина Терция, главным городом которой была Петра, образованная на территории бывшей провинции Аравия.


Разделение империи и фрагментация сирийских провинций, похоже, не оказали отрицательного воздействия на внутренние и внешние торговые связи Сирии. В византийский период, как и раньше, торговля в Средиземном море почти полностью находилась в руках Сирии и Греции. Святой Иероним говорит о сирийских купцах, которые в IV веке разъезжали по всему римскому миру, понукаемые тягой к прибыли, игнорируя любые опасности. Их поселения все так же процветали по всему Средиземноморскому региону. Их можно было встретить в Риме, Неаполе, Карфагене, Марселе и Бордо. Они везли вина из Аскалона и Газы, пурпур из Кесарии, ткани из Тира и Берита, фисташки и мечи из Дамаска, вышивку из разных городов. Вышитые предметы одежды пользовались особым спросом в церковном обиходе.

Старинным товаром, который теперь приобрел новое значение, был шелк, и сирийцы контролировали всю торговлю шелком. По преданию, коконы тутовых шелкопрядов из Китая впервые завезли в Константинополь монахи, по-видимому несториане, в середине VI века (при Юстиниане), спрятав их в бамбуковых трубках. Однако есть основания полагать, что сирийцам было знакомо производство шелка при помощи дикого шелкопряда еще задолго до того. Китайский шелк попадал через Петру в один из финикийских портов, где, видимо, его окрашивали и ткали, возможно, повторно, чтобы сделать его приемлемым для римского рынка. Таким образом, шелковое производство Сирии стало неразрывно связано с производством пурпурного красителя. Вскоре и то и другое стало в Византии государственной монополией.

Из Аравии и Индии Сирия продолжала ввозить пряности и другие тропические продукты. Взамен Сирия экспортировала туда, а также в Китай стекло, эмалированные изделия и другие ценные товары. У нас есть сведения о сирийском купце в Китае уже в III веке н. э.

Как и современные сирийские эмигранты, переселенцы византийской эпохи, как правило, какое-то время проживали на новой земле, не имея определенного статуса. Некоторые вернулись по домам вместе со своими иноземными женами. Над дверью мечети в деревне, которая сейчас называется Имтан, на границе Сирийской пустыни, есть греческая надпись, первоначально эпитафия середины IV века, увековечившая память мужа о галльской супруге из Руана, которая умерла «вдали от родной земли». Колония в Орлеане чувствовала себя настолько как дома, что, когда в 585 году в город приехал король Гунтрамн, они вместе с другими жителями вышли его приветствовать, превознося «на языке сирийцев, латинян и евреев» [Григорий Турский. История франков. Кн. VIII, гл. 1]. Парижская колония при власти Меровингов около 591 года обладала достаточным влиянием, чтобы избрать одного из своих членов, купца по имени Евсевий, городским епископом и распоряжаться всеми церковными постами.

[ZHAN]

Большинство сирийских эмигрантов были дельцами, но часть приходилась на рабов, солдат, монахов и мастеров творческих профессий. Сирийские архитекторы и скульпторы сыграли важную роль в развитии позднеэллинистических стилей, обычно называемых византийскими. Еще во II веке в Риме трудились зодчие из восточных провинций.

Инженером, который построил для Траяна мост через Дунай во время второй кампании против даков, был уроженец Дамаска Аполлодор. Именно он позже спроектировал в ознаменование побед своего покровителя форум Траяна в Риме с храмом, библиотекой и до сих пор стоящими колоннами. Такой прием, как установка статуи на колонне огромной высоты, был характерен для Северной Сирии.

Вероятно, мастеров-художников из Сирии пригласили для украшения новой столицы Равенны, куда Гонорий (395–423) перенес свой двор, дабы укрыться от опасностей германских вторжений. Они остались там, чтобы обучить своему ремеслу местных художников. Сирийцы ввели в обиход мозаику и другие декоративные мотивы.

В V веке Равенна стала художественной столицей Северной Италии. Ее школу искусств и архитектуры называют «полусирийской». После Равенны представителем восточной культуры на итальянской земле стала Венеция. Да и сам город Равенну тоже называли полусирийским. Его епископами были сирийцы. Гость из Галлии, который, видимо, был знаком с сирийцами на юге Франции, обратил внимание на их земляка-псалмопевца. Должно быть, там еще было много сирийских диаконов и монахов.

В интеллектуальной жизни Византийской Сирии в ее ранний период царила неразбериха. Полемика между христианскими и нехристианскими греческими и латинскими авторами велась в течение многих лет после того, как Константин принял новое вероисповедание. Неоплатонизм, расцвет которого пришелся на III век и первые десятилетия IV и двумя главными выразителями которого были сирийцы Порфирий и Ямвлих, еще не проявлял никаких признаков упадка. Отцы церкви с трудом, понемногу выдвигались в лидеры мнений. Софисты и риторы отступали, но не уходили со сцены.

Самым плодовитым из сирийских риторов IV века был Либаний (314 – ок. 393), уроженец Антиохии, имя которого намекает на какую-то связь с Ливаном. Получив образование в Антиохии и Афинах, Либаний основал школу риторики в новой столице империи. Он также преподавал в Никее и Никомедии, а в возрасте сорока лет вернулся в родной город, где еще сорок лет оставался активным оратором, учителем и государственным мужем, который был на короткой ноге с высшими сановниками и императорами.

Либаний никогда не утруждал себя изучением латыни, презирал христианство как врага истинной культуры и не видел ничего хорошего нигде, кроме эллинизма. Он с разочарованием и огорчением узнал, что его самый многообещающий ученик в Антиохии, будущий Златоуст, отрекся от греческих богов ради Христа. Другим его учеником был Василий Великий (329–379), который учился у Либания или в Константинополе, или в Антиохии, а затем стал епископом каппадокийской Кесарии и поборником православия против арианства. Литургия святого Василия, пересмотренная Иоанном Златоустом, до сих пор используется и в греческой православной, и в католической церкви.

Старость Либания была омрачена телесными страданиями после удара молнии и упадком языческой философии, последовавшей за прискорбной смертью его поклонника и покровителя императора Юстиниана, умершего в 363 году.

Дошедшие до нас труды Либания, в основном письма и речи, рисуют перед нами яркую картину времен и мест, в которых он жил. Они также позволяют нам бросить взгляд на тогдашние методы обучения.

В Антиохии занятия продолжались в зимние и весенние месяцы; летом время посвящали празднествам. Занятия начинались рано утром и продолжались до полудня. Некоторым учащимся было не более шестнадцати лет. Высшее образование находилось в руках риторов. В крупных городах преподавателями риторов выбирали местным сенатом, в мелких – целой общиной. Риторы учили, декламировали, показывая пример, и отвечали за поддержание дисциплины. В Антиохии они организовались в три корпорации, каждая со своим председателем. За свои услуги риторы получали плату от городов и от студентов. Ядро учебной программы составляла греческая классика. Латынью занимались только те, кто намеревался сделать государственную карьеру. Упор делали на логику. Аристотель пережил второе рождение после того, как его заново открыл Порфирий.

Одним из корреспондентов Либания был Аммиан Марцеллин (ок. 330–401), тоже антиохиец. Аммиан родился в знатной греческой семье, в юности поступил в армию и за долгую и достойную службу в Месопотамии и Галлии добился высоких постов. В конце жизни он написал на латыни продолжение Тацита, от которого сохранилась лишь часть. В нем он больше обычного уделяет внимание народному и личному характеру и общественным институтам.

Аммиана можно считать последним древнелатинским писателем, поистине заслуживающим звания историка. В отношении к христианству он проявил больше терпимости, чем Либаний. Подобно Либанию, он безмерно гордился своим родным городом и страной. С Антиохией, по его словам, «нелегко мог бы тягаться какой другой [город] как местными, так и стекающимися сюда богатствами»; Финикия, «примыкающая к Ливанскому хребту», «страна красивая и прелестная, прославленная большими и прекрасными городами»; Палестина славится «прекрасно обработанными землями»; Римская Аравия «изобилует разнообразными товарами и покрыта крепостями и фортами», а среди ее «огромных» городов «Бостра, Гераза и Филадельфия, которые защищены крепкими стенами».

Благодаря плодовитости таких авторов, как Либаний и Аммиан, Антиохия превратилась в интеллектуальную столицу Северной Сирии. Там получили образование и Арий, и Несторий. Сияние ее усилилось, когда к нему прибавились блестящие творения христианских ораторов и авторов, в первую очередь Иоанна Златоуста (347–407).

Иоанн учился на юриста, но вскоре оставил учебу и стал вести аскетическую жизнь на горе неподалеку от города. Может быть, это была суровая гора Сильпий, где его поминают под именем Мар Юханна наряду с местным мусульманским святым, где община веками поддерживала в гроте свет неяркой лампады. В своих красноречивых проповедях в родном городе он осуждал распущенность нравов и роскошества. Богатых он корил за то, что те приобрели свое богатство насилием, обманом, монополией и ростовщичеством, и за безразличное отношение к участи неимущих и неблагополучных. В эту эпоху церковности и богословия он обращался к обществу и общественным вопросам. Он настолько прославился талантом проповедника, что в 398 году его избрали патриархом Константинопольским. Там он продал в пользу нуждающихся сокровища, накопленные его предшественником, и продолжал в проповедях вести ту же линию. Он настаивал, что неверность мужа – не меньшее зло, чем неверность жены. Он начал «мести лестницу сверху».

Такое бескомпромиссное требование нравственной и социальной реформы, несомненно, должно было привести к конфликту с двором. Одним из нажитых им могущественных недругов была пылкая Евдокия, жена Аркадия, которую Иоанн в своих речах сравнивал с Иродиадой и возражал против установки ее статуи возле большой церкви. Дважды его изгоняли из столицы. На всем пути в ссылку на дальнюю границу империи недалеко от Кавказа он стойко держался до самого конца. Но, вынужденный совершать длительные переходы, невзирая на зной и дождь, он не выдержал и умер в пути. Его тело позднее перевезли в Константинополь и похоронили с большой помпой. Его слава величайшего проповедника ранней церкви посмертно принесла ему прозвище Хризостом – Златоуст. Его проповеди, исполненные скорее красноречия, нежели знания, проливают некоторый свет на жизнь общества его времени. На все времена он останется одним из замечательнейших учителей христианской нравственности, которых дала нам церковь.

Другим выдающимся отцом церкви того времени был Евсевий (264 – ок. 349), епископ Кесарии в Палестине, первый великий историк церкви. Евсевий родился в Палестине, вероятно в самой Кесарии, и получил образование в Антиохии. Как и многие тогдашние епископы, он сначала взял сторону Ария; однако на судьбоносном Никейском соборе, где Константин оказал Евсевию высокую честь открыть дискуссию, Евсевий осудил ересиарха. Он произнес панегирик императору и сел по правую руку от него. На протяжении всей своей жизни Евсевий оставался близким другом и горячим поклонником Константина. Евсевий был одним из самых образованных людей своего времени. Он написал несколько исторических трудов, один из которых – «Церковная история» – мы уже цитировали выше. В ней он подробно рассказывает о возникновении христианства и его отношениях с империей.

Другим историком – уроженцем Кесарии – был Прокопий (умер ок. 563 г.), главный летописец богатого на события правления Юстиниана (527–565). В молодости Прокопий в 527 году стал личным секретарем и юридическим советником римского полководца Велизария и в силу этого сопровождал его во всех его кампаниях в Азии, Африке и Италии. Юстиниан сделал его сенатором. Иногда Прокопий пишет как христианин, иногда – как верующий в греческих богов. Что придает авторитет приводимым им фактам, так это то, что они получены из бесед с очевидцами и в значительной степени из его собственного опыта.

Несколько известных христианских деятелей связано с югом Сирии, хотя они родились не там. Наиболее выдающимся среди них был святой Иероним (345–420). Аскетизм Иеронима привел его в 386 году в монастырь в Вифлееме, а оттуда в Сирийскую пустыню, где он провел пять лет в уединении с другими отшельниками. Позже он сыграл важную роль в распространении монашества на Западе. Пожалуй, более значительным вкладом стал его перевод Библии на латынь – Вульгата, которая с тех пор считается стандартом в римско-католическом богослужении.

Помимо Кесарии, Газа была единственным южным городом, где в ту эпоху продолжал гореть огонь разума. Иерусалим все еще не оправился от разрушений, нанесенных римлянами. Созомен, греческий церковный историк V века, родился в селении Вифелия близ Газы. Его родители были христианами, и из его сочинений следует, что он был хорошо знаком с этим городом и его окрестностями. Свою историю он посвятил Феодосию II (408–450). Однако своей славой город обязан прежде всего школе риторики, существовавшей там около 500 года. Образцом для школы служила Александрийская, и время от времени она обменивалась учителями и учениками с Кесарией и другими центрами учености. Часть ее преподавателей относились к неоплатоникам, но большинство называло себя христианскими софистами. Среди их трудов были комментарии к Библии и трактаты против эллинов и язычников. В целом города южного побережья не так увлекались богословскими спорами, как Антиохия и другие города севера.

Из всех городов византийской Сирии Берит был единственным, кто соперничал за интеллектуальное лидерство с Антиохией, так как в нем находилась академия права, а эта наука в византийский период развивалась интенсивнее, чем любая другая.

Своего зенита это заведение достигло в V веке, когда привлекло к себе несколько лучших молодых умов Византийской империи. Константинопольская школа, основанная в 425 году, не могла конкурировать с ней. Учебная программа включала естественные науки, геометрию, риторику, греческий и латинский языки. Обучение длилось четыре года, но Юстиниан, взошедший на престол в 527 году, добавил пятый год. Студенты освобождались от военной службы до двадцати пяти лет. Многие христианские епископы, святые и мученики начинали свой жизненный путь в Берите.

Если брать церковные писания, то раньше всего академия упоминается в речи Григория Чудотворца примерно от 240 года н. э. Григорий приехал из Каппадокии, чтобы учиться сначала в Берите, затем в палестинской Кесарии, где его учитель Ориген обратил его в христианство. Другим знаменитым учеником академии был Памфил, сам уроженец Берита, а затем епископ Кесарии, где в 309 году при Галерии он принял мученическую смерть. Среди учеников Памфила числился выдающийся историк Евсевий. Он настолько почитал своего наставника, что прибавил его имя к своему и стал Евсевий Памфили, то есть Памфилов. Григорий Богослов, или Назианзин (по городу в Каппадокии), будущий епископ Константинопольский и святой, покинул Афины около 356 года, чтобы изучать право в Берите. Еще более известным был яковит Севир, патриарх Антиохии (512–518), биографию которого написал его соученик Захария Газский (Ритор).

Интересные подробности университетской жизни в таком космополитичном городе, как Берит, лежащем в месте встречи Востока и Запада, сохранились в биографии Севира. По-видимому, старшие студенты встречали первогодков насмешками, но без настоящей травли, чтобы испытать их самообладание – своего рода «дедовщина», примерно как в американских университетах. Захария прибыл в Берит осенью 487 или 488 года, через год после Севира. Как и все первокурсники, он нервничал, когда впервые явился на лекцию выдающегося профессора Леонтия, однако Севир и старшие ученики приняли его хорошо. По окончании занятий Захария, человек набожный, пошел помолиться в церковь Воскресения. После этого он встретил Севира у гавани и уговаривал его каждый день ходить в церковь после лекций, сторониться скачек и театров, а также воздерживаться от пьянства и азартных игр, которым предавались другие студенты. Будущий патриарх, который происходил из богатой семьи и явился на учебу в сопровождении рабов, заверил своего юного друга, что он студент факультета права, а не монах, однако же пообещал сделать все, что в его силах.

Во вторую половину дня в субботу и в воскресенье занятия не проходили. Вечерами студенты также были свободны, чтобы повторять выученное в течение дня. Захария организовал христианское общество, которое каждый вечер собиралось в церкви Воскресения и изучало труды Василия, Златоуста и других отцов церкви. Члены общества происходили из самых разных мест, что говорит нам о большом числе иностранных студентов в академии. Председательствовал некий Евагрий из Самосаты, раньше учившийся в Антиохии, где был ранен во время беспорядков. Евагрий постился каждый день. Раз в год в канун Пасхи он позволял себе роскошь ванны. Движимый этими примерами аскетизма, Северус стал воздерживаться от мяса.

Тем временем было организовано другое студенческое общество для интересующихся оккультизмом. Главными его застрельщиками были армянин, фессалоникиец, сириец из Гелиополя и египтянин из Фив. Египтянин был влюблен в женщину, которая не отвечала ему взаимностью. Поэтому было решено, что надо принести в жертву его черного раба, дабы заставить демонов исполнить его желания. Поскольку обряд совершался в цирке в полночь, его внезапно прервали прохожие. Перепуганный негр сбежал и донес на своего хозяина. Стали искать магические книги, которые в конце концов нашлись у этого студента, спрятанные в нижней части стула, после чего их бросили в огонь. В этих книгах были странные именами и изображения демонов, некоторые из них приписывались Зороастру. Дальнейшее расследование показало, что даже профессор Леонит был замешан в подобных незаконных действиях. Следственный суд в составе духовенства и муниципальных чиновников признал Леонита и прочих виновными. Их книги сожгли, а некоторые из обвиняемых бежали из города.

Проблемы Берита с магией на этом не закончились. В город прибыла группа странствующих магов. Сговорившись со студентом из Малой Азии и при попустительстве двух священников они стали рыть церковные гробницы, где обещали откопать спрятанные Дарием сокровища. Чтобы вызвать демонов, им потребовалась кадильница и другая серебряная церковная утварь. Обряд прервало землетрясение, и священники понесли кару; один из них был заключен в монастырь.

Между 551 и 555 годами ряд землетрясений почти уничтожил города финикийского побережья. Еще в 349 году Берит был частично разрушен подземными толчками, но это, как видно, не помешало его университету развиваться. Однако на этот раз все было иначе.

«Прекрасный Берит, гордость Финикии, был лишен тогда всех своих украшений; рушились его замечательные, знаменитые, отмеченные высоким художественным мастерством здания, так что почти ничего не осталось, за исключением основания сооружений. Погибло великое множество людей – местных уроженцев и пришлых, придавленных рушащимися постройками».

[Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. Кн. II, § 15.]

Преподаватели перебрались в Сидон, где стали давать лекции в ожидании, пока отстроят город с его учебными заведениями. Незадолго до освящения новых учебных зданий в 560 году их постигла еще одна беда – вспыхнул пожар и поглотил все до единого. Больше мы об этом университете не слышим.

[ZHAN]

Византийская Сирия отличается от римской. В целом это была христианская страна. Фактически, это единственный период, когда Сирия была полностью христианской. Таким образом, византийский период, зажатый между язычниками-римлянами и арабами-мусульманами, был уникальным в сирийской истории.

Не только страна была христианской, но и вся эпоха носила церковный характер. Церковь была ее величайшим институтом; святые – самыми почитаемыми героями. С IV по VI век монахи и монахини, священники, епископы, отшельники находились на таком подъеме, как никогда раньше и никогда после. Всю землю усеяли церкви, часовни, базилики, монастыри – все в новом архитектурном стиле, с куполами, колокольнями и большими распятиями. Появлялись новые и расширялись старые пещеры для отшельников. Возводились столпы, на которых, как это ни странно, жили и умирали столпники. Процветало паломничество. Принести обет и помолиться на могиле святого считалось более действенным средством, чем обратиться к врачу. Византийских архитектурных памятников и церковных реликвий сегодня насчитывается больше, чем памятников и реликвий всех остальных эпох, вместе взятых.

Монашество стало популярным образом жизни. Многих привлекали его идеалы целомудрия, бедности и послушания. По мере того как сокращалось население, падало его благосостояние, усиливались гражданские беспорядки в римский период в III и IV веков, люди теряли доверие к светским институтам. Христианство давало им нечто сверхъестественное и надмирное, веру в духовные ценности, которые стоили отречения от мира и даже от самой жизни.

Как система монашество сформировалось из христианской практики аскетизма. Его основателем был египтянин святой Антоний, который удалился в пустыню и умер между 356 и 362 годами н. э. Из Египта новый образ жизни христианина вскоре распространился на Южную Сирию, где первым показал пример ученик Антония Иларион Газский. В конце IV века вокруг Антиохии появились отшельнические скиты. Ефрем (умер ок. 373 г.) был одним из основателей сирийского монашества. В следующем веке на севере страны дебютировал первый столпник святой Симеон (умер в 459 г.). Его столп до сих пор показывают туристам среди руин великолепной церкви (Калаат-Самаан). Эта странная форма монашеского подвига дожила до XV века. Жизнь первых монахов Египта и Южной Сирии стала образцом, вызывающим восхищение всего христианского мира.

Христианская церковь выросла из небольших кружков, члены которых провозгласили своего учителя Спасителем и Мессией. Первый кружок таких людей, которые стали называться христианами, сложился в Антиохии. Сначала апостолы проповедовали в синагогах и обращали либо иудеев, либо инородцев, частых завсегдатаев синагог. Таким образом, ядро первых христианских общин преимущественно составляли евреи. Вследствие этого зарождающуюся христианскую общину трудно было отличить от давно существующей иудейской.

Раннехристианскими культовыми зданиями, скорее всего, были частные дома, где проводились неформальные встречи, или синагоги. Когда они начали превращаться в церкви, в качестве образца перед ними были только синагоги. Еврейская синагога, заменившая на местах Иерусалимский храм после его разрушения, представляла собой новый, революционный способ богослужения, который не требовал посвящения в тайны и приношения жертв, дабы умилостивить бога. Таким образом, она стал прототипом как церкви, так и мечети.

Древнейшие остатки палестинских синагог относятся к I веку н. э. Самая ранняя синагога в Дура-Европос была частным домом, перестроенным около 200 г. н. э. Синагога середины III века имела отдельную дверь и специальные скамейки для женщин. Ее фрески были уникальными для синагогального искусства; на них изображены сцены из жизни еврейских патриархов и царей. В том же городе находятся остатки церкви примерно 232 года н. э., которая старше любой известной церкви в Палестине. Фактически это самая ранняя христианская церковь из когда-либо обнаруженных. Некоторые следы дошли до наших дней со времен Константина в Гробе Господнем и храме Рождества Христова. Нынешнее здание храма Рождества Христова возведено при Юстиниане. Большинство церквей в Герасе относятся к VI веку, хотя среди них встречаются и постройки IV и V веков. Одна из них представляет собой переделанную в церковь синагогу. В последующие века церкви перестраивались в мечети.

На основании этих и других памятников можно сделать вывод, что церковь и синагога были архитектурно связаны. И те и другие в византийский период относились к типу базилики. Синагога ориентировалась на Иерусалим; церковь – на восток. Их декор также был тесно связан.

Первоначально христианская церковь представляла собой зал продолговатой формы, популярной по причине простоты и преобладания подобного вида построек. Иллюстрацией этого типа является однонефная церковь в Умм-эль-Джимале (344 н. э.), к югу от Бусры, Авран. Сирийская базилика IV и V веков состояла из поперечного нефа, к которому с востока пристраивались три апсиды или, вернее, центральная апсида с двумя боковыми помещениями. Этот план уходил корнями в дохристианский образец. В остатках часовни монастыря VI века, раскопанного в Скифополе (Бейсан), нет боковых проходов. В восточном конце располагалась подковообразная апсида. Алтарь, несомненно, стоял у входа в апсиду. В зале монастыря обнаружена календарная мозаика, в которой преобладают сине-черный полированный базальт и множество оттенков красного и светло-коричневого на беловатом фоне.

Дошедшие до нас следы раннехристианского искусства свидетельствуют о его заимствованиях у еврейского. Церковь черпала в синагоге ее символизм. На самых ранних образах Иисус изображается с жезлом, видимо, тем самым, которым Моисей ударил по скале. Фигура Иисуса в катакомбах – это явно адаптированная христианами фигура Моисея. Сирия, вне всяких сомнений, была одним из источников христианского искусства. Христианская иконография в своем постепенном развитии опиралась на эллинистические представления о божествах, поэтах и ораторах. Она менялась в зависимости от времени и места, пока в IV и V веках не пришла к определенной индивидуализации и стандартизации.

Излюбленная тема раннехристианских художников – Добрый пастырь. Среди других библейских образов он встречается на стене церкви в Дура-Европос. Пастырь обычно изображается с ягненком на плечах. Идея пастыря имеет очень древние корни в семитской мысли. В прологе своего кодекса законов Хаммурапи называет себя «пастырем» народа. На самых ранних изображениях пастух представлен в виде безбородого юноши в короткой безрукавной тунике, типичной для греко-римского искусства. Однако сам греческий мотив восходит к ближневосточным источникам. На рельефе IX века до н. э. из Шамаля в Северной Сирии и VIII века из Дур-Шаррукина близ Ниневии предстают фигуры с газелями на плечах, причем голова каждого животного обращена в ту же сторону, что и голова человека. Газель, вероятно, предназначалась для принесения в жертву.

В архитектуре, живописи, скульптуре и других областях декоративного искусства сирийцы византийских времен искали новые способы выражения, независимые от греко-римских образцов, которые служили источником вдохновения для местных мастеров со времен завоеваний Александра Македонского. Сирийское искусство решительно стремилось к реализму. Оно постепенно освободилось от обнаженных моделей и традиционных форм и подготовило путь для христианского средневекового и мусульманского искусства.

В лингвистической области христианская церковь в Сирии развивалась по двум направлениям: греческому на побережье и в эллинизированных городах и сирийскому во внутренних районах. Церковь, говорившая на сирийском языке, возникла еще во II веке. С распространением христианства в III веке сирийский язык утвердил свои позиции по отношению к греческому. В византийский период отказ от греческого и возврат к арамейскому ознаменовал новое пробуждение среди сирийцев. Оживившийся интерес к древнесемитскому языку свидетельствовал о возрождении национального самосознания, а также был реакцией против язычества.

Сирийцы всегда были полиглотами, и те из них, кто желал заняться юриспруденцией, изучали латынь, а любители философии – греческий; но остальные, особенно те, кто жил вдали от многонациональных центров, придерживались своего исконного языка. Византийские чиновники во внутренних районах страны вынужденно прибегали к услугам переводчиков. Даже в самой Антиохии Златоуст жалуется на то, что его слушатели не понимают проповедей на греческом и что священники не слышат ничего, кроме вульгарного сирийского.

Дошедшая до нас сирийская литература почти полностью написана христианами, но также включает в себя переведенные с греческого справочники по науке и философии. Ее первым крупным центром, вдали от грекоязычных городов, была Эдесса – Афины арамейского мира, где впервые литература зазвучала по-сирийски. Эдесская школа процветала до 488–489 годов, когда была до основания разрушена по приказу императора Зенона. Затем ее преподаватели перебрались в Нисибис, который стал наследником Эдессы в качестве сиро-греческого центра обучения. Эдесская церковь, основанная в конце II века, в последующие столетия вошла в диссонанс с греческими традициями Антиохии и Запада. Она пользовалась собственным вариантом Библии, сначала в виде Диатессарона, а затем Пешитты («простой вариант»). Пешитта с тех пор и остается стандартным вариантом Библии на сирийском языке.

Первым великим богословом сирийской церкви был Ефрем Сирин («сириец», ок. 306 – ок. 373), который, помимо того, писал религиозные гимны и сыграл важную роль в возникновении монашества. Ефрем родился в Нисибисе и прибыл в Эдессу, где основал или реорганизовал духовную школу, которая впоследствии стала великим сирийским университетом. До него жил Бар-десан (155–223 н. э.), тоже эдессец, который заложил основы сирийской гимнологии и ввел в сирийскую церковь музыку, однако некоторые считают его гностиком.

Сопротивление христианской мысли, которую представляли Византия и Антиохия, привело к расколам, «ересям» с ортодоксальной точки зрения. Как и в случае с языком, эти расколы в определенной степени выражали национальное пробуждение. После веков погружения в греческую культуру греческий дух наконец заявил о себе. Сирийцы как народ теперь были не более эллинизированы, чем раньше латинизированы. Их отчуждение от византийских правителей вызывалось не только идеологическими, но и политическими и экономическими причинами. Византийское правление было более деспотичным, налоги – более тяжелыми. Они разоружали местных жителей и мало заботились об их чувствах. Даже в религиозных вопросах они проявляли меньшую терпимость, чем их предшественники-язычники.

Богословские споры для интеллигенции IV и V веков были как воздух. Они сосредоточились на природе Христа и родственных темах, которые больше уж не волнуют умы христиан. В итоге возникло великое множество ересей и течений мысли, и в некоторых из них отражалось применение Аристотелевой логики и неоплатонических принципов. Между тем в христианских общинах складывались культы, родственные зороастризму и буддизму. Златоуст упоминает антиохийскую секту, члены которой верили в переселение душ и носили желтые одежды. Самой опасной среди новых распространявшихся с Востока религий было манихейство, основанное Мани около 246 года н. э. За свою веру Мани умер на распятии. Его религия, объединившая христианские, буддийские и зороастрийские догматы в одну синкретическую систему, в византийскую эпоху разошлась от Персии до Испании, а его «заблуждения» взволновали сирийских отцов, как никакие другие.

Главные поборники этих так называемых ересей были сирийцами по рождению или образованию. Их ряд начался в IV веке с Ария, чье вероучение осудили на Никейском соборе, однако оно сохранило большое влияние как в богословском, так и в политическом плане. Выступая против арианства с его акцентом на человечности Христа, Аполлинарий, епископ Лаодикийский (умер ок. 390 г.), утверждал, что, хотя Христос имел истинное человеческое тело и истинно человеческую душу (часть человека, присущую и ему, и животным), Логос, или Слово, занимал в нем место духа, который является высшей частью человека. В своих рассуждениях Аполлинарий явно прибег к неоплатонической доктрине о том, что человеческая природа состоит из трех элементов – тела, души (которая оживляет) и духа (которая дает человеку разум и отличает его от животных). Аполлинаризм связывает арианство и несторианство, отрицая одно и прокладывая путь для другого.

Несторий родился в Восточной Киликии и жил в монастыре возле Антиохии. В 428 году он стал епископом Константинополя с подачи императора Феодосия II, который таким образом рассчитывал привезти из Антиохии второго Златоуста. Однако в 431 году был осужден на Эфесском соборе. Возражения вызвала его идея о том, что в Иисусе божественное (Логос) и человеческое сочетались в совершенной гармонии воли, но не в единстве одной личности. У Нестория было много последователей, которые и являются настоящими несторианами.

[ZHAN]

Так называемые несториане Персии появились позднее. Точнее сказать, они составляли церковь Востока, как она гордо именует себя. Эта церковь существовала с апостольских времен; у нее до сих пор есть приверженцы. Отрезанные от Римской империи, они выработали свои местные учения и обряды. Нестория они числят среди греческих, а не сирийских отцов. Нельзя отрицать, что некоторые из мыслителей этой церкви пользовались явно несторианским языком, однако он самым явным образом отсутствует в ее литургическом и синодическом словаре. В последующие времена у этой церкви хватило энергии и жизненных сил, чтобы отправлять своих миссионеров в Индию и Китай.

После несторианства величайшей схизмой, постигшей Восточную церковь, стало монофизитство. Строго говоря, к монофизитам относились те, кто не принимал доктрину о двух природах (божественной и человеческой) в одном лице Иисуса, сформулированную Халкидонским собором (451 н. э.). Их кредо гласило: «Одна природа воплощенного Слова Божьего». Другими словами, монофизиты утверждали, что человеческое и божественное в Христе составляют одну, но сложную природу. Отсюда и их название.

В конце V – начале VI века монофизитство завоевало в свои ряды большую часть Северной Сирии и унаследовало паству Аполлинария на юге. Его успех во многом обусловлен был проповедническим рвением сирийского монаха Барсаумы (не путать с Барсаумой, несторианским епископом Нисибиса, ок. 484–489), и личностью патриарха Антиохийского Севира (512–518). Симеон Столпник, как утверждают монофизиты, был их единомышленником. Той же доктрины придерживались Гассаниды и другие сирийские арабы. Монофизитскую церковь в Сирии создал Иаков Барадей (Барадай), возведенный в сан епископа Эдессы около 541 года и умерший в 578 году. В честь него сирийские монофизиты стали называться яковитами. Таким образом западная часть Сирийской церкви полностью отделилась от восточной.

Из Сирии монофизитская доктрина распространилась на север в Армению и на юг в Египет. Армяне и копты по сей день придерживаются монофизитской теологии. В Сирии и Месопотамии число ее приверженцев неуклонно шло на убыль с тех самых пор, как доминирующей силой в этих землях стал ислам.

В византийскую эпоху не только Сирия, но и Египет и Месопотамия заново осознали свои древние традиции. При воинственной династии Сасанидов соседняя Персия вступила в соперничество с Византией за господство над Востоком. Первое вторжение (527–532) остановил талантливый полководец Юстиниана Велизарий. Прокопий Кесарийский, летописец этой войны, сопровождал Велизария в качестве советника. Это вторжение, однако, было лишь предвестником надвигающейся опасности.

В 540 году персы при Хосрове I Анушарване (531–579) объявились вновь. Во главе 30-тысячного войска этот энергичный монарх пошел на Сирию через Иераполь (Манбидж) и сжег Алеппо, так как город не смог собрать потребованную с него тяжелую дань. Она составила 4 тысячи фунтов серебра, вдвое больше той суммы, за которую Иераполь купил себе неприкосновенность. Оттуда Хосров продолжил путь в Антиохию, где не хватало солдат. Из Ливанской Финикии, из района Эмесы, туда направилось подкрепление в 6 тысяч человек, но ему было далеко до персидских захватчиком. Основные силы римской армии в то время находились на Западе, где Юстиниан пытался заново собрать древнюю Римскую империю. Город разграбили. Его собор лишился своей золотой и серебряной утвари и великолепного мрамора. Недруги полностью разрушили город, а жителей увели в плен. Для них завоеватель построил возле своей столицы Ктесифона новый город, который гордо назвал Хосроевой Антиохией.

Так, через восемь веков Антиохия прекратила существование как интеллектуальный центр. В последние дни она была знаменитым христианским городом, который наряду с Константинополем и Александрией имел свой патриарший престол. В период с 252 по 380 год н. э. в нем состоялось десять церковных соборов. По оценкам Златоуста, его христианская община насчитывала сто тысяч человек, видимо не считая рабов и детей. Местный историк и современник событий Малала сообщает, что в результате катастрофического землетрясения 526 года погибло 250 тысяч антиохийцев. Экономические последствия опустошения, устроенного персами, этого землетрясения и землетрясения 528 года оказались губительными.

Из Антиохии Хосров двинулся в Апамею, также крупный и процветающий христианский город. Тамошняя церковь утверждала, что владеет частицей Истинного Креста длиной в один локоть, который бережно хранился в украшенном каменьями ларце. Под охраной особо для этой цели назначенных священников драгоценная реликвия раз в год выставлялась на всеобщее обозрение, чтобы все жители города могли ей поклониться. Ларец вместе с остальным золотом и серебром, которое нашлось в городе, ушел в жадные руки захватчиков; но святыню удалось уберечь. Для Хосрова она не представляла ценности. Когда один горожанин обвинил персидского солдата в том, что тот ворвался к нему в дом и изнасиловал его дочь-девственницу, Хосров приказал посадить насильника на кол прямо в лагере. Апамейцы приписывали избавление города от гибели действию святой реликвии.

Следующей жертвой стала Халкида близ Алеппо. Она откупилась от врага золотом. Свой вымогательский поход Хосров продолжил в провинциях к востоку от Евфрата.

В 542 году было заключено перемирие, которое впоследствии несколько раз продлевалось вплоть до 562 года, когда состоялось подписание мирного договора сроком на пятьдесят лет, по которому Юстиниан обязался платить дань «великому царю» и не допускать никакой религиозной пропаганды на персидской территории. В начале VII века военные действия возобновились, но их история относится к другой главе, где будет говориться о подъеме исламского арабского государства.

[ZHAN]

До того как возник ислам и распространился на север, сирийцы стали очевидцами взлета и падения трех соседних арабских государств: Набатейского на юге, Пальмирского на севере и Гассанидского посередине. В достижении успеха все три продемонстрировали некоторые общие черты. Своим возникновением они обязаны переходу к оседлой жизни кочевых или странствующих племен, а своим процветанием – транзитной торговле. Все три в какой-то момент объединялись с одной из двух мировых держав – Римом или Персией – в качестве буферной зоны и получали от них дотации. Набатеи и пальмирцы были окончательно уничтожены Римом, Гассаниды – Византией и Персией.

Набатеи впервые возникают в истории в начале VI века до н. э. в виде кочевых племен, обитавших в пустыне к востоку от той области, что сегодня называется Трансиорданией. Эта земля была с начала XIII века была приютом для мелких царств – Идумеи и Моава на юге, Амона и Галаада на севере, все это были ханаанские и арамейские государства. До XIII века Идумея и Моав, судя по археологическим находкам, не были заселены – в их истории пробел до XIX века до н. э. С XXIII по XIX век до н. э., когда они явно уступили под натиском из пустыни, они были густо заселены. Порой, как, например, в период судей и при Давиде, еврейская военная мощь и религия достигали даже этих регионов, однако монотеистическое вероучение евреев так и не смогло в полной мере перебраться за Иордан и закрепиться к югу от него. Тамошние народы и вошли позднее в набатейскую федерацию вместе с племенами самуд (тамуд) и лихьян в северном Хиджазе.

В начале IV века до н. э. набатеи в основном все еще оставались кочевниками, жили в палатках, говорили по-арабски, питали отвращение к вину и не занимались сельским хозяйством. В следующем столетии они отказались от пастушества в пользу оседлого образа жизни и занялись земледелием и торговлей. К концу II века они уже превратились в высокоорганизованное, развитое в культурном отношении, прогрессивное и зажиточное общество.

В их лице мы видим очередной пример, неоднократно повторявшийся в древней истории Ближнего Востока, – пример того, как пастухи становились земледельцами, а затем купцами на земле со скудными ресурсами, но благоприятным географическим положением для караванной торговли, восполнявшей природный дефицит.

Первая установленная дата в истории набатеев – 312 год до н. э., когда им удалось отразить два похода сирийцев на их «Скалу» (ныне Умм-аль-Бийяра, «мать водохранилищ») под предводительством одного из преемников Александра – Антигона. Их метрополия, когда-то горная крепость, превратившаяся в стоянку для караванов на стыке торговых путей, по которым перевозились пряности и благовония, уже тогда была основательно укреплена. Это каменное убежище – Петра – до набатейских времен служило приютом идумеям, которые вырвали его из рук хурритов (хорреев, детей Сеира). Вырезанная в песчаниковых скалах всех цветов радуги, набатейская столица являет собой уникальное сочетание искусства и природы.

Слово «Петра» по-гречески означает «скала» (в классическом арабском аль-Раким) и является переводом еврейского «Села». Вади-Муса («долина Моисея») – так сегодня называется это место.

Из своей столицы набатеи распространили свое господство, а вместе с ним и свои поселения на соседний северный регион, где они восстановили старые идумейские и моавитские города, построили новые посты для охраны караванов и новые стоянки для добычи минеральных ресурсов. Их город был единственным между Иорданом и Хиджазом, который мог похвалиться не просто обильной, но и маняще чистой водой. Кроме того, он был неприступен с трех сторон: с востока, запада и юга. С конца IV века до н. э. Петра стала ключевым городом караванного пути, который связывал богатую пряностями Южную Аравию с центрами потребления и сбыта на севере. Он властвовал на дорогах к порту Газы на западе, к Бусре и Дамаску на севере, к Айле на Красном море и к Персидскому заливу через пустыню. Там караваны могли поменять верблюдов.

Не удовлетворяясь водой из своих источников, набатейские инженеры-гидротехники научились искусно добывать подземные воды, а также запасать то небольшое количество дождевой воды, которое давали осадки. Похоже, они унаследовали тот волшебный жезл, с помощью которого Моисей, который еще раньше странствовал по этому региону, добыл воду из сухой скалы. Таким образом, они сумели отнять у пустыни земли и превращать в возделанные поля больше земли, чем любой другой арабский народ до или после.

Почти ничего не слышно о Набатее в III веке, пока ее поселенцы использовали свои возможности для развития. В начале II века она становится силой, с которой вынуждены считаться в ближневосточной политике. В период своего становления она попала под влияние Птолемеев. С 169 года до н. э. начинается ряд известных истории известных набатейских царей.

Первым по списку значится Харитат (аль-Харит, 169 г. до н. э.), Арета, владетель Аравийский. Это имя носили многие цари Набатеи, а затем и Гассаниды. Харитат был современником основателя династии Маккавеев. Два дома вначале были естественными союзниками в борьбе против сирийских царей-Селевкидов, а затем стали соперниками. Харитат II, основатель династии, в 96 году до н. э. бросился на помощь Газе, осажденной Маккавеем Александром Яннаем. Около 90 года преемник Харитата II Ободат I (Убайда, Ободас) одержал крупную победу над Яннаем. Битва состоялась на восточном берегу Галилейского моря и открыла путь для оккупации юго-востока Сирии, на землях, которые ныне относятся к Аврану и Джабаль-аль-Друз. Воспользовавшись упадком своих соседей Селевкидов и Птолемеев, Ободат и его преемник Харитат III (ок. 87–62 до н. э.) отодвинули аравийскую границу на север. Рим еще не успел выйти на восточную арену.

Этот Харитат и был подлинным основателем набатейской державы. Он неоднократно наносил разгром иудейским войскам и осаждал Иерусалим. В 85 году до н. э. в ответ на приглашение из Дамаска он стал править этим городом Селевкидов и окружающей его богатой равнинной страной – Келесирией. Этот призыв был вызван ненавистью Дамаска к итурейскому тетрарху Халкиды (Анджар), претендовавшему на власть над всей Сирией. Двенадцать лет спустя Харитат отразил нападение Помпея, мечтавшего расширить римские границы до Красного моря, и грозил стать самым могущественным властителем Сирии. Это был первый прямой контакт Набатеи с Римом.

Одной рукой Харитат теснил римские армии, а другой широко распахнул дверь для греко-римского влияния. Он вывел свое царство на орбиту эллинистической цивилизации и заработал себе прозвище Филэллин («любящий эллинов»). Он первым стал чеканить набатейские монеты, образцом для которых послужили птолемеевские. К себе в столицу он привозил сирийских мастеров, которые ввели эллинистический декор, однако прекрасный резной фасад, сегодня называемый эль-Хазне («сокровищница»), вероятно, появился уже при его более позднем преемнике. Театр, очевидно, построен в римские времена. Затем Петра начала приобретать черты типично эллинистического города с красивой главной улицей и некоторыми религиозными и общественными зданиями.

С того времени Набатея берет на себя роль римского «клиента», союзника. Юлий Цезарь в 47 году запросил у царя Малику I (Малих или Малх, ок. 50–28 до н. э.) конницу для Александрийской войны. Преемник Малику Ободат III (ок. 28–29 до н. э.) побуждал Аэлия Галла, префекта Египта при Цезаре Августе, предпринять в 24 году злополучный поход на Аравию Плодородную и обещал ему всемерное сотрудничество. Страбон, друг Галла, винит в провале вероломство проводника – Силлея, правителя набатеев. Когда преемник Ободата Харитат IV пришел к власти, не спросив дозволения Августа, он в итоге чуть не лишился своего трона.

При долгом и благополучном правлении Харитата IV (9 до н. э. – 40 н. э.) царство достигло апогея. Он продолжил процесс латинизации. Этнарх именно этого царя пытался арестовать Павла в Дамаске. Тетрарх Ирод, сын Ирода Великого, женился на дочери этого Харитата и проявил достаточную дерзость, чтобы развестись с ней и жениться на танцовщице – виновнице гибели Иоанна Крестителя. Обиженный отец объявил войну еврейскому царю и одержал успех. «Высокие места», все еще стоящие в Петре, и прекрасные гробницы, как, например, в Эль-Хиджре (Мадаин-Салих) в Хиджазе, возможно, относятся к времени его царствования. Аль-Хиджр населяли самудяне.

В период своего расцвета царство охватывало Южную Палестину и Трансиорданию, Юго-Восточную Сирию и Северную Аравию. Однако между сирийской и трансиорданской частью лежала обширная территория Декаполя. А объединял эти две части Вади-эс-Сирхан. Этот разлом в пустыне на восточной границе Трансиордании служил дорожной магистралью, ведущей из сердца Аравии в Сирию в обход Декаполя.

Можно предположить, что к тому времени добывалась вода из подземных источников и стояли караван-сараи, сторожевые башни, крепости и сторожевые посты вдоль всего этого пути, как и вдоль пути по Вади-эль-Арабе, проходящего через Петру и соединяющего долину реки Иордан с заливом Акаба. Все это были необходимые меры для защиты от бедуинских набегов. Дорога через Вади-эль-Арабу разветвлялась у Мертвого моря и вела на восток в Палестину и на запад в Трансиорданию, где соединялась с царской дорогой, надвое разделявшей плодородную часть плато. По этим двум долинам текли набатейские товары в мирное время и оружие во время войны.

[ZHAN]

Помимо немногих фактов, почерпнутых из местных надписей, монет и сочинений античных авторов, о последних правителях Набатеи нам известно мало. Начиная с правления Ободата III (ок. 28—9 до н. э.) на монетах царь изображается вместе с царицей. С тех пор парные бюсты королевской четы помещались на монетах вплоть до свержения монархии.

Надпись на статуе этого Ободата называет его «божественным», и это говорит нам о том, что набатеи обожествляли своих царей после смерти. На монетах Малику II (40–75 н. э.), сына Харитата IV, царица именуется «сестрой царя», то есть, по примеру фараонов и Птолемеев, некоторые правящие монархи женились на собственных сестрах. Надпись на статуе Обидата позволяет предположить, что одна из жен Харитата IV была также его сестрой.

В 67 году н. э. Малику послал 1 тысячу коней и 5 тысяч пеших в помощь Титу для нападения на Иерусалим. При его правлении Дамаск перешел в руки римлян, вероятно при Нероне. Его смерть положила конец золотому веку, начавшемуся в 50 году до н. э.

По иронии судьбы, найденные в Авране надписи говорят о сыне и преемнике Малику Раббэле II (ок. 71—105 н. э.), последнем из набатейских царей, что он принес жизнь и избавление своему народу. Некоторые его монеты указывают на то, что какое-то время он правил вместе со своей матерью. Что именно произошло в тот роковой 105–106 год и привело к падению этого пограничного сиро-арабского государства и его аннексии императорским Римом, неясно. Рим уже поглотил все мелкие царства Сирии и Палестины и готовился помериться силами с великой азиатской державой – Парфией. Он не стал бы терпеть между собой и врагом никакой полунезависимой власти. Империя должна была завладеть всеми промежуточными государствами.

Возможно, в конце правления Раббэля римляне просто отказались признать его преемника, а выступления против Петры Корнелия Пальмы, сирийского легата при Траяне, хватило, чтобы подавить всякое сопротивление. В следующем году Набатея вошла в состав римской провинции Аравия, где главным городом, а затем и столицей стала Бусра. Петрейской Аравии больше не существовало.

Отныне ее живописная и богатая столица оказалась в историческом забвении, откуда когда-то и возникла. Западно-восточный торговый маршрут сместился севернее, в Пальмиру, а южно-северный – восточнее, туда, где пролегает мусульманский паломнический путь и современная железная дорога через Хиджаз. Принявшая христианство в III веке, Петра перешла в ислам в VII, какой и оставалась далее. Сразу после своего избрания королем в 1100 году Балдуин I занял город-крепость, и он оставался в руках крестоносцев вплоть до решающей победы Салах-ад-Дина в 1189 году. С тех пор город лежал заброшенным, пока в 1812 году его руины не открыл для ученого мира швейцарский исследователь Джон Буркхардт.

Коммерческое влияние Петры проникло до некоторых из самых дальних уголков тогдашнего цивилизованного мира. Она оставила эпиграфические следы от Путеол, какое-то время бывших портом Рима, до Герры на Персидском заливе. Другие набатейские надписи найдены в Милете, на Родосе, на востоке дельты Нила, в Верхнем Египте и устье Евфрата. Изуродованная надпись из Путеол, сегодня хранящаяся в музее Неаполя, датируется 5 годом н. э. и посвящает по обету некий предмет за жизнь царя Харитата IV в недавно отреставрированном святилище, построенном примерно за пятьдесят лет до того. Даже в китайских хрониках есть свидетельства о набатейских деловых предприятиях.

Основными товарами были мирра, специи и ладан из Южной Аравии, роскошные шелковые ткани из Дамаска и Газы, хна из Аскалона, изделия из стекла и пурпур из Сидона и Тира, а также жемчуг из Персидского залива. Местные товары Набатеи включали в себя золото, серебро и кунжутное масло, которым они пользовались вместо оливкового. Асфальт и другие полезные ископаемые, видимо, добывались на восточном берегу Мертвого моря. Взамен из Китая ввозился шелк-сырец. Китайские шелковые ткани были известны в Сирии еще со времен Селевкидов, а шелк-сырец ткали на Сидоне уже в I веке н. э. Импорт из Рима и Греции доставлялся в аттических кувшинах, осколки которых до сих пор встречаются в окрестностях Петры и Айлы.

Айла и Левке-Коме, потерянный «белый город» на Красном море (возле Аль-Ваджа), вместе с Бусрой и Салхадом вдали от побережья составляли звенья в цепи караванных стоянок. Эти и другие города использовались как склады оружия и товаров. Местные войска усиливались набатейскими колонистами. Обнаруженный недавно участок Джабаль-Рамм, в 25 милях (40 км) к востоку от Айлы, особо любопытен тем, что его отождествляют с Ирамом из Корана. Набатеи защищали караванные пути, облагали налогами транзитные товары и в течение некоторого времени осуществляли своего рода монополию. Страбон находил, что они «разумный и хозяйственный народ. Поэтому они подвергают расточителя имущества публичному наказанию, а тому, кто увеличил его, дают награды».

Арабская по речи, арамейская по письму, семитская по религии, греко-римская по искусству и архитектуре, набатейская культура представляла собой синтез всего вышеперечисленного, была внешне эллинской, а в основе арабской, и таковой и осталась.

Страбон, Иосиф Флавий и Диодор не ошибались, называя набатеев арабами. Их личные имена, имена их богов и арабизмы в их арамейских надписях не оставляют никаких сомнений в том, что их родным языком был северноарабский диалект. В цитированной выше надписи из Путеол впервые в литературе встречается имя Али, позднее широко распространившееся в исламе. В другой упоминаются Хабиб и Саид, до сих пор пользующиеся популярностью у арабов. В нескольких надписях встречаются такие арабские слова, как qabr («гробница») и ghayr («другой»). В поздней надписи (268 н. э.) использовано столько чисто арабских слов, что весь текст написан почти по-арабски.

Набатеи использовали арамейский – язык международного общения той эпохи – так же, как и их северные соседи. Надо помнить, что тогда арабских букв еще не существовало. Послание, написанное набатеями в 312 году Антигону, составлено сирийскими буквами. На своих памятниках и монетах они могли писать только по-арамейски. Набатейское письмо постепенно отделилось от арамейского и примерно в середине I века н. э. приобрело свой, отличный вид и стандартизировалось.

Можно предположить, что набатейские купцы более или менее говорили на двух языках, если не более, как и сегодняшние торговцы Каира и Бейрута. Некоторые из них, скорее всего, владели не только арабским и арамейским, но и греческим и, в меньшей степени, латынью.

Дополнительную значимость набатейскому письму придает тот факт, что от него происходит арабский алфавит, как ясно свидетельствуют эпиграфические исследования ранних арабских надписей. Древнейший из сохранившихся арабских текстов, найденный в Намаре на востоке Аврана и относящийся к 328 году н. э., составлен набатейскими буквами. Скорописные арабские буквы не менее стары, чем куфическое письмо, которое приписывают месопотамской Эль-Куфе. Мусульманское предание расходится с эпиграфическими свидетельствами и ошибочно указывает на Месопотамию как на родину первой истинно арабской письменности.

Набатейская религия принадлежала к общесемитскому типу, основанному на земледельческих обрядах плодородия. В ней сохранились элементы старого культа, связанные с «высотами» и стоящими камнями.

Во главе пантеона стоял Душара (Зу-ш-Шара, Дусарес), солярное божество, для поклонения которому возводились обелиски или кубы из неотесанного черного камня. В руинах набатейского храма в Хирбат-ат-Таннуре к юго-востоку от Мертвого моря, построенного, быть может, в I веке до н. э., сохранилось простое похожее на коробку святилище, напоминающее Каабу.

С Душарой была связана Аллат, главная богиня Аравии. Она была богиней луны. Также в надписях упоминаются набатейские богини Манат и аль-Узза, прославленные Кораном. Также в надписях фигурирует бог Хубал. Арамейская богиня Атаргатис в Хирбат-ат-Таннуре была представлена как богиня зерна, листвы, плодов и рыбы. Некоторые тамошние божества соответствуют божествам Пальмиры, Дура-Европос, Иераполя и Гелиополя. Также у набатеев существовал культ змей.

Мало что известно о ритуалах набатейской религии. Описание царского пира у Страбона, где «никто из участников не пьет больше одиннадцати кубков, каждый раз из другого золотого сосуда», больше напоминает какую-то церемонию. Былая трезвость, как видно, ушла в прошлое под напором «современной цивилизации». Кроме того, на ритуал намекает и другой отрывок из того же источника о том, что «они устраивают угощение на тринадцать человек, причем на каждой пирушке присутствуют по два музыканта». По мере усвоения эллинистического образа жизни и привычек к роскоши божества меняли свои старые семитские имена и приобретали римский облик. Душара превратился в Диониса.

В своих отзывах о национальном характере набатеев Страбон и Диодор, два наших наиавторитетнейших источника, несомненно, несколько преувеличивали, но все же в них должна быть хоть доля правды. Общая картина вырисовывается такая: это разумный, зажиточный, организованный, демократичный народ, занятый торговлей и сельским хозяйством. В их обществе было мало рабов и не было нищих. Они поддерживали такие мирные отношения между собой, что не преследовали друг друга по суду. Царь был настолько близок к народу, что нередко отчитывался о своем правлении в народном собрании. Людей настолько занимали насущные вопросы жизни, что мертвые были для них все равно что навоз.

С одной стороны набатейское влияние распространилось на север, на земли евреев, с другой – на юг, в собственно Аравию. Омри, царь Израиля и основатель Самарии, где он был похоронен около 874 года до н. э., предположительно был набатеем. Спустя столетие царь Иудеи Амасия ввеп идумейских богов в Иерусалимский храм, чтобы поклоняться как равным Иегове. Гашму, противник строительства стены для Иерусалима, судя по его имени, был набатеем из самудян. «Волхвы с востока» [Мф., 2: 1], возможно, были аравийцами из набатейской пустыни, а не магами из Персии. Иустин Мученик и другие отцы церкви пришли к такому выводу на основании принесенных ими даров. Аравитяне, изумлявшиеся в день Пятидесятницы, по всей вероятности, были набатеями, а под Аравией, куда удалился Павел, несомненно, имеется в виду какой-то пустынный тракт в этом регионе.

Дальнейшие исследования, вероятно, выявят более значительное влияние набатеев на зарождающиеся христианство и ислам, нежели предполагалось до сих пор. Ханифизм в Коране, некая расплывчатая форма единобожия, которую исповедовали современники Мухаммеда, имеет арамейско-набатейское происхождение.

Набатеи создали новый тип архитектуры: вырезанные в скалах храмы, гробницы и другие сооружения. Для них характерны сводчатые помещения. Что касается декоративных мотивов, то, возможно, они положили начало разновидности лепнины, которая от них перешла в Месопотамию и Персию.

В своей скульптуре, как и в религии, жители Петры демонстрируют тесную связь с такими городами на окраине пустыни, как Пальмира и Дура-Европос.

Вдохновленные греческими образцами, набатейские гончары изобрели новый вид керамики, который выделяется даже среди лучших изделий этого региона. Остатки кубков, тарелок, блюд, кувшинов и чаш изумительно тонки, толщиной с яичную скорлупу, и свидетельствуют о высочайшем мастерстве. Среди них присутствуют всевозможные разновидности: однотонные, расписные и с насечками. Глина красновато-желтого цвета, орнаменты, как правило, стилизованные цветы и листья. Преобладание виноградных гроздьев и лоз в узорах на керамике и архитектуре еще раз доказывает, что набатеи перестали воздерживаться от вина.

Археологи Американской школы восточных исследований в Иерусалиме по черепкам установили около пятисот набатейских поселений между Акабой и северной окраиной Мертвого моря.

В искусстве, архитектуре и инженерии, возможно, в литературе и, безусловно, в керамике набатеи были одним из самых одаренных народов в истории. Проводники караванов, которые выполняли роль торговых артерий Древнего Востока, зодчие города, уникального в истории творений рук человеческих, строители плотин и водохранилищ, где сегодня уже нет воды, набатеи сегодня представлены скромными бедуинами племени ховейтат, которые до сих пор бродят там, где когда-то преуспевали их предки, и разбивают свои шатры у стен своего «розово-красного города, вполовину такого же древнего, как само время».

Когда солнце Петры стало клониться к закату, взошло солнце Пальмиры, также города на караванных путях. Обильный источник питьевой воды, хотя и сернистой, в самом сердце Сирийской пустыни положил начало оазису, который образовался вокруг мелкой деревушки. Поселились в нем несколько аравийских племен. Выход на сцену новых мировых империй и сдвиг международных торговых маршрутов помогли деревушке вознестись на головокружительную высоту богатства и могущества среди городов древности.

Свое поселение аборигены назвали Тадмор. Под этим именем оно впервые появляется около 1800 года до н. э. и вновь встречается в более поздних ассирийских летописях, из которых следует, что Тиглатпаласар I (ок. 1100 до н. э.) преследовал своих противников-бедуинов до этого убежища в пустыне. По Иосифу Флавию, сирийцы произносили это название как «Фадамера». Древнесемитская форма названия сохранилась в арабском Тадмур. Еврейский летописец (2 Пар., 8: 4) сообщает, что «Фадмор» построил Соломон – либо с целью возвеличить Соломона и его царствование, либо он перепутал это название с Тамарой в Идумее, которая обязана своим основанием еврейскому царю. Греческое название Пальмира значит «город пальм», что соответствует еврейскому tamar. Этимология слова tadmor неясна. Помня еврейское предание и находясь под впечатлением от грандиозности и великолепия руин, мусульмане рассказывали истории о том, что их построили подвластные Соломону джинны.