Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

История трагедии 1945–1975

Время убийств

Новое сообщение Буль Баш » 23 мар 2024, 19:49

Обратный отсчет до убийства президента Нго Динь Зьема начался 23 августа 1963 г., когда в Госдепартамент поступила сверхсекретная телеграмма от посла Лоджа, в которой тот интересовался, поддержит ли Вашингтон переворот, если вдруг таковой произойдет. В выходные дни «группа трех» в составе Аверелла Гарримана, Роджера Хилсмана и Майкла Форрестола, воспользовавшись тем, что Кеннеди, Раска и Макнамары не было в городе, отправила в Сайгон положительный ответ. Если Зьем откажется начать реформы и не отстранит от власти своего брата Ню, написали они от имени правительства США, «мы готовы признать как очевидное следствие, что больше не можем поддерживать Зьема. Вы можете сообщить соответствующим военачальникам, что мы окажем им прямую поддержку на протяжении любого переходного периода… Послу следует срочно изучить все возможные альтернативные кандидатуры и разработать детальные планы того, как мы можем произвести замену Зьема, если того потребуют обстоятельства».
Изображение

В понедельник утром, вернувшись в Белый дом, Кеннеди был обеспокоен тем, с какой легкостью чиновники среднего звена отправили директиву такой исключительной важности. Он посоветовался с Макнамарой и Тейлором, но те дали уклончивый ответ: они бы предпочли, чтобы у власти остался Зьем, но без своего брата Ню. С другой стороны, если сайгонские генералы решат иначе, США должны поддержать временное военное правительство. В конце концов Кеннеди решил не отзывать телеграмму выходного дня, оставив окончательный выбор политики на усмотрение Лоджа. Впоследствии сам посол утверждал, что телеграмма из Вашингтона «поразила его словно громом»: он вполне логично интерпретировал ее как поручение поскорее избавиться от Зьема.

2 сентября президент США, отвечая на вопрос о Вьетнаме в интервью Уолтеру Кронкиту на телеканале CBS, сказал, что сайгонскому правительству необходимо заручиться бо́льшей поддержкой собственного народа: «Если [правительство Зьема] изменит свою политику и, возможно, заменит некоторых людей, я думаю, оно сможет победить. Если же оно этого не сделает, я оцениваю его шансы на победу как не очень высокие». Кеннеди призвал союзников США расширить свою помощь не на словах, а на деле: «Не приведет ни к чему хорошему, если мы скажем: „Давайте-ка все разъедемся по домам, и пусть наши враги делают в мире все что хотят“». «Единственный народ, который может победить, — это вьетнамский народ», — добавил он. Некоторые впоследствии интерпретировали эти слова как свидетельство того, что Кеннеди признал бессилие США во Вьетнаме и подготавливал уход оттуда. Но это кажется маловероятным: он стоял на пороге новой президентской гонки, и провал в Юго-Восточной Азии почти наверняка стоил бы ему второго срока точно так же, как Корейская война положила конец политической карьере Гарри Трумэна в 1952 г.

Между тем события начали развиваться в ускоренном темпе. Чтобы рассорить Зьема с американцами, Ханой принялся делать вид, что пытается навести мосты с сайгонским правительством через польских и французских посредников. Как и рассчитывало северовьетнамское Политбюро, об этом вскоре стало известно администрации Кеннеди. Пожалуй, из всех причин обострившегося интереса Вашингтона к перевороту самой низменной было опасение, что Зьем или его брат Ню могут пойти на сделку.

Бернард Фолл, который был известен своими хорошими контактами с обеих сторон и потому имел среди своих читателей немало принимающих решения лиц, утверждал, что, если бы Северу и Югу удалось наладить конструктивный диалог, Хо Ши Мин мог бы согласиться с отсрочкой воссоединения — так называемым приемлемым интервалом, который впоследствии стал центральным пунктом многих будущих усилий по мирному урегулированию во Вьетнаме. По правде говоря, вероятность любой сделки была близка к нулю: Ле Зуана интересовал только единый коммунистический Вьетнам, в то время как режим Зьема тешил себя иллюзиями о своем военном превосходстве и своей незаменимости для американцев. Тем не менее сам факт контактов стал для Вашингтона тревожным сигналом. Готовность Сайгона разговаривать с северянами отражала его растущую враждебность к своим заморским казначеям.

Друг президента Кеннеди Чарльз Бартлетт позже утверждал, что заигрывания с Севером были главной причиной, которая заставила американцев принять решение избавиться от Зьема. Он цитировал слова президента: «Чарли, я не могу отдать Вьетнам коммунистам, а потом просить их [американских избирателей] переизбрать меня на второй срок. Нам во что бы то ни стало нужно удержать эту страну». Дальше Кеннеди якобы добавил: «У нас там нет будущего. Они [южновьетнамцы] нас ненавидят. И мечтают выгнать нас оттуда. Однажды они дадут нам под зад». Что ж, вполне вероятно, что в частной беседе Кеннеди мог сказать такие слова. Зная, как коммунисты отнеслись к заключенной при активном участии США декларации о нейтралитете Лаоса, Кеннеди не питал никаких иллюзий насчет того, что Ханой покажет себя честным партнером в любом коалиционном урегулировании во Вьетнаме.

Тревога США усилилась, когда в дело вмешался президент Франции Шарль де Голль. Этот высокомерный, ярый антианглосаксонский националист неоднократно призывал США уйти из Вьетнама и договориться о нейтралитете страны. Вашингтон списывал заявления де Голля на ревность: США заняли место Франции в регионе, который некогда был ее вотчиной. Фредрик Логевалл писал:
«Если американские стратеги и уделяли внимание идеям и действиям французского лидера, то только лишь с точки зрения того, как лучше им противостоять. Суть его предложений никогда тщательно не анализировалась ни тогда, ни позже, отчасти потому, что рассматривались руководством США как ересь, и отчасти потому, что принимающие решения лица были убеждены, что де Голль продвигает собственную повестку дня».
3 сентября Уолтер Липпман в своей авторской колонке предостерег: «Если не будет достигнуто урегулирование наподобие того, что предлагает генерал де Голль, нас ждет затяжная война на истощение». Авторитетный политический обозреватель, который в те годы писал об Индокитае больше, чем о любом другом регионе мира, считал, что наилучший вариант, к которому должны стремиться США, — «титоистский» сценарий, при котором Вьетнам станет единым коммунистическим государством, но не превратится в инструмент Китая или СССР. Хотя он не говорил об этом открыто, Липпман считал, что Хо Ши Мина и его коммунистическую гвардию невозможно победить на поле боя, но с ними можно договориться с помощью долларов. В последнем Липпман серьезно ошибался: вряд ли бы Ле Зуан, этот робеспьеровский бескорыстный идеалист, согласился за деньги поступиться своими идеалами и править объединенным Вьетнамом более умеренным и гуманным образом. Он не пошел на это в 1975 г. — и тем более не пошел бы в 1963 г. Но в первом утверждении Липпман был абсолютно прав: США не могли одержать победу силой оружия.

13 сентября Честер Купер, член СНБ, написал из Сайгона своему старому коллеге по ЦРУ Джону Маккоуну, что оценивает дипломатическое сближение между режимом Зьема и Ханоем, которое приведет к изгнанию американцев из Вьетнама, как очень вероятное. Разозленная готовящимся за ее спиной предательством, администрация США не стала тормозить Лоджа, который без всяких колебаний принялся подстрекать сайгонских генералов к мятежу. Между тем подтолкнуть влиятельных военных, таких как генералы Зыонг Ван Минь, Чан Ван Дон, Ле Ван Ким, Чан Тхиен Кхием, к активным действиям против правительства оказалось не так-то просто. Глава Дальневосточного управления ЦРУ Колби, который ненавидел Лоджа и был категорически против свержения Зьема, такого же набожного католика, как он сам, позже писал:
«Не было проведено никакой тщательной разработки и оценки конкретных личностей, которые могли бы заменить Зьема; были лишь общие ссылки на „военных“».
Южновьетнамские генералы небезосновательно опасались идти на такой рискованный шаг без твердой уверенности в том, что американцы их поддержат. Хотя они понимали, что им не стоит ожидать от посольства США «гарантий на бумаге», они не желали рисковать своими головами на основании одних только словесных заверений Лу Конейна.

Через несколько лет после описываемых событий американские тайные агенты вели наблюдение за одним марсельским баром в рамках операции по борьбе с международной сетью наркотрафика, известной как «Французский связной». К своему удивлению, они обнаружили среди посетителей бара Лу Конейна, сидевшего в компании корсиканских гангстеров. Как он объяснил, это были его приятели со времен УСС. Тем не менее Фрэнк Скоттон утверждал, что, несмотря на свои замашки головореза и дебошира, Конейн отлично справлялся с порученными ему заданиями — в октябре 1963 г. именно он стал надежным связующим звеном между правительством США, которое нехотя дало добро на свержение Зьема, и группой вьетнамских генералов, которые должны были это сделать.

Лодж злился на медлительность заговорщиков, у которых, как он раздраженно писал, «нет ни воли, ни организованности… чтобы что-то сделать». Харкинс, у которого не было времени помогать послу в его интригах, в разговоре с Максом Тейлором пожал плечами: «На Востоке не любят торопиться». Позже Джордж Болл утверждал, что к активным действиям генералов подтолкнула не столько пресловутая августовская телеграмма Гарримана — Хилсмана, сколько выступление Кеннеди по телевидению две недели спустя, в котором тот открыто предупредил, что США перестанут оказывать помощь, если Сайгон не изменит курс.

Многие представители южновьетнамских — как военных, так и гражданских — кругов чувствовали, как стремительно слабеет поддержка Зьема. Лейтенант ВСРВ Нгуен Конг Луан был убежденным антикоммунистом, но при этом ненавидел правительство Зьема: «Мы с товарищами считали, что к власти должны прийти новые люди, чтобы Южный Вьетнам смог наконец-то справиться с коммунистами и стать страной свободы и демократии, как Соединенные Штаты». Они были воодушевлены свержением диктатуры Ли Сын Мана в Южной Корее в 1960 г. «Мы были уверены, что, если мы проявим достаточно решимости и силы, чтобы совершить переворот, американцы нас поддержат».

25 сентября президент Кеннеди едва не спутал все карты, отправив Макнамару и Тейлора в десятидневную поездку во Вьетнам «для изучения ситуации на месте». По возвращении те снова заявили о «большом прогрессе» в военных усилиях, который им с готовностью нарисовал Харкинс, и посетовали на несговорчивость Зьема. Между тем все их попытки прощупать почву на предмет готовящегося переворота не дали результата. Когда Тейлор намеренно пригласил генерала Зыонг Ван Миня по прозвищу Большой Минь, лидера заговорщиков, сыграть партию в теннис в сайгонском клубе Cercle Sportif, тот ни словом не обмолвился о своих планах. Тейлор и Макнамара сочли, что генералы пошли на попятную. Однако оба продолжали считать, что военная победа над коммунистами вполне достижима, если направить сайгонское правительство в правильное русло. А этого можно было добиться только одним путем — отстранить от власти семейство Нго.

2 октября Белый дом отправил Лоджу телеграмму с указанием свернуть любое участие США:
«Отныне не следует предпринимать никаких инициатив по оказанию какого бы то ни было скрытого содействия перевороту. В то же время необходимо вести работу… по своевременному выявлению и налаживанию контактов с возможными альтернативными лидерами, как только таковые появляются».
Спустя несколько дней Лодж доложил президенту, что переворот с большой долей вероятности все-таки состоится. Конейн и Большой Минь провели несколько встреч в старом колониальном бунгало на территории сайгонского гарнизона и откровенно переговорили на французском языке. Вьетнамский генерал сказал, что его группа выдвигает единственное не подлежащее обсуждению требование: США должны гарантировать, что будут продолжать свою помощь. Он предупредил Конейна, что время поджимает: помимо них, еще несколько соперничающих групп заговорщиков строят планы переворота. В тот день еще один буддийский монах сжег себя в знак протеста.

Выслушав доклад Конейна, Лодж сообщил в Вашингтон, что ситуация развивается благоприятно и от американцев требуется самая малость: дать Миню гарантию того, что США «не будут пытаться помешать» смене режима. Кеннеди нехотя согласился, но предупредил, что американцы не должны активно участвовать в процессе переворота. К тому моменту в Сайгоне царила лихорадочная атмосфера; город бурлил слухами о готовящемся перевороте. Встревоженные вьетнамские генералы в очередной раз остановились в шаге от решительных действий. Лодж настоял на том, чтобы из Сайгона отозвали главу резидентуры ЦРУ Джона Ричардсона, который разделял скептицизм Пола Харкинса по поводу свержения Зьема.

Тем временем Ню усилил свою кампанию политических репрессий и публично обрушился на американцев, за то что те пытаются вмешиваться во внутренние дела Вьетнама. Уже после войны руководство компартии признало, что был упущен идеальный момент для подъема восстания, когда почти все ненавидели семейство Нго, власть ослабла и ситуация в стране стала крайне нестабильной. Однако ЦУЮВ продолжило вести обычную партизанскую войну, в то время как в Сайгоне генералы торговались за поддержку ключевых армейских частей. Лу Конейн изо всех сил старался не дать заговорщикам отклониться от выбранного курса, ведя успокоительные беседы с генералом Доном во время совместных сеансов лечения зубов в стоматологическом кабинете, который стал их местом конспиративных встреч.

26 октября, в Национальный день Республики Вьетнам, Зьем решил посетить горный курорт Далат. Учитывая слухи о готовящемся покушении, были предприняты усиленные меры безопасности: перед президентским C-47 был пущен идентичный, но пустой самолет; были тщательно проверены винтовки почетного караула, чтобы убедиться в том, что они разряжены. Поскольку у президента была назначена встреча с американским послом, Фрэнку Скоттону поручили узнать у его вьетнамского знакомого, участвовавшего в подготовке переворота, не попадет ли Лодж в заваруху, если в тот день явится в президентскую гостиницу. Ему сообщили, что генералы пока не готовы. Встреча Зьема с послом США прошла без инцидентов.

Между тем в Вашингтоне сохранялись разногласия. Вице-президент Линдон Джонсон, хотя и не имел большого влияния, настойчиво выступал против свержения Зьема. Ярый антикоммунист, он по-прежнему был убежден, что во «вьетнамской проблеме» нет никакого политического окраса и ее можно решить, одержав военную победу над Вьетконгом. Он любил в шутку повторять: «Иностранцы не похожи на тех людей, к которым я привык». К сожалению, в этой шутке была немалая доля правды: будущий американский президент действительно не очень хорошо разбирался в нюансах внешней политики. 29 октября Кеннеди созвал Совет национальной безопасности, чтобы обсудить телеграмму Харкинса, в которой генерал призывал сохранить у власти клан Нго: «Правильно это или нет, но мы поддерживали Зьема на протяжении восьми долгих и трудных лет. Я считаю нецелесообразным списывать его со счетов и избавляться от него сейчас».

Мнение Харкинса пошатнуло уверенность Роберта Кеннеди, убедив его в том, что в настоящий момент переворот действительно выглядит слишком рискованным.

Советник по национальной безопасности Макджордж Банди отправил Лоджу очередную телеграмму, изложив в ней сомнения президента. Однако посол был решительно настроен довести дело до конца: он не стал сообщать ни вьетнамским генералам, ни Лу Конейну о колебаниях Белого дома. 1 ноября Конейн, оставив жену и детей на вилле под охраной «зеленых беретов», прибыл в условленное время в штаб гарнизона. Он был одет в военную форму, в кармане у него лежал револьвер калибра 357 и $40 000 наличности — вероятно, старый оперативник УСС счел это необходимыми атрибутами для послеобеденной вечеринки по свержению правительства. По рации из джипа он передал своему начальству сигнал, что операция началась: «Девять, девять, девять, девять, девять». Войска заговорщиков осадили дворец Зьема; президент и его брат Ню укрылись в подвале. В Сайгоне были схвачены и расстреляны несколько высокопоставленных офицеров, лояльных семейству Нго. В 16:30 вечера Зьем позвонил Лоджу, чтобы попросить об американской помощи, но услышал только предложение помочь ему безопасно покинуть страну.

Заговорщики связались с президентом и пообещали сохранить ему жизнь, если он подаст в отставку. Вместо этого Зьем принялся обзванивать своих друзей и сторонников, моля их о помощи, которой так и не последовало. В восемь часов вечера Зьем и Ню предприняли отчаянный шаг: по тайным подземным ходам они сумели выскользнуть из дворца и, несмотря на введенный заговорщиками комендантский час, доехали по пустынным улицам до Шолона, где у предусмотрительного Ню был приготовлен дом как раз на случай такой чрезвычайной ситуации. Они уже были в Шолоне, когда мятежные войска обстреляли из пушек и взяли штурмом дворец, преодолев сопротивление охраны, которая погибла, защищая отсутствующего Зьема. В течение нескольких часов разрушенный дворец был разграблен подчистую, вплоть до нижнего белья мадам Ню и впечатляющей коллекции американских комиксов, собранной президентом.

В 6 часов утра 3 ноября Зьем позвонил Большому Миню и обессиленным голосом предложил обсудить условия своей отставки. Генералы отклонили его предложение, как и просьбу о том, чтобы ему разрешили покинуть страну с публичными почестями, причитающимися главе государства. Несколько минут спустя Зьем перезвонил снова: он и его брат согласны сдаться без всяких условий; они находятся в католической церкви Святого Франциска Ксаверия в Шолоне. Не зная, что делать с бывшим президентом, генералы обратились за советом к Лу Конейну. Тот сказал, что американцам потребуется около суток, чтобы предоставить самолет для вывоза Зьема из Сайгона и подыскать страну, которая согласится предоставить ему убежище.

Чтобы забрать Зьема и Ню, в Шолон была отправлена группа на бронетранспортере М-113 под командованием ветерана тайной полиции. В группу также входил капитан Нюнг, личный телохранитель Миня, которому генерал якобы подал тайный сигнал — два поднятых пальца, который означал, что оба пленника должны быть убиты, — предыдущей ночью Нюнг уже расправился с двумя лояльными Зьему офицерами. В церкви охранники обменялись рукопожатиями с братьями Нго и препроводили их в БТР, заверив в том, что его броня надежно защитит их от «экстремистов». На обратном пути в Сайгон, когда БТР остановился на железнодорожном переезде, один из сопровождавших офицеров достал пистолет-пулемет и расстрелял пассажиров. Залитый кровью бронеавтомобиль прибыл в штаб гарнизона, где Нюнг лаконично доложил Миню: «Задание выполнено». Генерал сообщил Конейну, что Зьем покончил жизнь самоубийством, и спросил: «Хотите его увидеть?» Тот категорически отказался: был один шанс на миллион, что мир проглотит историю о самоубийстве президента, и опытный цэрэушник не желал становиться прямым свидетелем.

Тела Зьема и Ню были доставлены в больницу Святого Павла и предъявлены для опознания лектору Британского совета, который был женат на племяннице покойного президента. Как он впоследствии рассказал, он заметил у Зьема только одно пулевое отверстие в шее, а у Ню — несколько отверстий в спине. Лодж пригласил генералов в американское посольство и похвалил за «безупречное во всех отношениях исполнение», после чего отправил в Вашингтон ликующую телеграмму: «Появились перспективы скорого завершения войны».

В Сайгоне и других городах прошли торжественные митинги; ликующие толпы срывали со стен общественных зданий портреты свергнутого диктатора. Сотни политических заключенных — некоторые со следами пыток — были выпущены из тюрем и лагерей. Как ни странно, многим сайгонцам переворот больше всего запомнился тем, что был отменен запрет на танцы, введенный по настоянию мадам Ню якобы в интересах защиты общественной морали. Тысячи людей радостно танцевали на могилах братьев Нго.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Время убийств (2)

Новое сообщение Буль Баш » 30 мар 2024, 18:57

Нил Шиэн и некоторые его коллеги увидели обманчивый проблеск надежды:
«Если бы Зьем остался у власти, они бы проиграли войну. Мы думали, что, если у них будет достойный военный режим, у них появится шанс».
Новое военное правительство Южного Вьетнама возглавил генерал Зыонг Ван Минь. 5 ноября лондонская The Times писала:
«С Сайгона словно спали тяжкие оковы. Улицы заполнены толпами людей… Тысячи буддистов стекаются в пагоду Салой на почти что праздничные богослужения».
«Проамериканская ориентация некоторых членов хунты, — добавил специальный корреспондент, — вероятно, говорит об их склонности к демократии».

Джон Кеннеди как раз беседовал с Максом Тейлором, когда ему сообщили новость о смерти Зьема. По словам генерала, президент «в шоке и смятении выбежал из комнаты». Последующие споры о том, на ком лежала ответственность за случившееся, представляются не более чем неприкрытым лицемерием. Именно администрация США уполномочила своего посла в Сайгоне «открыть кингстоны», чтобы пустить режим Зьема ко дну. Следовательно, именно Вашингтон должен был позаботиться о «спасательных шлюпках» для выживших. Южновьетнамские генералы не посмели бы убрать Зьема, не будь они уверены в том, что этого хочет Вашингтон. Никто убедительно не предостерег их от убийства.

Иногда можно услышать мнение, что режим Зьема мог бы реформироваться и выжить, что президент был последним националистом и независимым правителем Южного Вьетнама. Пилот южновьетнамских ВВС Чан Хой сказал: «Я считал, что американцы поступили неправильно, свергнув его. Он был настоящим патриотом». Некоторые вьетнамцы уважали Зьема за то, что он проводил собственную политику, какой бы ошибочной она ни была, а не просто выполнял приказы американцев. Еще один офицер ВВС, Нгуен Ван Ык, сказал: «Зьем знал, что, если сюда придут [американские войска], коммунисты начнут кричать, что они воюют против империалистического господства». С ними соглашался и офицер ВМФ: «После смерти Зьема у Южного Вьетнама больше не было самостоятельной политики».

Все факты свидетельствуют о том, что режим Зьема был насквозь прогнившим и пользовался минимальной поддержкой своего народа. Однако обстоятельства смерти президента, во многом напоминавшие убийство римского императора личной преторианской гвардией, нанесли сокрушительный и, вероятно, непоправимый удар по моральному авторитету США в Юго-Восточной Азии.

Американские генералы были потрясены, назвав случившееся «азиатским Заливом свиней». По мнению Фрэнка Скоттона, «убийство Зьема было катастрофической ошибкой». Что же касается новых правителей, которые утверждали, что дадут стране новый старт, то о них он отозвался так: «Некоторые из этих генералов довольно приятные люди, но имеет ли кто-либо из них хотя бы малейшие представления об административном управлении и политическом лидерстве? Теперь, когда первый кровавый переворот состоялся, любой парень в погонах, командующий парой танков, будет считать, что у него есть лицензия на смену правительства».

Дэвид Эллиотт прибыл во Вьетнам «с уверенностью в том, что мы делаем правильные вещи. Но вскоре я пришел к выводу, что, вместо того чтобы поддерживать переворот, нам следовало взглянуть в лицо тому факту, что у нас и нашего союзника — разные цели. И уйти из страны». Как написал один работавший во Вьетнаме австралиец, «чего американцы не поняли, так это того, что они не смогут навязать Южному Вьетнаму свою „демократию“. Любое правительство, которое пользуется поддержкой США, обречено на провал». Протеже Эда Лансдейла, сотрудник ЦРУ Руфус Филлипс, вспоминал свою реакцию, когда узнал об убийстве Зьема: «Мне хотелось рыдать от отчаяния… Это было безумное решение, и, видит Бог, мы заплатили за него, и они заплатили — все заплатили». Бывший посол в Сайгоне Фредерик Нолтинг уволился из Госдепартамента в знак протеста.

22 ноября 1963 г. в Далласе в возрасте 46 лет был застрелен президент США Джон Фицджеральд Кеннеди. В то время как народ оплакивал своего президента, узкий круг посвященных в тайну того, что произошло в Сайгоне меньше трех недель назад, был шокирован зловещими параллелями.

Преемником Кеннеди стал его вице-президент, человек выдающихся политических талантов, которые, впрочем, впоследствии будут забыты, поскольку Линдон Джонсон до конца своих дней будет окутан трагическим саваном войны во Вьетнаме. За пределами США мало кто знал, что представляет собой новый американский лидер. Лондонская The Times с нескрываемым скептицизмом заметила: «На мировой арене он почти неизвестен». Артур Шлезингер пренебрежительно написал: «Его познания [в международных делах] оставляют желать лучшего, и он, по всей видимости, не стремится их обогатить, к примеру общаясь с иностранными визитерами».

Реки чернил потрачены на рассуждения о том, какой бы курс Кеннеди мог избрать во Вьетнаме, если бы не техасские пули. Уильям Колби из ЦРУ считал, что в конце концов президент осознал бы необходимость надежной политической стратегии как предварительного условия перед любой отправкой войск в Южный Вьетнам. Секретарь Белого дома Кеннет О’Доннелл позже утверждал, что однажды слышал, как Кеннеди сказал, что для США было бы идеальным сценарием, если бы сайгонский режим сам попросил американцев уйти. Некоторые убеждены, что он сохранил бы ограниченное вмешательство, но без отправки полумиллиона военнослужащих. Роберт Макнамара утверждал, что после победы на президентских выборах 1964 г. Кеннеди ушел бы из Вьетнама. Однако биограф министра обороны отмечает, что тот высказал эту точку зрения только много лет спустя.

Все свидетельствует о том, что в тот период над мышлением президента в значительной степени довлели требования предстоящей предвыборной кампании. Предыдущей весной он признался сенатору Майку Мэнсфилду, что склоняется к уходу из Вьетнама, но не может этого сделать до дня голосования. 22 ноября в своей речи в Выставочном центре Далласа Кеннеди должен был сказать: «Мы, наше поколение, живущее в этой стране, стоим на страже свободы… Помогать… другим народам может быть трудным, рискованным и дорогостоящим делом; сегодня в Юго-Восточной Азии мы сталкиваемся именно с этим. Но мы не устали от этой миссии». Дж. К. Гэлбрейт вспоминал: «Я слышал, как он [Кеннеди] не раз говорил… „можно сделать массу уступок коммунистам в любом отдельно взятом году и выжить политически“».

Нынешний ореол мученика, окружающий Кеннеди, затмевает тот факт, что в середине ноября 1963 г. авторитет президента на международной арене был удручающе низким. 12 ноября, за десять дней до Далласа, лондонская The Times написала о «параличе», охватившем правительство США, «всеобщем разочаровании» его решениями и действиями, которые привели к впечатляющим провалам американской политики на нескольких континентах.
«По каким-то причинам американская администрация становится все более бессильной в своих попытках повлиять на события внутри страны и за рубежом».
Маловероятно, чтобы до ноября 1964 г. Кеннеди осмелился предпринять какие-либо шаги, которые дали бы повод противникам обвинить его в слабости. После переизбрания, кто знает, возможно, ему бы хватило морального мужества, которого не хватило Линдону Джонсону, признать вьетнамский проект неудачным и прекратить его — но об этом нам остается только гадать.

Политика Кеннеди во Вьетнаме страдала от того же фундаментального недостатка, который подрывал политику всех остальных американских президентов в период между 1945 и 1975 гг.: она была основана на требованиях внутренней политики США, а не на реалистичной оценке интересов и чаяний вьетнамского народа. Кеннеди был достаточно умным и дальновидным политиком — возьмите его ранний скептицизм по поводу присутствия французов и американцев в Индокитае, — чтобы понимать, насколько малы шансы на достижение там военной победы. Тем не менее в условиях холодной войны, которая на тот момент достигла ледяной стадии, Кеннеди и его администрация, вероятно, считали, что политические издержки продолжающегося присутствия в Южном Вьетнаме будут гораздо ниже, чем в том случае, если Америка признает свое поражение и уйдет, оставив страну в руках коммунистов. Ни президент, ни министр обороны Макнамара так и не осознали в полной мере тех потенциальных рисков, которые представлял Вьетнам для их страны.

К концу 1963 г. сайгонское правительство не контролировало целый ряд районов в дельте Меконга, которые коммунисты называли «Зонами 20/7» — в честь даты подписания Женевских соглашений 1954 г. В неразберихе, наступившей после убийства Зьема, красные пятна стремительно расползались по карте Южного Вьетнама. Боевой дух ВСРВ рухнул донельзя; даже так называемые элитные подразделения больше не горели желанием вступать в схватки с врагом. Программа стратегических поселений рухнула. Неожиданно для самих себя южновьетнамские коммунисты оказались хозяевами на обширных территориях страны. Среди американцев был популярен анекдот о том, как посол Лодж посоветовал генералу Миню выступить с успокаивающим и воодушевляющим телевизионным обращением к народу, как это сделал Линдон Джонсон после убийства Кеннеди. На что Большой Минь ему ответил: «У нас в стране нет телевизоров».

22 ноября в Ханое состоялось кризисное заседание Центрального комитета партии, чтобы разработать программу действий в связи с падением режима Зьема. По неподтвержденным слухам, Хо Ши Мин предложил умерить активность на Юге, но ястребы категорически выступили против, и тот в смятении или гневе покинул зал заседаний. Такой жест был нехарактерен для Хо Ши Мина, хотя месяц спустя он сообщил советскому послу, что собирается уйти из политики. По всей видимости, именно это заседание ознаменовало собой конец реального влияния Хо на политику Ханоя, хотя и не его статуса лидера страны в глазах всего мира, и утвердило в качестве главной силы в Политбюро Ле Зуана в паре с его влиятельным сторонником Ле Дык Тхо. У Ле Зуана было важное преимущество перед противниками в собственной стране и США: он был единственным ключевым игроком, у которого имелась четкая и непоколебимая цель — создать единый коммунистический Вьетнам по сталинской модели. Здесь стоит отметить, что в середине 1960-х гг., когда до краха СССР оставалось меньше 30 лет, он так и не проявил ни проблеска понимания эпохального провала его экономической модели.

Отношения Ханоя с Пекином — теперь более сталинистским, чем сам СССР, — стали еще ближе: 2 августа Китай подписал соглашение о прямой военной поддержке Северного Вьетнама в случае вторжения США. Трудно сказать, выполнил бы Мао это обязательство или нет, но осенью 1963 г. этот пакт заметно усилил позиции Ле Зуана и его сторонников в Политбюро. В ходе визита в Ханой председатель КНР Лю Шаоци предложил более активную поддержку освободительной борьбы на Юге, чем все китайские лидеры до него. В страну в большом количестве начало прибывать китайское оружие, которое отправлялось дальше на Юг; 7850 военнослужащих совершили героический пеший переход в «Район боевых действий Б» — как назывался Южный Вьетнам на сленге ханойского руководства. Ноябрьское заседание Центрального комитета партии завершилось принятием резолюции о безоговорочной приверженности более активной и агрессивной — фактически открытой — военной кампании.

Ле Зуан и его соратники были уверены, что новый сайгонский режим скоро рухнет, поэтому американцы вряд ли сочтут целесообразным отправлять наземные войска, чтобы поддержать заведомо проигравшую сторону. Чтобы не упустить возможность заполнить вакуум власти на Юге, ханойское Политбюро приняло решение о срочной эскалации, которое было сформулировано в Резолюции № 9, принятой в декабре 1963 г., и закреплено в двух последующих документах, один из которых опубликовали 20 января 1964 г., а другой остался секретным. Новая доктрина гласила: «Усилить борьбу и натиск ради новых побед на Юге». Тем временем внутри страны сторонники жесткой линии начали новую чистку «правых уклонистов», среди которых были и герои эпохи Вьетминя: тысячи чиновников, журналистов и представителей интеллигенции были отправлены на «перевоспитание» в лагеря.

По сути, Резолюция № 9 стала обязательством северовьетнамской компартии вести вооруженную борьбу до победного конца. Хотя Москва и Пекин были озабочены ее возможными последствиями и на протяжении нескольких месяцев СССР не оказывал Ханою почти никакой помощи и даже не удосужился отправить туда своего посла, постепенно те и другие неохотно пришли к убеждению, что ради сохранения своего статуса на международной арене необходимо поддержать революционно-освободительную борьбу на Юге более щедрыми военными поставками. Ханой обратился к своим сторонникам: «Пришло время Северному Вьетнаму усилить свою помощь Югу… Наши враги… используя военную силу, убивают и грабят народ… Единственный способ сокрушить их — вооруженная борьба, которая отныне приобретает решительный характер».

После первоначального всплеска партизанской активности в дельте Меконга эпицентр борьбы начал постепенно перемещаться в сторону Центрального нагорья, к северо-западу от Сайгона. У коммунистов был новый амбициозный план — измотать южновьетнамскую армию постоянными ударами и окончательно сломить ее боевой дух.

Некоторые историки считают, что в 1962–1963 гг. были упущены важные возможности для достижения мирного урегулирования. Возможно, предпосылки для этого действительно были, поскольку руководство Северного Вьетнама и сам Ле Зуан в тот период обдумывали возможность вступления в переговоры, чтобы добиться ухода американцев и затем — нейтрального статуса страны. В то же время представляется крайне маловероятным, чтобы Зьем согласился пойти на сделку, которая предполагала коалиционное разделение власти с НФОЮВ. Очевидно и то, что, даже если бы такая сделка была заключена, она бы стала не более чем короткой передышкой на пути к объединенному коммунистическому Вьетнаму: ни Ханой, ни ЦУЮВ не согласились бы довольствоваться меньшим.

Сегодня, оглядываясь в прошлое, мы можем сказать, что такой исход — единый коммунистический Вьетнам — вероятно, был бы наименьшим злом, чем последовавшее десятилетие кровопролитной войны. Большинство южных вьетнамцев, и особенно буддистские лидеры, предпочли бы мир на любых условиях. Это их американские спонсоры категорически отклоняли такой исход, заявляя, что отдать Южный Вьетнам в руки коммунистов, позволив его народу разделить печальную экономическую, социальную и политическую судьбу их северных братьев, будет непростительным историческим предательством.

Коммунисты и США в равной мере несут ответственность за все те ужасы, которые обрушились на вьетнамский народ после смерти Джона Кеннеди: те и другие предпочли наращивать насилие, вместо того чтобы пойти на уступки врагу ради мира. Как сказал служивший во Вьетнаме офицер-артиллерист Даг Джонсон, «убийство Зьема стало ключевым поворотным моментом в войне. С этого дня мы потеряли моральное превосходство. Все знали, что мы в этом замешаны. Кто после этого стал бы нам доверять? Лично я думал так: „Я желаю этому народу добра и сделаю лучшее, что смогу, пусть даже у меня мало надежды на то, что все это закончится хорошо“».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

«Войны хватит на всех»

Новое сообщение Буль Баш » 06 апр 2024, 21:43

Генерал успокоил нетерпеливого лейтенанта Дона Снайдера, который рвался поехать во Вьетнам:
«Сынок, войны там хватит на всех».
Снайдер родился в 1940 г. в семье фермеров-скотоводов в штате Огайо и с отличием окончил Вест-Пойнт — «академия олицетворяла собой все те ценности, на которых я был воспитан». В 1964 г. его наконец-то командировали во Вьетнам как военного советника и инструктора вьетнамского спецназа. Как и всех американцев, которые в первые годы войны оказывались здесь по собственной воле, Снайдера ожидала смесь острых ощущений и разочарования. Его подразделение проводило спецоперации на стыке вьетнамской, лаосской и камбоджийской границ: «Во время ночного десантирования мы никогда не знали, на чью территорию приземлимся». Парашюты застревали в плотном пологе джунглей, и спецназовцы по стропам спускались на землю. Их отряд несколько суток перемещался по вражеской территории, после чего наступала самая сложная часть операции — встретиться с эвакуационными вертолетами. Снайдер был в восторге от своих американских коллег, особенно от сурового сержанта Заки. Я думал: «Как здорово воевать бок о бок с такими парнями, как он!»

Снайдер так и не сумел наладить тесных контактов со своими подопечными, большинство из которых были нунгами {народ, проживающий во Вьетнаме, преимущественно в провинциях Центрального нагорья. Небольшое количество нунгов проживает в Лаосе и Китае. Язык нунг относится к тайской группе тай-кадайской семьи.}.
«За три операции я так и не понял, что у них на уме, кому я могу доверять. Они были наемниками. Они говорили: „Платите нам, и мы будем сражаться“. Но ведь одних только денег недостаточно».
Снайдер совершил семь глубоких разведывательных вылазок, после чего его перевели в дельту Меконга, чтобы он обучал военному делу местные силы обороны на камбоджийской границе. В ходе рейдов, когда отряд Снайдера пытался найти лейтенанта Ника Роуи — офицера спецназа, захваченного вьетконговцами в плен и в итоге проведшего там пять лет, они несколько раз попадали в смертельные засады. Из одной из таких засад Снайдер выбрался, таща на спине раненого переводчика и тяжеленную рацию, в которой потом обнаружил несколько пулевых отверстий.
«У тех вьетнамцев, с которыми мне приходилось иметь дело, я не видел никакого желания воевать. Я подумал: если вести войну с таким настроем, о какой победе может идти речь?.. [К концу командировки] я больше не хотел помогать ни вьетнамцам, ни их спецназу. Нельзя сказать, чтобы я разочаровался в войне, — просто я понял, что все мои усилия напрасны».
Снайдер пришел к выводу, что добиться каких-то успехов удалось только тем советникам, которые, в отличие от него, сумели наладить отношения с местными людьми. Фрэнк Скоттон рассказывал, как вскоре после прибытия во Вьетнам он ехал на джипе с американским сержантом, который широко улыбался и радостно махал рукой каждому вьетнамцу, мимо которого они проезжали. Скоттон поинтересовался: к чему такое шоу? На что водитель ответил: «Если я попаду в плен, я хочу, чтобы вьетнамцы помнили меня как большого, тупого и дружелюбного американца».

Бортовой стрелок Эрик Дитрих искренне любил своих товарищей из ВСРВ, многих из которых ему пришлось ранеными вывозить с поля боя. «[Смертельно раненные] умирали тихо, будто бы даже извиняясь за те неудобства, которые они причиняли своей смертью». Но Дитрих признается, что чувствовал себя не в своей тарелке, когда маленький спецназовец-десантник, с которым они сдружились, по вьетнамской привычке пытался держаться с ним за руки. «Его последнее письмо несколько недель колесило по стране, прежде чем нашло меня: „Вот уже месяц я скучаю по тебе. Все время вспоминаю наши последние дни службы. Я никогда их не забуду… Желаю тебе удачи на твоем служебном пути. А когда мы увидимся снова, я расскажу тебе подробности“». «Мне так и не довелось услышать эти „подробности“ — впоследствии печально размышлял Дитрих. — Нгуен Чань Шы, Во Ван Ко, Бонг Нг-Хыу… Что стало со всеми вами? Фам Зя Кау, мой дорогой храбрый друг, который сражался в Дьенбьенфу и после раздела ушел на Юг, — тебе бы я без колебаний доверил свою жизнь, ты всегда в моих молитвах…»

Между тем некоторые американцы были доведены до отчаяния. 1 марта 1964 г. сотрудник дипломатической службы Даг Рэмзи писал домой своим родителям:
«Вся структура этого правительства прогнила до самой сердцевины, сверху донизу. Ты дергаешь за рычаг и обнаруживаешь, что от него не тянется никаких веревок, а если тебе удается потянуть за какую-то веревку, на другом ее конце тоже ничего нет… Если только мы не готовы содействовать радикальным изменениям, боюсь, я вынужден согласиться с теми, кто говорит, что нам здесь нечего делать. Если мы не можем предложить вьетнамскому народу ничего лучшего, чем затяжная война… Если мы просто продолжим… поддерживать феодальный режим, который в любом случае обречен… мы не можем ожидать реальной поддержки».
Позже Рэмзи стал помощником Джона Ванна, который уволился из армии и возглавил региональную программу по восстановлению мира в дельте Меконга. Он описывал полковника так:
«Он чем-то напоминал кинозвезду Ллойда Бриджеса: у него были небольшие глаза с опущенными вниз уголками, которые словно пронзали вас серо-голубыми лазерными лучами. Говорил он грубоватым голосом с южным вирджинским акцентом. Он был невысокого роста и к 41 году приобрел небольшое брюшко, а его светлые волосы заметно поредели».
Рэмзи был поражен его «животной жизненной энергией», которой хватало на 16 часов кипучей деятельности в сутки, и его цепкой хваткой:
«Он хотел знать все обо всем и обо всех. Со своей феноменальной памятью и вниманием к деталям он мог бы быть очень успешным управленцем… если бы не был одержим такой жаждой действий. Про себя он говорил, что в глубине души он — вирджинский реднек {реднеки — букв. «красношеие» — жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США}, и, вполне вероятно, так оно и было. Его преданность друзьям и ненависть к врагам были абсолютными. Он обладал уникальной способностью заводить связи со всеми, кто мог оказаться ему полезен. Он находился в отличной спортивной форме, мог сделать сальто из положения стоя и профессионально играл в волейбол».
Генерал-лейтенант Фред Вейанд лаконично сказал: «Он был одним из тех, кому бы я доверил свою жизнь». Рэмзи описывал Ванна как человека фанатичной самодисциплины во всем, кроме секса: «У Джона были свои представления о способах расслабиться, например переспать с двумя сестрами за ночь. Когда я попытался его упрекнуть, он предложил мне присоединиться к ним». Рэмзи был уверен, что при всем своем маниакальном распутстве Ванн всю жизнь искренне любил свою бывшую жену Мэри-Джейн, которой в браке изменял направо и налево. Военный советник капитан Гордон Салливан восхищался его глубокими знаниями вьетнамских реалий и нежеланием «играть в игры», чтобы польстить американским властям. «Он [Ванн] говорил: „Я не собираюсь устраивать цирковое шоу“. Многие критиковали его, но делали это только из зависти».

Мыслящие американцы, такие как Даг Рэмзи, были удручены провалами американской политики, с одной стороны, и возмущены зверствами вьетконговцев — с другой. Последние происходили почти ежедневно:
«Они устраивали стрельбу в школьных дворах, чтобы застрелить пару солдат ВСРВ среди полусотни детей; лишали жизни десятки мирных граждан в ресторанах и на улицах, чтобы уничтожить одного-двух американцев; обстреливали из гранатометов мирные поселения, просто чтобы запугать людей; убивали безоружных учителей и военнопленных; расстреливали подруг офицеров ВСРВ, а также самих офицеров».
Рэмзи считал, что программа восстановления мира могла быть успешно реализована только с опорой на небольшие местные группы советников — по образцу коммунистических ячеек.

Однажды они с Фрэнком Скоттоном без предупреждения заехали в деревню недалеко от Сайгона и, зайдя во двор к старосте, обнаружили там группу мужчин в черных «пижамах», очевидно партизан, которые сидели на земле и о чем-то совещались. Те мрачно уставились на прибывших, но не двинулись с места, потому что американцы были вооружены. Деревенский староста заверил тех и других, что, если они будут сохранять спокойствие, ничего неприятного не случится. В конце концов партизаны осознали всю комичность ситуации и даже согласились попозировать для фотографий. Но Рэмзи и Скоттон смогли вздохнуть с облегчением, только когда сели в машину и покинули деревню. Они были отрезвлены, своими глазами увидев, как свободно чувствовали себя партизаны среди бела дня в часе езды на юго-запад от Сайгона.

Несмотря на все сложности и разочарования, Рэмзи, как и Скоттон и Ванн, любил такую жизнь. Отвергая сравнение с Лоуренсом Индокитайским, он предпочитал сравнивать себя со Спартаком, «хотя того в конце концов постигла печальная участь». Он писал:
«Как минимум, пребывание во Вьетнаме давало человеку возможность стать „настоящим мачо“ — таким, каким он представлял его в детстве: герой, головорез и авантюрист одновременно, с винтовкой в одной руке и конфетой для детей в другой, днем сражающийся за Бога, Соединенные Штаты, демократию и свободное предпринимательство в стране, где обитает опасный враг, кровь льется рекой, а острые ощущения, награды и повышения по службе сыплются как манна небесная, ночью же пробующий все соблазны, которые только может предложить Сайгон. Как в 1953 г. Том Лерер спел в своей песне „Старый добрый торговец наркотиками“, творить во Вьетнаме добро было увлекательно и прибыльно».
Впрочем, в то время Рэмзи мало слушал сатирические песни: его любимым произведением стал «Военный реквием» Бенджамина Бриттена.

Агент ЦРУ Фрэнк Снепп приехал во Вьетнам позже Рэмзи, но относился к происходящему так же, как он. Фрэнк родился в Северной Каролине. С отцом — бывшим полковником морской пехоты, ныне судьей, убежденным представителем истеблишмента — его связывали непростые отношения; самые теплые воспоминания из детства он сохранил о своей чернокожей няне. После окончания факультета международных отношений Колумбийского университета он решил связать свою судьбу с ЦРУ; в резюме он охарактеризовал себя так: «Арийская кровь, менталитет „клуба для избранных“, огромный талант к двуличию». К этому следовало бы добавить «внешность кинозвезды», которая позволяла ему затаскивать в постель множество привлекательных женщин, включая сотрудниц ЦРУ. Завистники называли его «приапистом», но сам он предпочитал слово «романтик». Через две недели после приезда во Вьетнам Снепп отправился на одномоторном Pilatus PC-6 Porter в дельту Меконга, где их обстреляли вьетконговцы. Когда их самолет получил несколько пробоин от винтовочных пуль, 26-летний агент восторженно пробормотал себе под нос: «Мне это нравится! Господи, как мне это нравится!» Позже он сказал: «Это было здорово. Я влюбился во Вьетнам и вьетнамцев… Я считал, что, если ЦРУ правильно наладит работу и задействует „правильных“ людей, мы сможем навести тут порядок».

Гарри Уильямс прибыл во Вьетнам как специалист по радиоперехвату в апреле 1964 г. Он был полон энтузиазма: «Это была правильная война, замечательная война. Мы были благородными ковбоями. Я любил свою работу и считал, что приношу реальную пользу. Я был убежден в правоте нашего дела и в том, что мы победим». Он оставил свою беременную жену Пегги в США и снимал в Сайгоне квартиру. Поскольку он немного говорил по-вьетнамски, его вьетнамские соседи прозвали его «французом». Он много ездил по стране и общался с местными жителями, пока такие поездки не стали слишком опасными. В одной деревушке в предместьях Дананга староста в недоумении спросил у него: «Почему они убили Кеннеди?» Как выяснил Уильямс, многие вьетнамцы считали, что американский президент хотел помочь Вьетнаму, и подозревали, что его смерть как-то связана с этим. В конце концов Уильямс пришел к выводу, что подавляющая часть сельского населения была абсолютно индифферентна в политическом плане и не поддерживала ни одну из сторон:
«Типичного рядового вьетнамца заботило только одно: как бы выжить».
Образованные, утонченные американцы сетовали на перемены, происходящие в Сайгоне. На бульваре Тызо были срублены высокие платаны; количество автомобилей на улицах удвоилось. Старожил Индокитая Говард Симпсон заметил: «Сонная колониальная столица превратилась в многолюдную, грязную метрополию военного времени». Военный советник полковник Сид Берри писал: «Сайгон сильно изменился… Он стал многолюдным, вульгарным, глянцевым, коммерческим, хватким, жадным, грязным и денежным. Там стало много американцев. Слишком много американцев, которые раздували цены и притягивали все дешевое, кричащее и безвкусное».

Между тем война ощущалась все больше. Уильямс часто ужинал в маленьком ресторанчике «Брассери» позади кинотеатра «Рекс», хозяйкой которого была приятная женщина франко-вьетнамского происхождения по имени Элен. Но как-то вечером в августе, когда он, по обыкновению, зашел в «Брассери», Элен встретила его со словами: «Сегодня вам лучше поужинать в другом месте». Через час в ресторане была взорвана бомба. Тем же летом Уильямса прикомандировали к новой группе, которая должна была наладить наблюдение за перемещением северовьетнамцев на тропе Хо Ши Мина. Группа разместилась на базе в Кхешане, на самом западе демилитаризованной зоны, менее чем в 5 км от границы с Лаосом, где уже базировалась спецназовская «Команда А». Ключевым персоналом были гражданские лица, сотрудники Исследовательской корпорации Сиракузского университета, которая работала под патронажем Управления военно-морской разведки. Они разработали технологию под названием «портативная система мониторинга с расшифровкой сигнала» (Portable Signal Unscramble Monitoring System, POSSUM).

Согласно плану, датчики требовалось установить на высоте 1701 недалеко от тропы Хо Ши Мина. 28 мая вертолет H-34 доставил капитана морской пехоты Эла Грея и трех вьетнамских спецназовцев на вершину, чтобы обработать ее дефолиантами. Грей, суровый прирожденный солдат, находил удовольствие в том, что его подопечный сержант ВСРВ раньше командовал пулеметной ротой в рядах Вьетминя: «Он был отличным бойцом». Через несколько часов после прибытия на вершину полил дождь и опустился густой туман — и такая погода продолжалась 30 дней, не давая возможности вертолетам забрать команду. Когда голод стал невыносимым, они решили выбираться пешком. С горы они спустились без происшествий, если не считать присосавшихся пиявок и встречавшихся на пути диких животных. На выходе из джунглей они наткнулись на купавшегося в ручье вьетконговца и застрелили его, после чего стали прорываться в сторону Кхешани. Один из вьетнамских спецназовцев получил тяжелое ранение, и последние 10 км Грей тащил его на себе, за что впоследствии был награжден Бронзовой звездой. Система электронного наблюдения в конце концов заработала.

Многие из первой волны американцев во Вьетнаме были серьезными людьми, искренне почитавшими Бога и американский флаг. Сид Берри писал своей жене Энн:
«В эти выходные хорошо отдохнул. Я нуждался в отдыхе. Теперь снова в бой. 101 раз пресс, 40 отжиманий, 30 жимов с эспандером, две главы из Послания к римлянам, бритье, душ — и теперь письмо тебе».
Даже те, кто проводил за чтением Библии меньше времени, чем полковник Берри, вовсе не были так одержимы общением с местными проститутками, как гласят легенды. Как-то Фрэнк Скоттон и его люди вернулись из многодневного похода по горам, все покрытые грязью с головы до ног. Молодой сержант-спецназовец, недавно прибывший во Вьетнам, с благоговением присвистнул: «Держу пари, после того что вы пережили парни, вы зададите этим леди жару, как только вернетесь в город!» Но Скоттон разочаровал его: они мечтали только об одном — принять горячий душ и выспаться в чистой постели.

Среди вьетнамцев тоже находились такие, кто получал удовольствие от войны, в том числе Нгуен Ван Ык, пилот вертолета, налетавший 6000 часов. «Я любил летать, — вспоминал он, — и получал огромное удовлетворение, когда мне удавалось хорошо выполнить задание». Но большинство его соотечественников придерживались более мрачных взглядов. Как-то утром в августе 1964 г. 21-летний лейтенант Фан Нят Нам из 7-го парашютного полка подошел со своим взводом к безлюдной деревне. На окраине они обнаружили подземное убежище. «Эй, есть там кто-нибудь? — крикнул один из его людей, после чего повернулся к Наму. — Лейтенант, разрешите бросить туда гранату». Но Нам вместо этого приказал солдату дать очередь в воздух из автомата.

Вскоре из убежища медленно вышел старик, неся на руках свою жену, на голове у которой была страшная рана. Со слезами на глазах, он положил ее на землю и торжественно поклонился на четыре стороны. Нам был потрясен этим зрелищем, как и видом двух мертвых подростков-вьетконговцев, лежавших в соседнем рве. Для молодого лейтенанта это была первая операция, и это были первые вражеские трупы, которые он увидел. В деревне жила католическая община; в церкви они обнаружили еще шесть трупов — мужа и жену, которые прижимали к груди своих троих детей, и юную девушку, чья пурпурная блузка развевалась и хлопала на ветру. Нам писал: «Мне было трудно дышать, я задыхался от гнева и чувства безграничного горя».

На следующий день его батальон прочесывал покинутую жителями деревню, из которой они только что выбили вьетконговцев. В одном из полуразрушенных домов Нам со своими людьми наткнулся на молодую женщину, которая сидела на каменном полу и держала в руках плетеную корзину. «Она неподвижно смотрела перед собой бессмысленным, остекленевшим взглядом». Когда солдаты вошли, она встала. Хиеу, радист, проскользнул мимо нее на кухню в поисках еды. Нам спросил у женщины, почему та не ушла из деревни вместе со всеми. Когда он махнул в ее сторону пистолетом, «в ее глазах вспыхнул ужас. Не говоря ни слова, она вдруг бросилась ко мне и протянула мне корзину. Там лежало два комплекта одежды, рубашки и штаны, головной платок и небольшой бумажный пакет, туго перетянутый резинкой. Я открыл его и увидел две золотые цепочки и пару сережек. Хиеу пробормотал за моей спиной: „Эта сука сумасшедшая. Она так напугана, что тронулась умом“. Увидев блеск золота, он воскликнул: „Ничего себе! Да тут больше таэля! Оставь это себе, лейтенант“ {таэль, также лян — старая денежно-весовая единица в Юго-Восточной Азии, равна 50 г.}. Он жестом показал женщине уйти. Та повернулась и пошла прочь, шагая как труп».

Нам окликнул ее и протянул ей корзину. Ее руки так сильно дрожали от ужаса, что она не смогла ее взять, и вместо этого, рыдая, начала расстегивать блузку. Молодой лейтенант был глубоко смущен — она восприняла его отказ взять ее самое ценное имущество как знак того, что он хотел ее тела. «Что пришлось пережить этой молодой женщине, чтобы, умирая от страха и заливаясь слезами, предлагать себя солдату, который мог бы быть ее младшим братом?» Нам уговорил женщину пойти вместе с ними к реке, посреди которой на сампанах плавали местные жители, сбежавшие от сражения. Когда они вышли на берег, из одного сампана раздался крик: «Лай! Это ты, Лай!» Старая женщина узнала свою дочь, которая остановилась, «словно пыталась вызвать в памяти воспоминания из прошлой жизни, а потом закричала: „Мама! Мама! Наш дом сгорел! У нас больше нет дома!“ — и пошла к реке, как человек, находящийся в трансе».

Этот рассказ заслуживает внимания по ряду причин. Во-первых, при том что некоторые подразделения ВСРВ печально прославились своей склонностью к грабежам и изнасилованиям, среди южновьетнамских военных были и такие люди, как Нам, искренне болевшие душой за свою страну и своих несчастных соотечественников. Многие американцы убедили себя в том, что «азиаты относятся к смерти проще, чем мы». Разумеется, это было не так. Сид Берри был тронут силой духа вьетнамских солдат: «Их раненые не плачут, не стонут и не жалуются. Они страдают молча и терпеливо. Я никогда не видел ничего подобного. От зрелища того, как они тихо умирают, разрывается сердце».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

«Войны хватит на всех» (2)

Новое сообщение Буль Баш » 13 апр 2024, 20:25

Один из британских журналистов присоединился к колонне солдат, которая продвигалась вдоль дамбы недалеко от Кантхо в дельте Меконга, направляясь на боевую операцию. Кто-то из солдат заговорил с ним, рассказал о своем доме в Нячанге и пригласил в гости. Вьетнамец с завистью посмотрел на замшевые ботинки иностранца. «Первоклассная обувь!» — похвалил он. Британец сказал, что после сражения подарит их ему. «О, нет! Вы очень большой. Я маленький». Начался сильный дождь, и вдруг рядом с ними взорвалась минометная мина. Ударной волной британца отбросило на землю, но, к его удивлению, больше взрывов не последовало. «Мои руки дрожали, сердце колотилось как бешеное. Потом я услышал недалеко от себя странные звуки, словно кто-то рыдал или задыхался. Сначала я увидел каску — она валялась на земле как морская ракушка — а потом своего нового друга из Нячанга. Одной рукой он сжимал живот, а другой хватался за землю… Его глаза были зажмурены, по лицу хлестал дождь, и я вдруг почувствовал ужасный запах. Я расстегнул его промокшую рубашку и увидел, что вместо живота у него было темное, блестящее месиво, сочившееся кровью, желчью, и всем остальным, что может выходить из разорванной осколками брюшной полости. Он открыл глаза и сказал слабым голосом: „Мне больно“. И вскоре умер».

Между тем высшие командиры ВСРВ превратились в некое подобие военных баронов: согласно одному из американских отчетов, за период с 1954 по 1966 г. только один старший офицер был ранен в бою. Фрэнк Скоттон писал, что вьетнамцы очень любили играть в котыонг — разновидность китайских шахмат под названием «Захвати генерала», похожую на популярную в Европе игру «Атака». В игре использовались вполне реалистичные фигуры и реалистичные правила: например, пехота могла пересечь реку, но не могла вернуться обратно, а генералам, ключевым фигурам, не разрешалось покидать свои крепости. К сожалению, подчас складывалось впечатление, будто живые сайгонские генералы воевали по тем же правилам, что и их игрушечные коллеги.

Главы районов присваивали себе значительную часть риса, который собирали у крестьян на нужды армии и ополчения. Начальники полиции обогащались, продавая лицензии на любую коммерческую деятельность — заведения общественного питания, рыбалку, лесозаготовку. Как писал Эдвард Брэди, который много лет прослужил советником во Вьетнаме, «в этой культуре, где семья стояла на первом месте, вас бы сочли дурным человеком, если бы вы не воспользовались возможностью помочь своей семье». Один вьетнамский генерал гордо утверждал, что никогда не продавал офицерские чины, и он не врал: вместо него этим бизнесом занималась его жена и любовницы. «Офицеры все отрицали. Вьетнамцы вообще обладают уникальной способностью дистанцировать себя от происходящего и заявлять о своей непричастности, — с горечью писал Нгуен Као Ки. — Большинство старших офицеров были обеспокоены только тем, чтобы угодить своему [американскому] советнику».

А как тем временем обстояли дела у другой стороны?

В свете углубляющегося китайско-советского раскола Мао Цзэдун вдруг осознал, что Китай может извлечь важные выгоды из революционной борьбы, которую ведет его сосед. Он предложил Ле Зуану новую большую инъекцию помощи, а также идею провести конференцию азиатских коммунистов без участия СССР. Северовьетнамское Политбюро начало называть китайцев «нашими товарищами», а русских всего лишь «друзьями». Идеологическая борьба в Ханое настолько обострилась, что 40 вьетнамцев, которые работали или учились в СССР и многие из которых были близки к Зяпу, попросили политического убежища у Москвы.

Иностранные наблюдатели отметили, что с полок книжных магазинов в Ханое исчезли труды советских коммунистов. Однако от проведения конференции по схеме Мао Ле Зуан отказался: он не хотел провоцировать окончательный разрыв с «Медведем», который мог обеспечить его более современным и эффективным оружием, чем «Дракон». Вместе с Ле Дык Тхо он отправился в Москву, чтобы заверить русских в том, что вьетнамцы не собираются мешать советской глобальной политике мирного сосуществования.

На конференции в Ханое в марте 1964 г. Хо Ши Мин предпринял отчаянную попытку сдержать эскалацию, сделав акцент на решении руководства партии не отправлять регулярные формирования ВНА на Юг. Но по тропе его имени тек нескончаемый и растущий с каждым днем поток «добровольцев» — партработников, военных советников и военспецов, готовых терпеть все трудности и опасности пешего перехода, впрочем связанные не столько с американским вмешательством, сколько с естественными условиями: дефицитом продовольствия и медикаментов, плохой погодой, насекомыми и малярией. Теперь НФОЮВ получал с Севера 15 тонн оружия и боеприпасов в день по суше и по морю, а общая численность его сил оценивалась в 170 000 человек, из которых 30 000 составляли основные ударные подразделения. Приверженцы жесткого курса на Севере и коммунисты на Юге были разочарованы малодушной осторожностью фракции Хо, в то время как южновьетнамские товарищи сражались за свое выживание.

Между тем Резолюция № 9 подстегнула военные усилия Ханоя, возглавляемые ястребами Ле Зуаном и Ле Дык Тхо: весной 1964 г. в течение нескольких недель после обнародования резолюции частота локальных столкновений партизан с правительственными силами на Юге выросла на 40 %, а более крупных атак — на 75 %. НФОЮВ ввел собственную воинскую повинность в контролируемых им районах, тем самым только усугубив страдания крестьян. В одной деревне в дельте Меконга партизаны насильно мобилизовали 300 молодых мужчин, в то время как в ВСРВ было призвано всего 80. Один пожилой крестьянин с горечью сказал местным коммунистам: «Вы ругаете империалистов, а сами поступаете хуже них. Верните моего сына домой».

Дэвид Эллиот писал: «Грубая сила и обман были главными методами, с помощью которых коммунисты пополняли свои ряды новобранцами. Для сельской молодежи призыв в ряды Вьетконга был равносилен смертному приговору». НФОЮВ облагал сельское население данью, более высокой, чем правительственные налоги: в среднем крестьяне отдавали коммунистам не меньше 20 % своих скромных доходов. Один крестьянин, чья деревня официально находилась под правительственным контролем, рассказывал, что в 1964 г. заработал на продаже манго 17 000 пиастров, из которых 125 пиастров отдал правительству и 900 Вьетконгу. В следующем году разразился неурожай, и ему удалось заработать всего 3000 пиастров, но коммунисты отобрали у него все деньги, оставив ему всего 200 пиастров.

В 1964 г. лучшие подразделения Вьетконга перебазировались на Центральное нагорье и в так называемый Железный треугольник — условный район площадью около 320 кв. км на поросшей густыми джунглями местности к северо-западу от Сайгона, один из углов которого находился на расстоянии всего 25 км от столицы. Большинство партизанских операций проводилось силами одной роты, поскольку сосредоточивать более крупные формирования в одном месте было слишком сложно и опасно. Наиболее слаженными и эффективными подразделениями были группы подрывников, которые в обмен на самую опасную и ответственную роль на поле боя пользовались дисциплинарными послаблениями. Если партизанам хотелось легкой победы, они нападали на гражданский транспорт, особенно на автобусы, часто с фатальными последствиями для пассажиров. Местные отряды Вьетконга вместе с деревенскими жителями были обязаны создавать «антиамериканские периметры уничтожения» для защиты «освобожденных революционных зон».

Ополченцы правительственных Региональных сил и Народных сил охотно продавали свое оружие, так что вьетконговцы даже установили тарифы: 2000 пиастров за карабин М-1, 8000 за ручной пулемет Браунинг, 8 пиастров за патрон и 20 000 за сдачу военного поста. Командир одного такого поста сумел провернуть еще более выгодную сделку: выторговав у местных партизан 30 000 пиастров, ночью он открыл им ворота, и те быстро обратили в бегство небольшой гарнизон, убив пятерых защитников и ранив двоих.

Если только партизанские отряды не располагали свои базы в отдаленных и безопасных районах, таких как Камышовая равнина, большинству приходилось менять место стоянки каждые трое суток, проходя по 30 км в день в сухой сезон и до 25 км в сезон дождей. Во время таких переходов они становились наиболее уязвимы, особенно когда пересекали дороги, — одна из баллад Ван Ки, написанная еще во времена Вьетминя, так и называлась: «Через шоссе». В наиболее опасных районах партизаны раскатывали поперек дороги водонепроницаемую ткань, чтобы не оставлять на асфальте характерные следы десятков грязных ног. Деревенские старосты были обязаны держать тайные запасы риса, чтобы кормить партизан, ставших лагерем возле их деревни, а также снабжать их носильщиками до следующей стоянки. Зачастую ими становились женщины, каждая из которых могла нести три винтовки, один артиллерийский снаряд или 250 патронов. Некоторым девушкам нравилось это занятие, поскольку давало возможность пообщаться с молодыми мужчинами. В отличие от этого, рытье траншей и подземных укреплений ненавидели все — и сами партизаны, и мобилизованные ими крестьяне. По крайней мере, в этом они были похожи на своих врагов — солдат ВСРВ и американцев.

Силы Вьетконга несли постоянные потери из-за потока перебежчиков, однако отношение сайгонского правительства к чиеу хой зачастую было удручающим. Когда командир небольшого партизанского отряда, на счету которого было немало военных побед, включая захват правительственного поста, перешел на другую сторону, его понизили в звании до рядового ВСРВ.

Программа воздушной дефолиации, активно развернутая с 1964 г., серьезно осложняла партизанам жизнь, лишая их естественного укрытия. Правительственные силы, хотя и терпели много неудач, иногда одерживали крупные победы. В начале 1965 г. легендарный 514-й батальон НФОЮВ потерпел сокрушительное поражение от сил ВСРВ в той же деревне Апбак в дельте Меконга, где катастрофически провалилась операция Джона Ванна. После этого коммунисты прибегли к тому же сомнительному пропагандистскому методу, что и генерал Харкинс годом ранее: они распространили ложные слухи о своей победе, утверждая, что партизаны убили сотню солдат ВСРВ, потеряв всего 12 своих людей. Однако местные жители своими глазами видели поле боя, усыпанное телами партизан, а некоторые даже обнаружили среди них своих знакомых. Скорбящие родители в отчаянии искали места захоронения сыновей, чтобы выкопать их тела и перезахоронить на семейных кладбищах. Один партработник написал в боевом журнале: «В результате этого сражения 514-й батальон пришел в серьезный упадок».

В другой раз три батальона вьетконговцев атаковали аэродром, но получили жесткий отпор и отступили с большими потерями, однако коммунистическая пропаганда снова раструбила о победе партизан.

Подобная ложь подрывала доверие к НФОЮФ и временно ослабляла поддержку партизан среди сельского населения. Но это длилось недолго: своим безграмотным применением огневой мощи правительственные силы уничтожали любой проблеск доброй воли. Мирное население страдало от бездумных воздушных ударов и артиллерийских обстрелов гораздо больше, чем вьетконговцы, которые, если им удавалось хорошо окопаться, несли на удивление небольшие потери. Как сказал один крестьянин интервьюеру из RAND Corporation, «американцы бомбят и разрушают слишком много. Они убивают много крестьян и очень мало партизан».

Коммунисты говорили крестьянам: «Они [правительственные силы] убьют вас, даже если вы будете тихо-мирно сидеть в своих деревнях, так лучше уж погибнуть с оружием в руках». Многие вьетнамцы были с этим согласны. Хотя в 1964 г. коммунисты потерпели свою долю поражений на поле боя, их силы и поддержка среди населения заметно росли, тогда как сайгонское правительство теряло и то и другое.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Не время для решений

Новое сообщение Буль Баш » 20 апр 2024, 19:49

Через несколько лет Линдон Джонсон скажет по поводу Вьетнама:
«С самого начала я знал, что обречен быть распятым, какой бы путь я ни избрал. Если бы я оставил женщину, которую по-настоящему любил, — Великое общество, чтобы спутаться с сукой-войной на другом конце света, я бы потерял дома все… Но, если бы я бросил Южный Вьетнам с его войной, отдав его в руки коммунистов, меня бы назвали трусом, а мою страну — умиротворителем, и с того момента мы бы ничего больше не могли сделать ни в какой точке земного шара».
Каждый президент наследует «конюшню» своего предшественника и, по крайней мере первое время, вынужден «скакать на его лошадях». Необузданный «скакун войны» был мало подвластен Джонсону. В ту же секунду, когда техасские пули поразили Джона Кеннеди, он превратился в легендарного героя, благородного рыцаря-мученика. Первым делом, встав у руля власти, Джонсон пообещал американскому народу и конгрессу, что обеспечит преемственность политики своего предшественника. Трудно представить, чтобы он мог пообещать что-то другое.

Хотя Джонсон с гордостью называл себя неотесанным парнем с техасского ранчо, в глубине души он переживал из-за того, что ему не хватало утонченности Кеннеди и его «придворных», которые подсмеивались над простецкими выражениями Джонсона вроде «Не плюйте в суп — нам еще придется его есть», над его любовью к тушеным бобам с бамией и над его неуклюжими фотографиями вроде той, где он держал за уши своего бигля. Позже, в приступе негодования на людей ДФК, которые, как он считал, лишили его поддержки, он сказал, что в 1964 г. ему пришлось «оставить на своих местах всех одиннадцать пастухов» — кабинет Кеннеди.

Если оставить в стороне Вьетнам, бывший вице-президент был гораздо более эффективным политиком, чем бывший командир торпедного катера PT-109 {имеется в виду Кеннеди, который командовал торпедным катером во время Второй мировой войны и участвовал в боевых действия на Тихом океане}. Чего не хватало Джонсону, так это уникального дара Кеннеди сплачивать вокруг себя людей, создавать поразительный дух единства, что в значительной степени позволяет объяснить последующую трагедию его президентства. Американская военная верхушка настороженно относилась к новому президенту, не в последнюю очередь из-за хвастливых рассказов последнего о своих героических подвигах во время Второй мировой войны: так, в одном интервью он заявил, что во время войны заработал себе прозвище Рейдер. Ни для кого не было секретом, что весь боевой опыт Джонсона ограничивался единственным полетом в пассажирском кресле на борту B-26 в 1942 г. в Новую Гвинею, за что генерал Дуглас Макартур наградил техасского конгрессмена одной из сотен сильно потускневших Серебряных звезд.

Никакое наследие Кеннеди не обязывало нового президента бомбить Северный Вьетнам или отправлять полмиллиона американских солдат на Юг. Тем не менее было немыслимым, чтобы в первый же год пребывания у власти — и за год до президентских выборов — Джонсон приказал находящимся в Индокитае американцам упаковать чемоданы и вернуться домой. Ничто из того, что происходило далее, не было неизбежным, однако все дальнейшее проистекало из той данности, что в стране уже находилось 16 000 граждан США, отправленных туда Джоном Кеннеди. Дэвид Нес вспоминал, что перед его отъездом в Сайгон в качестве заместителя посла Лоджа его начальник сказал ему: «Линдон Джонсон не собирается стать президентом, который потерял Вьетнам. Не забывай об этом».

В конце ноября 1963 г. КОВПВ приступило к реализации нового плана, призванного усилить правительственный контроль в дельте Меконга. План предусматривал интенсивные обстрелы сельской местности и провозглашение так называемых зон свободного огня, где разрешалось открывать огонь по любым движущимся объектам. Сельские жители покидали свои деревни и переселялись в городские трущобы вдоль шоссе № 4. Некоторые крестьяне стали носить белую одежду вместо традиционной черной, которую американские пилоты считали партизанским дресс-кодом. Новая агрессивная политика снизила народную поддержку партизан и негативно отразилась на моральном духе последних. К сожалению, хотя сайгонскому режиму удалось временно переиграть коммунистов в запугивании крестьян, оно ничего не сделало ради того, чтобы завоевать хотя бы каплю лояльности собственного народа.

Между тем у военной хунты начались проблемы. Большой Минь правил страной меньше трех месяцев, но уже разочаровал и своих коллег, и американских патронов. В декабре Макнамара посетил Сайгон и был потрясен царившим там хаосом. Американцы были уверены, что Минь, как и Ню до него, проявлял недопустимый интерес к переговорам в Ханое. Генерал скептически относился к программе стратегических поселений и действенности сплошных бомбардировок.

28 января 1964 г. 37-летний генерал Нгуен Кхань облачился в штатскую одежду и, заявив, что ему срочно нужно посетить столичного дантиста, отправился из Хюэ, где располагалась его штаб-квартира, в Сайгон на регулярном рейсе Air Vietnam. В предрассветные утренние часы 30 декабря он переоделся в привычную военную форму и вместе со своим заместителем поехал в штаб-квартиру ВСРВ, где у него была назначена встреча с близким другом — командующим парашютными войсками генералом Чан Тхиен Кхиемом. Они собирались устроить переворот, отстранив от власти хунту во главе с Минем. К своему удивлению, Кхань обнаружил, что в здании штаб-квартиры не горит свет ни в одном окне. Он позвонил Кхьему, чтобы спросить, почему ничего не происходит. «Ох, кажется, я забыл завести будильник, — ответил беспечный заговорщик. — Но не волнуйтесь, у нас все под контролем».

Переворот действительно прошел гладко. На рассвете новый лидер Южного Вьетнама обратился к нации, объявив, что отныне он встает у руля страны, так как генерал Минь и его люди показали себя нерешительными в ведении войны. Смена власти произошла без единого выстрела. Все тот же Лу Конейн убедил свое начальство в необходимости очередного переворота под предлогом того, что Минь якобы все более явно склонялся в пользу нейтрального статуса Вьетнама — сценарий, совершенно неприемлемый для Вашингтона.

Макнамара и Лодж считали Нгуен Кханя «самым способным из генералов». Едва ли не первое, что сделал тот, придя к власти, — ликвидировал майора Нгуен Ван Нюнга, убийцу Зьема и Ню. Этот профессиональный палач удостоился профессиональной казни: его заставили стать на колени в саду одной из сайгонских вилл и застрелили выпущенной в затылок единственной пулей.

Смена одного «сильного лидера» другим в течение трех месяцев окончательно деморализовала и дезорганизовала армию и страну. Британский посол Гордон Этерингтон-Смит считал, что США должны были предотвратить переворот: увидев, с какой легкостью Вашингтон поставил крест на Большом Мине, теперь едва ли не любой старший офицер, командующий парой-тройкой полков, мог возомнить себя достойным встать у руля страны. Этерингтон-Смит писал в Лондон: «Судя по всему, те самые качества, которые делают Кханя привлекательным для американцев, — его „бодрость и бойкость“ — отталкивают от него очень многих вьетнамцев».

Вскоре Кхань принялся агитировать за вторжение в Северный Вьетнам, выдвигая тот аргумент, что несправедливо обрекать на разрушения и смерть только Юг. Не он один лелеял этот фантастичный план: некоторые сайгонские военные и политики впоследствии утверждали, что Южный Вьетнам мог бы выиграть войну, если бы американцы позволили им нанести удар по Северу. Буй Зием, бывший посол Сайгона в Вашингтоне, также считал, что отказ США от этого варианта предрешил судьбу Южного Вьетнама: чтобы победить, коммунистам нужно было просто продолжать делать то, что они делали.

Сторонники радикального плана были правы лишь в одном: Ханой действительно имел важное преимущество в том, что ему не требовалось предпринимать больших усилий для отражения регулярных наземных атак, в то время как его собственные войска свободно передвигались по Лаосу, Камбодже и — в скором времени — Южному Вьетнаму. Но правительство США проявило мудрость и не стало повторять дорогостоящую ошибку, которую совершил Макартур в ноябре 1950 г., когда вознамерился дойти до границы Северной Кореи с Китаем. Сайгонские генералы тешили себя иллюзиями, утверждая, что ВСРВ способны своими силами совершить успешное вторжение, — сделай они это, их бы ждал сокрушительный разгром.

Авантюризм Кханя только усугубил беспокойство Вашингтона, где постепенно начали понимать, что энергичность и бойкость генерала были его единственными достоинствами. Он был заметно глупее смещенного им Миня и хуже понимал свой народ. Даже те американцы, кто считал, что Южным Вьетнамом должны править генералы, начали искать более умного, эффективного, честного — и послушного — кандидата. Последнее требование было самым трудновыполнимым, поскольку единственным способом для любого вьетнамского лидера обеспечить себе уважение народа было дистанцироваться от США.

22-летний будущий офицер Доан Фыонг Хай вначале был сбит с толку и встревожен, когда после переворотов в Сайгоне в их военной академии в Далате четыре раза сменилось руководство, но постепенно приобрел циничный взгляд: «Мы, молодые курсанты, вдруг увидели, что наши старшие офицеры вовсе не были проникнуты духом воинского братства, а вместо этого враждовали друг с другом в погоне за личной выгодой, властью и славой».

В первые месяцы после смены президента США в Вашингтоне, сайгонском посольстве и КОВПВ рассматривались все возможные военные варианты. Ключевым вопросом было: кто будет нашим врагом? На кого именно США следовало обрушить свою военную мощь — на силы Вьетконга, ведущие партизанскую войну в Южном Вьетнаме? Или на Северный Вьетнам, который — до некоторой степени справедливо — считался главным вдохновителем и спонсором этой войны?

Объединенный комитет начальников штабов, возглавляемый Максвеллом Тейлором, склонялся к последнему варианту. Среди членов комитета двое придерживались более осторожной позиции — генерал армии Эрл Уилер и адмирал ВМФ Дэвид Макдональд — и двое откровенно ястребиной — генерал ВВС Кертис Лемей, планировщик и организатор бомбардировок Японии в 1945 г., от которых погибло больше людей, чем от атомных бомб, и генерал Уоллес Грин из Корпуса морской пехоты.

Оба считали, что США должны либо задействовать подавляющую силу, либо вообще отказаться от военного вмешательства. Лемей был страстным сторонником стратегической авиации: он был готов применять ее всегда и везде, где только можно. По словам одного из его коллег, он отстаивал свою точку зрения «хриплым резким голосом, время от времени подвывая, как самолетная турбина». Любые попытки сухопутных сил задействовать собственные боевые вертолеты приводили его в ярость; однажды он едва не вызвал начальника штаба армии на дуэль. «Давайте, летите на этом вашем чертовом Хьюи, а я полечу на F-105, и посмотрим, кто из нас останется в живых! — бушевал он, вытащив изо рта свою неизменную сигару. — Я разнесу вашу игрушечную стрелялку на куски и размажу по земле, черт возьми!» Макнамара вмешался и разрешил этот конкретный спор в пользу армейского генерала, что только усугубило презрение Лемея к «гражданскому» министру обороны.

Вкрадчивая, сдержанная манера общения Грина принесла ему прозвище Школьник. Он был нетерпим к инстинктивной осторожности политиков и не видел никаких достоинств в ограниченной войне, предпочитая «стремительные, радикальные, эффективные и последовательные действия… осуществляемые при полной координации всех имеющихся у США ресурсов». Как и Лемей, он считал, что Северный Вьетнам можно быстро поставить на колени, уничтожив его ключевые объекты и инфраструктуру. 4 марта 1964 г. Грин открыто предостерег Линдона Джонсона, что воздушные удары могут спровоцировать еще один конфликт по корейскому типу с риском перерастания в мировую войну: «Однако нужно было взглянуть горькой правде в глаза: мы должны были дать жесткий отпор [коммунистам], и ему как президенту требовалось решить, был ли Вьетнам тем местом, где это следовало сделать, или нет».

Максвелл Тейлор, который оставался председателем Объединенного комитета начальников штабов до июля 1964 г., когда его сменил Уилер, по меньшей мере пять раз менял свою точку зрения в процессе выработки стратегии. Генерал все больше приходил к выводу, что полная победа над партизанским движением на Юге была недостижима, поэтому США следовало сосредоточиться на наказании Севера. В конце концов он присоединился к фракции сторонников бомбардировок.

Следует отметить, что влияние Комитета начальников штабов на формирование политики было довольно ограниченным, отчасти потому, что его председатели передавали в Белый дом мнение генералов в смягченной форме, а отчасти потому, что президент уделял гораздо больше внимания своим гражданским советникам, среди которых ведущую роль играл Макнамара. Самым неожиданным источником влияния стал адвокат и — в скором времени — судья Верховного суда Эйб Фортас, который ничего не знал о Вьетнаме, но был самым близким советником президента и общался с ним почти ежедневно. Таким образом, было бы ошибкой возлагать всю ответственность за политику США во Вьетнаме в 1964–1965 гг. на Комитет начальников штабов, поскольку все решения о войне или мире в конечном итоге принимались политиками.

Есть и еще один важный момент: даже после болезненного опыта Корейской войны многие американские генералы так и не поняли всех достоинств ограниченного военного конфликта. Если бы военачальникам было разрешено диктовать свое видение, США могли бы пойти по пути еще более катастрофической эскалации, чем та, что имела место.

Но даже с генералами на второстепенных ролях дебаты в Вашингтоне были примечательны тем, что почти полностью сосредоточились на изучении военных сценариев, а не на поиске возможностей политического урегулирования. В этом была немалая доля вины Дина Раска, который, хотя и возглавлял дипломатическое ведомство, никогда особо не верил в силу дипломатии.

Линдон Джонсон редко общался с иностранными лидерами и тем более прислушивался к их мнению. В первые годы его президентства его администрация с болезненной подозрительностью относилась ко всем инициативам де Голля, считая, что его призывы к нейтралитету Вьетнама вызваны не более чем коварным желанием заставить США испытать такое же унижение, которое пережила Франция.

Как показывает история, государства зачастую стремятся вести конфликты теми средствами, которые у них есть, а не теми, которыми следовало бы. В ходе Второй мировой войны две западные морские державы были в значительной степени избавлены от необходимости противостоять сухопутной державе на суше благодаря тому, что Красная армия приняла основной удар на себя и разгромила гитлеровский Вермахт. Вашингтонские политики ошибочно полагали, что во Вьетнаме американские технологии и огневая мощь смогут заменить общепризнанное отсутствие жизнеспособной политической и социальной структуры.

Генерал-лейтенант Эндрю Гудпастер как-то предупредил Роберта Макнамару: «Сэр, вы пытаетесь втиснуть врага в рамки вашего плана, но это именно то, чего никогда не следует делать».

Американский военнопленный сказал на допросе северовьетнамским дознавателям, что, по его мнению, присутствие США в их стране было на 10 % вызвано беспокойством за судьбу вьетнамцев и на остальные 90 % желанием сдержать Мао Цзэдуна. В таком случае, спросили озадаченные коммунисты, «почему вы не отправились воевать в Китай? Мы тоже не любим китайцев».

Весной 1964 г. Уолт Ростоу, занявший пост директора по планированию политики в Госдепартаменте, с энтузиазмом поддержал идею Лемея применить подавляющую воздушную силу. Не было проведено никакого анализа с достоверной оценкой эффективности и последствий; весь план строился на предположении о том, что массированные бомбардировки нанесут достаточно сильный ущерб и настолько деморализуют северовьетнамцев, что те оставят Юг в покое. Некоторые высшие офицеры предлагали пойти еще дальше: отправить сухопутные войска в Лаос, чтобы перерезать тропу Хо Ши Мина, или даже в Северный Вьетнам.

Таким образом, фраза «идти на Север», которая часто звучала на заседаниях и в меморандумах в ходе дебатов в 1964 г., подразумевала решительные силовые действия от бомбардировок и тайных операций до полномасштабного вторжения. В апреле Кертис Лемей спросил у главнокомандующего силами США в Тихоокеанском регионе адмирала Гарри Фельта, что, по его мнению, нужно, чтобы победить в этой войне. Тот ответил, что США нужно «время от времени наносить удары по Северу».

Весной 1964 г. Макнамара резко ухудшил свои оценки ситуации во Вьетнаме. Однако его пессимизм имел странный эффект: вместо того чтобы прийти к выводу о необходимости уйти из Индокитая, министр обороны сначала осторожно и неохотно, а затем с пылким рвением принялся ратовать за эскалацию. В апреле сенатор Уэйн Морс в интервью саркастически назвал вьетнамскую войну войной Макнамары. На что министр обороны вызывающе ответил: «Я не против того, чтобы ее называли войной Макнамары. Скажу больше: я горжусь этим». Как заметил Роберт Кеннеди, такое заявление было не очень умно с политической точки зрения.

Консервативные журналисты, такие как Уильям Ф. Бакли, Маргерит Хиггинс, Роуленд Эванс и Роберт Новак, призывали сражаться до победного конца. Джозеф Олсоп высмеивал Джонсона за отсутствие силы духа и обвинял в излишней умиротворенности. Понятно, что, если бы президент принял решение отступить, ястребы обрушили бы на него все громы и молнии, на которые только были способны. Однако немало представителей СМИ хорошо понимали, в какой переплет попали США. Личный авторитет Джонсона в то время был достаточно высок, чтобы ему поверили, если бы он сказал американскому народу, что во Вьетнаме США ведут заведомо проигрышную игру и потому должны уйти. Он получил бы мощную поддержку со стороны многих влиятельных журналистов и изданий, включая Уолтера Липпмана, New Republic и The New York Times, которые предсказывали катастрофу, если США решат ввести войска.

Внутри правительства заместитель госсекретаря Джордж Болл был одним из немногих, кто озвучивал наиболее прозорливую и реалистичную точку зрения. Он отвергал утверждение о том, что во Вьетнаме на карту поставлены жизненно важные интересы США, и говорил, что не может понять, каким образом нападение на Северный Вьетнам поможет сайгонскому правительству. Он утверждал, что эту войну невозможно выиграть, на какие бы масштабы военного вмешательства ни решилась администрация США.

Разведывательное сообщество было того же мнения и делало неоптимистичные прогнозы по поводу устойчивости режима Нгуена Кханя. 17 февраля, проработав два месяца в американском посольстве в Сайгоне, Дэвид Нес составил для посла Лоджа служебную записку, где написал, что де Голль прав и США должны либо уйти, либо быть готовыми к масштабной эскалации. Уиллард Маттиас, аналитик из Управления национальных оценок ЦРУ, утверждал, что вьетконговское движение «получает директивы из Ханоя, но почти полностью опирается на собственные ресурсы». Он также выступал за политическое урегулирование.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Не время для решений (2)

Новое сообщение Буль Баш » 27 апр 2024, 19:23

Заместитель министра обороны Джон Макнотон, хотя и был страстным почитателем своего босса и поддерживал его курс на эскалацию, весной 1964 г. испытал приступ сомнений и прозрения, когда сказал своему другу Майклу Форрестолу:
«Мы привыкли считать, что всегда есть возможность нажать кнопку „Стоп“, но я в этом сомневаюсь. Я думаю, что с каждым днем сделать это становится все труднее. Каждый день мы понемногу теряем контроль. Каждое неправильное решение, которое мы принимаем, или отказ от принятия решений приводит к тому, что принять правильное решение становится все сложнее. Если мы не нажали кнопку „Стоп“ вчера, те же самые доводы и причины убеждают нас не нажимать ее сегодня. В результате мы увязаем все глубже и глубже».
Макнотон не сомневался, что США преследуют во Вьетнаме своекорыстные интересы:
«На 70 % это стремление избежать унизительного поражения (и удара по нашей репутации как гаранта), на 20 % — нежелание отдавать Южный Вьетнам (и прилегающие территории) в руки китайцев и, возможно, на 10 % — забота о южновьетнамском народе, желание принести ему лучшую жизнь и свободу».
Вряд ли в частном порядке кто-то в Вашингтоне сомневался в шаткости сайгонского режима и обреченности его военных усилий. Но вплоть до 3 ноября, пока Джонсон не получил от американского народа мандат избранного президента, плохие новости оставались под запретом: нужно было всеми силами удержать ситуацию в Южном Вьетнаме от полного развала. В марте Макнамара вместе с Максом Тейлором посетил Вьетнам, где открыто высказался в поддержку генерала Кханя. Бригадный генерал Уильям Депью писал домой из Сайгона: «Скоро все люди из Вашингтона переберутся во Вьетнам, так что здесь не останется места для самих вьетнамцев. Что ж, возможно, это неплохой способ выиграть войну».

Как-то в здании Генштаба ВСРВ Руфус Филлипс заглянул в кабинет одного майора и с удивлением увидел, что его рабочий стол завален стопками книг. На вопрос, чем он занимается, офицер с гордостью ответил: «Я помогаю писать конституцию». Рядом с ним лежали конституции США, Франции и предыдущие версии вьетнамской конституции, если те заслуживали такого названия. Это поручение генерала Кханя, сказал он. Окончательный проект конституции был передан на рассмотрение в посольство США, которое поставило свою печать «Одобрено». Кхань заявил своим соратникам-генералам, не все из которых были согласны с подобным «политическим процессом», что так хотят американцы.

Новая конституция вполне ожидаемо вызвала вспышку протестов со стороны буддистов и студентов. Когда Макс Тейлор отчитал Кханя, сказав тому, что политика так не делается, вьетнамец возмущенно возразил: разве американцы не хотели от него именно этого?

Руфус Филлипс резко раскритиковал политику США, стоявшую за этим эпизодом:
«Сначала мы аккуратно и старательно, на протяжении почти десяти лет, помогали им [вьетнамцам] построить хрупкое здание новой государственности. А потом взяли и собственноручно его разрушили. Каждый новый генерал, приходя к власти, разгонял всех, кто находился там до него. В результате в руководстве страной оказались люди, которые ничего в политике не смыслили. Чем больше мы вмешивались в попытке компенсировать хаос, тем больше оттесняли от власти самих вьетнамцев. В конце концов мы решили, что выиграем войну, а потом вернем страну обратно вьетнамцам. Это нанесло смертельный удар по вьетнамской независимости… И стало ключевой картой, которую разыграли коммунисты».
Министр обороны представил президенту доклад, который, что примечательно, был составлен еще до визита в Сайгон. В нем он изложил свое ви́дение целей США:
«Мы стремимся к независимому некоммунистическому Южному Вьетнаму. Если мы не сможем достичь этой цели… почти вся Юго-Восточная Азия с большой долей вероятности подпадет под господство коммунистов».
Доклад Макнамары лег в основу Меморандума о действиях NSAM288 Совета национальной безопасности, где подчеркивалась приверженность США указанным целям, которые, как предполагалось, могли быть достигнуты только путем применения военной силы, невзирая на отношение к этому вьетнамского народа. От сайгонской власти требовалось только одно: категорически отказаться от любых переговоров с Ханоем.

За закрытыми дверями Макнамара признавал, что во Вьетнаме царит «адский бардак» и очередной переворот в Сайгоне может произойти в любой момент. Но и он, и президент отвергали абсолютистские решения — как полный уход, так и резкое обострение игры. Джонсон скептически относился и к идее бомбардировок Северного Вьетнама, считая, что этим многого не добиться. Таким образом, в первые месяцы предвыборной кампании 1964 г. президент и его министр обороны подчеркивали приверженность США поддержке некоммунистического режима, однако не хотели выходить за рамки небольших шагов в военных усилиях, чтобы не вызвать негативный отклик со стороны избирателей. К удивлению посла СССР Анатолия Добрынина, который 17 апреля впервые встретился с Джонсоном, тот упомянул о Вьетнаме лишь вскользь.

В следующем месяце вспышка боевых действий в Лаосе побудила Францию, Индию, Камбоджу и СССР призвать к повторному созыву Женевской конференции в формате 1962 г. США отклонили это предложение из опасений, что наряду с Лаосом может быть поднят вопрос о нейтралитета Вьетнама. Если бы они хотели уйти, такая конференция могла бы открыть им дверь. Аналитик министерства обороны Даниэль Эллсберг, впоследствии прославившийся тем, что передал прессе секретные документы Пентагона, касавшиеся войны во Вьетнаме и ее предыстории, считал, что «[1964 г.] стал последним, когда лояльный бюрократ мог бы счесть приемлемым для США просто взять и уйти, чтобы не наращивать потери». К началу следующего года США уже пережили так много неудач и унижений, как военных, так и политических, что уход был бы неизбежно воспринят мировым сообществом как признание поражения, чего не могла позволить себе ни одна американская администрация. Но в начале лета 1964 г. ситуация еще не была настолько безысходной.

Увиливание министра обороны — как рассматривали его позицию в Объединенном комитете начальников штабов — особенно раздражала Лемея и Грина, которые были убеждены, что простого продолжения текущих усилий недостаточно, чтобы переломить ситуацию, которая, с чем соглашались все, развивалась в пользу коммунистов. Генералов раздражала осторожность председателя комитета Тейлора, который боялся озвучивать президенту и министру обороны горькую правду, которую те не хотели слышать. В течение весны 1964 г. настроения в высшем военном руководстве становились все более мрачными.

27 марта военный советник президента генерал-майор Честер Клифт писал: «Ситуация представляется мне потенциально сложной — и даже опасной… Среди начальников штабов царит раскол».

18 мая Грин презрительно заметил: «Мы видим, как оба, Макнамара и Тейлор, неспешно возятся с планами действий».

До президентских выборов оставалось еще несколько месяцев — слишком много, чтобы все это время продолжать проигрывать войну. Это мнение разделяли и некоторые журналисты, в том числе Хансон Болдуин, авторитетный военный редактор The New York Times, который выступал за бомбардировку Севера.

Грин не только презирал гражданского министра обороны, но и считал, что начальникам штабов не дают возможности выполнять надлежащую роль ведущих военных советников главнокомандующего страны. Что бравые генералы Лемей и Грин, да и некоторые историки впоследствии, наивно упускали из виду, так это то, что во всех государствах во все времена профессиональные военные традиционно разочарованы политическим руководством, обвиняя его в недостатке решимости, но при этом не отдавая себе отчета в собственном недостатке мудрости.

17 мая ветеран Второй мировой войны и военный интеллектуал бригадный генерал Уильям Депью написал из Сайгона своей жене Мардж: «Пока я так и не понял, укрепляем ли мы свои позиции или теряем их. Ситуация действительно сложная. Существует ли здесь та самая „воля“, неизвестно». Неделю спустя он добавил: «Невероятно трудно сказать, чем обернется вся эта неразбериха. Если только не произойдет какого-либо чуда, мы увязнем еще глубже».

К концу мая в Вашингтоне произошли большие подвижки: Макнамара обсудил с начальниками штабов план развертывания наземных сил США, а также поручил провести исследование целей для бомбардировки Северного Вьетнама, которое дало список из 94 объектов. Администрация признала, что, если только Ханой не пойдет на попятную, США будут вынуждены прибегнуть к одному из двух или даже к обоим планам действий: разведывательные полеты показывали увеличение активности на тропе Хо Ши Мина. Также была признана необходимость подготовить правовую основу для начала полномасштабного участия США в боевых действиях, которую генеральный прокурор Николас Катценбах назвал «функциональным эквивалентом объявления войны». В конце мая заместитель госсекретаря Уильям Банди подготовил проект резолюции конгресса, которая наделяла президента необходимыми полномочиями, чтобы принять решение о бомбардировке Северного Вьетнама или отправке войск, но документ был временно положен в стол: пока не было необходимости сходиться в лобовой атаке с несговорчивым сенатским «батальоном» во главе с Майком Мэнсфилдом и Уэйном Морсом.

Между тем в президентской избирательной кампании, которая поглотила все внимание нации, Вьетнам вовсе не был темой первостепенной важности — основная риторика была сосредоточена на обещании Джонсона создать «Великое общество».

«Кеннеди требовал жертв; Джонсон пообещал счастье, — написал в 1965 г. Теодор Уайт, хроникер президентских кампаний. — Казалось, даже раздираемый конфликтами земной шар временно затих, чтобы весной и летом Джонсон мог отодвинуть международные дела на задний план. Вьетнам был единственным кризисом, который ухудшался с каждой неделей, но президент сумел временно вывести его из политического дискурса».

Тем временем Белый дом решил, что Сайгону требуется свежая кровь, и заменил посла и командующего КОВПВ. У Лоджа кончились идеи, что делать дальше, и он почти не общался с Харкинсом. В качестве его возможных преемников назывались имена Роберта Кеннеди, Макджорджа Банди и Роберта Макнамары, но окончательный выбор пал на Макса Тейлора, самое доверенное лицо президента в военных кругах. В июле Тейлор отбыл в Сайгон — не столько с дипломатическим мандатом, сколько для того, чтобы отладить местную военную машину и повысить ее эффективность. Трудно сказать, какие еще мотивы могли подтолкнуть 62-летнего генерала согласиться на такое назначение, если только не слепая одержимость властью и славой. Роль проконсула в такое время в таком месте была верным способом разрушить любую репутацию. Согласившись возглавить посольство в Сайгоне, Тейлор только подтвердил скептическое мнение своих сослуживцев времен Второй мировой войны, которые считали, что тщеславие генерала и его склонность к закулисному политиканству намного превосходили его военные таланты и интеллект.

Новым председателем Объединенного комитета начальников штабов взамен Тейлора стал генерал Эрл Уилер, военный бюрократ с очень небольшим боевым опытом. Его место начальника штаба армии занял генерал Гарольд Джонсон. С Тейлором в Сайгоне у Уилера было мало шансов стать доминирующим голосом в стратегическом планировании по Вьетнаму; к тому же новый председатель вскоре показал, что он слаб характером.

20 июня 1964 г. в Сайгон прибыл новый глава КОВПВ — генерал Уильям Уэстморленд. Вот его описание того, что он обнаружил на месте:
«Я унаследовал политический хаос… У меня впечатление, что я пытаюсь толкать вперед кучу спагетти».
Харкинсу дали возможность уйти в отставку с честью, хотя было очевидно, что он совершил массу вопиющих ошибок. Его преемник был младше Тейлора по званию, хотя и непосредственно подчинялся главнокомандующему силами США в Тихоокеанском регионе. По слухам, начальники штабов сомневались в том, что Уэстморленду хватит ума, опыта и твердости, чтобы успешно справиться с этой ролью, поэтому они выступали за назначение Гарольда Джонсона, Крейтона Абрамса или Брюса Палмера. Но Тейлор обвел всех вокруг пальца, сообщив президенту и министру обороны, что комитет начальников штабов выбрал «Уэсти».

Впоследствии Уэстморленда нередко высмеивали как «самого высокопоставленного полкового командира в армии США», и действительно, во Вьетнаме он не показал себя великим военачальником, способным переломить ход истории. Один из его штабных офицеров, морской пехотинец, так описал генерала в письме домой: «Он видит полную картину, быстро схватывает, где проблемные места, но слишком уж дает волю своему воображению. Некоторые из его идей просто безумны». Тем не менее представляется маловероятным, чтобы Шерман, Паттон или даже Риджуэй сумели бы добиться гораздо лучших результатов. Как саркастически замечают сами военные, главное в их деле — уметь убивать людей. Несправедливо требовать от них решения сложных политических и социальных проблем: для этого у них нет ни ресурсов, ни условий, ни опыта, ни — у большинства — даже ума.

Позже Уэстморленд сказал:
«У меня в ушах, как и у всех офицеров того времени, звучали эмоциональные и волнующие слова из инаугурационной речи Кеннеди: „Мы… вынесем любое бремя, пройдем через любое испытание, поддержим любого друга, воспрепятствуем любому врагу, утверждая жизнь и достижения свободы…“ Мы с готовностью отправились во Вьетнам, чтобы сражаться за эти идеалы».
Если для циничных читателей XXI в. подобные слова кажутся избитой банальностью, то генерал Уэстморленд в середине 1964 г. искренне верил в свою миссию и, как и почти все профессиональные военные, был в избытке проникнут духом «Будет сделано!».

Но у такого энтузиазма имелась и обратная сторона: при Уэстморленде, как и при Харкинсе, реалистичный взгляд был под запретом. Старый индокитайский «кадр» Говард Симпсон, который в то время снова получил назначение в посольство США в Южном Вьетнаме, по пути в Сайгон посетил стратегический саммит в Гонолулу, где присутствовали Макнамара, Раск, Тейлор, Уэстморленд и глава ЦРУ Джон Маккоун. Симпсон с тревогой отметил, что никто из присутствовавших не имел реальных знаний о Вьетнаме. Слушая дальнейшую дискуссию, он окончательно пал духом: «Для меня стало очевидно, что никто не собирается учиться на уроках недавнего прошлого. Французы проиграли. Мы победим… Я вполне мог закрыть глаза и представить, что сижу на совещании французского командования в 1953 г.»

Симпсон не осмелился открыто высказать свое мнение и продолжал недоверчиво выслушивать планы и проекты, у которых не было ни малейшего шанса быть претворенными в жизнь. Он знал, что сайгонские чиновники и генералы прибегнут к привычной тактике: со всем соглашаться, не собираясь ничего делать.
«Вьетнамцы были маленькими людьми, которые по большому счету оказались посторонними в борьбе за собственную страну».
В этом замечании крылась глубокая и очень важная истина. Американцы, которые так гордились своим антиколониальным прошлым и ментальностью, собирались вести войну точно так же, как это делали колониальные империи на протяжении веков. Фрэнк Скоттон охарактеризовал типичное отношение американцев любого ранга к вьетнамцам как «равнодушное пренебрежение. Они шутили, что все вьетнамские технологии сводятся к тому, чтобы взять что-то двумя палками или тащить две вещи на одной палке… Мы были союзниками, которые почти не понимали друг друга».

У Южного Вьетнама вполне хватало военной силы, чтобы регулярно наносить тактические поражения коммунистам. Однако мыслящие американцы, включая Скоттона, Симпсона, Ванна и Рэмзи, понимали, как мало значат эти успехи на поле боя. Пожалуй, самая горькая ирония этой войны, особенно для ее жертв, заключалась в том, что собственно боевые действия были наименее важной ее частью, по сравнению с социальным, культурным и политическим противостоянием между Ханоем и Сайгоном. Делегировав центральную роль в Сайгоне генералу Тейлору, администрация США, по сути, поручила электрику устранить опасную утечку газа, хотя сам Тейлор использовал другую метафору: «Я был как тот голландец, у которого протекает дамба, а он пытается заткнуть ее пальцем». Когда Уэстморленд возглавил КОВПВ, Уильям Депью написал в письме домой: «Победить мы не сможем, но, возможно, нам удастся не проиграть».

Тем летом, как и на протяжении всей войны, дни относительного затишья в Сайгоне вызывали в Вашингтоне приступы оптимистичной надежды на то, что, возможно, кардинальных решений удастся избежать. Уэстморленд, поддерживаемый Лоджем, на стратегической конференции в Гонолулу заявил, что «ситуация достигла дна, стабилизировалась и начинает медленно улучшаться… Не будет никакого краха Южного Вьетнама, если только не произойдет какого-либо чрезвычайного насильственного события вроде переворота или громкого убийства». Макнамара и глава ЦРУ Маккоун придерживались более пессимистичного взгляда, но Уэстморленд и бывший посол стояли на своем.

Новый глава КОВПВ отлично справлялся с той частью своих обязанностей, которая требовала управленческих навыков. Один офицер описал штаб Уэстморленда как «сливки из сливок». Начальник штаба Дик Стилвелл и миниатюрный генерал Депью были трудоголиками, как и их босс. Все административные вопросы, связанные с расширяющимся американским присутствием, решались с замечательной эффективностью, хотя и со значительными социальными и экологическими издержками для самого Вьетнама.

Военные дела, однако, шли не так хорошо. 28 июля Депью написал домой: «Здесь собралось столько нашего генералитета, что, честно говоря, бедные маленькие вьетнамцы ошеломлены и подавлены. Мне кажется, они даже напуганы происходящим… они явно устали от войны и очень хотели бы избежать еще десяти лет изнурительного и кровопролитного „умиротворения“. Я уверен, они бы предпочли, чтобы мы напали на Северный Вьетнам вместо них». В августе он добавил: «Трудно представить, как мы сумеем победить, если лидеры их страны не верят в возможность победы».

В Вашингтоне медленно, незаметно, но неуклонно нарастали ястребиные настроения. Макджордж Банди, Дин Раск и Джон Маккоун настаивали на вводе сухопутных войск сразу после выборов, хотя еще на саммите в Гонолулу Раск подчеркивал «неготовность американской общественности принять наращивание военной активности». Макнамара по-прежнему остерегался посылать армию, но теперь поддерживал бомбардировку Севера. Разведка выдвинула новый тезис: поскольку у Ханоя такая скудная промышленность и инфраструктура, он будет особенно чувствителен к ее уничтожению. Заместитель госсекретаря Джон Макнотон, долговязый и бойкий молодой юрист, предложил по-восточному изощренную стратегию бомбардировки, навеянную древним китайским способом казни «смерть от тысячи надрезов»: «Мы должны наносить удары, которые постепенно повышают уровень боли, но не убивают до конца».

На встрече начальников штабов в Белом доме 31 июля Уоллес Грин в очередной раз заявил о своей убежденности в том, что единственный способ достичь приемлемого результата на Юге — перенести войну на территорию Северного Вьетнама. Текущая политика, заявил суровый морской пехотинец, «нарушает фундаментальный принцип ведения войны, поскольку позволяет врагу диктовать, на каких территориях ведутся боевые действия».

Джонсон сделал странное заявление, сказав, что во многих отношениях перед Южным Вьетнамом стоит та же проблема, что и перед США, — «оправиться от убийства своего президента». Хотя он пообещал генералам, что в случае возникновения необходимости в срочных военных шагах не будет никаких политических колебаний, никто ему не поверил: все, абсолютно все было подчинено достижению главной цели — победе на президентских выборах, до которых теперь оставалось меньше 100 дней.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

В заливе

Новое сообщение Буль Баш » 04 май 2024, 20:02

Вряд ли когда-нибудь закончатся споры о том, что толкнуло Линдона Джонсона на этот шаг — желание продемонстрировать свою твердость духа американскому народу в преддверии ноябрьских выборов 1964 г. или же нарастающий кризис. В августе, за две недели до съезда Демократической партии, война в Юго-Восточной Азии приняла новый поворот.

С января американцы активизировали тайные операции на территории Северного Вьетнама в рамках Оперативного плана OPLAN 34-A. Целью было дестабилизировать ситуацию в стране с помощью рейдов коммандос и заброса агентов. Если об успешности вьетнамской войны в целом существуют разные точки зрения, то об OPLAN 34-A можно сказать только одно: американцы абсолютно напрасно пожертвовали жизнью и свободой нескольких сотен вьетнамцев. Начиная с 1961 г. северовьетнамская разведка играла в «радиоигры» с американскими организаторами парамилитарных операций, используя перевербованных радистов из захваченных групп. Это, вместе с просачиванием двойных агентов на Юге, фактически не оставляло группам шанса.

В 1963 г. на Север было заброшено 80 групп. По словам Гилберта Лейтона из ЦРУ, «мы подозревали, что среди них [южан] были агенты… Когда я начал набирать людей, меня спросили: „Вы не боитесь, что в ваши группы могут попасть вьетконговцы?“ Я ответил: „По нашим оценкам, их не больше 10 % — всего один человек на девять лояльных людей“».

Билл Колби признал полный провал этих усилий: «Было очевидно, что подобная тактика не работает и не будет работать. Поэтому нам следовало прекратить это делать». Зимой 1963 г. он прямо сказал об этом Роберту Макнамаре, но тот остался при своем мнении. Министр обороны считал, что спецоперации позволят обеспечить необходимое давление на Ханой, если поместить их под контроль КОВПВ и усилить военными «мышцами». В декабре он сумел убедить в этом Линдона Джонсона, и уже в январе был запущен в действие оперативный план OPLAN 34-A.

Почти 200 подготовленных южновьетнамских агентов на парашютах, небольших лодках или даже вплавь проникли на территорию Северного Вьетнама. Операции были удручающе непродуманными: часть агентов получила инструкции установить контакты с католическими священниками, которые, как предполагалось, должны были придерживаться антикоммунистических настроений. Это действительно было так, однако — именно поэтому — церкви находились под пристальным надзором местных спецслужб. Некоторые агенты выдали себя тем, что были одеты в ботинки, а не типичные сандалии. Одному «шпиону» хватило ума надеть синие американские джинсы — они были присвоены как трофей арестовавшим его солдатом. Многие агенты сами сдавались властям, едва ступив на северовьетнамскую землю.

Северовьетнамцы устраивали над агентами Сайгона показательные судебные процессы. Те, кто сопротивлялся захвату, приговаривались к расстрелу. Многие были брошены в тюрьмы на неопределенный срок: последние выжившие были выпущены на свободу только в 1995 г.

Полковник Клайд Рассел, возглавлявший Группу исследований и наблюдений (Studies and Observation Group/SOG), которая руководила реализацией OPLAN 34-A на территории Индокитая, позже признал перед Объединенным комитетом начальников штабов: «На большинство этих людей мы не возлагали никаких надежд… За все время у нас не было ни одной успешной операции». Тем не менее операции продолжались, потому что некоторые принимающие решения лица в США, в первую очередь Макнамара, считали, что это недорогой, не привлекающий внимания и эффективный способ держать врага в напряжении.

Помимо агентов, были еще южновьетнамские коммандос, которые совершали рейды на побережье Северного Вьетнама на скоростных сторожевых катерах в рамках того же Оперативного плана А-34. Им нравилось считать себя элитой и пользоваться американскими щедротами. Большинство рейдов осуществлялось из Дананга и длилось всего несколько часов в ночное время. В среднем раз в неделю десантные команды, состоявшие преимущественно из нунгов, на двух катерах типа Swift или Nasty прибывали к северовьетнамскому побережью. Руководствуясь аэрофотоснимками, предоставленными американской разведкой, они высаживались на берег и атаковали береговые объекты. Изредка происходили столкновения с северовьетнамскими катерами, которые они обстреливали из своих 40-мм орудий.

Ни одна из таких операций не была официально задокументирована — в боевых журналах они значились под кодовым названием «взаимодействие с США». Вьетнамцы с удовольствием вторгались в воды своего соседа на современных катерах, развивавших скорость до 55 узлов, за которыми не могло угнаться ни одно северовьетнамское судно. Как с воодушевлением сказал один офицер, «было здорово вести войну на Севере, а не пассивно защищать свою территорию».

Регулярные рейды коммандос заставили коммунистов усилить береговую оборону и привести ее в состояние повышенной боеготовности. 28 июля, после нападения на остров Хонзё, северовьетнамцы на китайских сторожевых катерах класса Swatow преследовали атаковавших почти 70 км. Два дня спустя была предотвращена попытка штурма радиолокационной станции на острове Хонме — после интенсивной перестрелки коммандос пришлось убраться ни с чем. Таким образом, береговая охрана была настороже, когда три дня спустя эсминец ВМС США Maddox, занимавшийся радиоэлектронной разведкой в нескольких километрах от этих островов, вторгся в воды, которые были объявлены Ханоем территориальными, но не были признаны США. Maddox выполнял миссию «Десото» по сбору разведданных для КОВПВ и в дополнение к РРТР должен был «изучить патрульную активность в прибрежных водах ДРВ… посредством провоцирования и фиксирования реакции северовьетнамцев».

1 августа капитан ВМС США Джон Геррик, командующий Maddox, получил предупреждение о перехвате радиопередач, указывающих на то, что морское командование ДРВ приняло «РЕШЕНИЕ ДАТЬ БОЙ ВРАГУ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ». Это убедило капитана отвести свой корабль в менее спорные воды.

В ночь на 2 августа несколько северовьетнамских торпедных катеров P-4 и 67-тонных сторожевых катеров класса Swatow получили приказ отправиться к острову Хонме, что американцы истолковали как намерение вступить в бой с эсминцем. Рано утром 2 августа АНБ направило КОВПВ и соответствующим подразделениям ВМС — хотя почему-то проигнорировало самого капитана Maddox — срочную телеграмму: «УЧИТЫВАЯ ПРОЯВЛЕННУЮ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ СО СТОРОНЫ ДРВ И НАБЛЮДАЕМУЮ ПОДГОТОВКУ К ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ, РЕАКЦИЯ ДРВ НА ПАТРУЛЬ ДЕСОТО МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ СЕРЬЕЗНЕЕ, ЧЕМ ПРЕДПОЛАГАЛОСЬ». Вслед за этой телеграммой в 11:44 по местному времени подразделение РРТР в Фубай распространило сообщение с пометкой «Особо важно», где предупредило о том, что один из сторожевых катеров ДРВ подтвердил получение приказа об атаке. Несмотря на это, эсминцу разрешили продолжить выполнение миссии «Десото» в прибрежных водах. Около полудня 2 августа экипаж Maddox заметил у острова Хонме пять катеров, но продолжил идти своим курсом.

В тот день после обеда в Генеральном штабе в Ханое дежурил старший полковник Чан Куи Хай, заместитель начальника Генштаба. Как впоследствии утверждали его коллеги, когда им позвонили из штаба ВМС, чтобы сообщить о присутствии Maddox и получить инструкции, он взорвался: «Что?! Они еще спрашивают, как мы должны на это отреагировать? Когда вражеский корабль вторгается в наши территориальные воды, мы должны его атаковать! Какого черта они ждут?!» Заместитель директора по боевым операциям позвонил дежурному офицеру в штаб ВМС и передал ему эти слова, после чего тот приказал трем катерам 135-й торпедной группы при поддержке двух сторожевых катеров атаковать Maddox.

На авиабазе «Таншоннят» под Сайгоном дежурный офицер станции радиоперехвата АНБ Гарри Уильямс получил предупреждение от станции РРТР ВМС в Сан-Мигеле, Филиппины, что нападение на военные корабли США было неизбежным.

Между тем в северовьетнамской командной цепи произошла путаница: среди перехваченных сообщений имелся приказ о возвращении катеров P-4, который, однако, по каким-то причинам не был исполнен.

В 14:00 экипаж Maddox заметил, что северовьетнамские катера взяли курс на восток и увеличили скорость до 25 узлов. Через 40 минут Геррик предупредил свое командование, что, если потребуется, откроет огонь в целях самообороны. На помощь эсминцу были направлены четыре палубных истребителя F-8 Crusader, которые вели воздушное патрулирование возле своего авианосца Ticonderoga.

В 15:05 — несмотря на последующие заявления администрации США о том, что катера ДРВ первыми открыли огонь, — Maddox сделал три предупреждающих выстрела из своих 5-дюймовых орудий, после чего открыл яростный огонь по катерам, которые на скорости 40 узлов, подпрыгивая на волнах, неслись в сторону эсминца. Американские снаряды, как и выпущенные катерами торпеды, не попали в цель. Но в 15:20 прибыли истребители и атаковали торпедные катера: все три катера Р-4 получили серьезные повреждения, четверо матросов были убиты и шестеро ранены. Maddox отделался единственным пулевым отверстием в обшивке; один из Crusader также получил повреждения, но благополучно приземлился в Дананге.

3 августа начальник Генштаба ДРВ Ван Тиен Зунг прилетел на побережье. К тому моменту участвовавшие в столкновении катера еще не вернулись на базу — они укрылись возле одного из островов, чтобы залатать пробоины. Генерал поздравил моряков с боевым крещением, но в вертолете на обратном пути в столицу сказал сопровождающему офицеру, что, по его мнению, атака было ошибкой «в то время, когда мы пытаемся ограничить конфликт». Он считал, что дежурные офицеры превысили свои полномочия.

Первоначальная реакция Вашингтона на столкновение была сдержанной, но президент поручил направить в Ханой жесткую дипломатическую ноту с предупреждением о том, что «дальнейшие неспровоцированные атаки» на американские военные корабли будут иметь «серьезные последствия».

2 августа Макнамара сопровождал Джеки Кеннеди на богослужение в церковь, когда его срочно вызвали в Пентагон. На следующий день он председательствовал на совещании Объединенного комитета начальников штабов, где обсуждалась новая пессимистичная оперативная сводка из Сайгона. «Мы проигрываем… — констатировал министр обороны. — Но мы не можем и не будем с этим мириться». Были получены разведданные о переброске в Северный Вьетнам китайской авиационной дивизии. Глава ЦРУ Маккоун предупредил о возможных китайских воздушных атаках на Сайгон. Русские также могли вмешаться, например задействовать свою истребительную авиацию, как они это сделали в Корее, при этом категорически отрицая свое участие в конфликте.

На поддержку Ticonderoga к северному побережью был отправлен второй авианосец Constellation, а на помощь Maddox — еще один эсминец Turner Joy. Капитан Геррик не сомневался, что ситуация становится серьезной, телеграфировав своему командованию: «ДРВ БРОСИЛА ПЕРЧАТКУ И ТЕПЕРЬ СЧИТАЕТ, ЧТО НАХОДИТСЯ В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С НАМИ». Он запросил поддержку более тяжелых военных кораблей для продолжения миссии «Десото», но получил приказ на следующий день, 3 августа, снова приблизиться к северовьетнамскому побережью на двух эсминцах.

В ночь с 3 на 4 августа южновьетнамские коммандос провели очередной рейд в рамках OPLAN 34-A, в ходе которого четыре катера обстреляли береговые сооружения в Виньшоне. За одним из катеров противник бросился в погоню. Это случилось за много километров от того места, где северовьетнамцы все еще пытались отремонтировать три поврежденных накануне катера. Однако специалисты по радиоперехвату в Фубай неверно интерпретировали поток радиосообщений противника, решив, что тот готовит еще одну атаку на корабли США. В 16:56 станция в Фубай передала новое предупреждение с пометкой «Особо важно». В тот день, 3 августа, катер класса Swatow действительно вел радиолокационное наблюдение за американскими кораблями, но с безопасного расстояния. Несмотря на несколько напряженных часов, в сторону Maddox и Turner Joy не было сделано ни одного выстрела.

Никто в Вашингтоне не предложил прекратить операцию «Десото». На следующее утро, 4 августа, два эсминца продолжили вести радиоразведку в прибрежных водах ДРВ. В тот день в Тонкинском заливе бушевал шторм. В 18:40 г. станция радиоперехвата в Фубай снова выдала предупреждение: «ВОЗМОЖНОСТЬ НОВЫХ ОПЕРАЦИЙ ДРВ ПРОТИВ ПАТРУЛЯ ДЕСОТО СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ».

Меньше чем через 2 часа Maddox сообщил, что его радары захватили двух «скунсов» (неопознанные надводные цели) и три «телеги» (неопознанные воздушные цели) на расстоянии более 150 км. Позже Геррик предположил, что последние могли быть ложными «отраженными сигналами» от китайского острова Хайнань. В 20:45 Геррик сообщил о потере радиолокационного контакта с надводными целями, а в 21:08 — о появлении новых. Поднятые с авианосца штурмовики Skyhawk смогли разглядеть на фоне темного бушующего моря только белые кильватеры от самих эсминцев, но никаких признаков катеров противника. В 21:34 радар Maddox захватил надводную цель на расстоянии менее 9 км, которая приближалась со скоростью 40 узлов; оператор на Turner Joy также сообщил об обнаружении активности. Сразу после этого команда гидроакустиков уловила характерные шумы, которые боевой информационный пост Maddox — хотя и не сами акустики — идентифицировал как приближающиеся торпеды. В 21:40 Геррик, под оперативным командованием которого находились оба эсминца, доложил, что они ведут огонь по «атакующим», но в условиях шторма их радары не могут надежно захватить цели. Это было неудивительно, потому что все эти вражеские торпеды и катера были плодом воображения американцев.

Срочные донесения с эсминцев — «находимся под непрерывной торпедной атакой», которые были не более чем следствием ошибок неопытного технического персонала на борту и чрезмерно повышенной реакцией командования на берегу, немедленно передали в Вашингтон, где на тот момент еще было ранее утро. Находившийся на Гавайях адмирал Улисс Грант Шарп лаконично подтвердил ложные сообщения как «возобновление враждебных действий».

Спустя много лет вьетнамцы опубликовали журнал боевых операций ВМС ДРВ, подлинность которого не вызывает сомнений, — согласно ему, в тот вечер рядом с американскими кораблями не было ни одного северовьетнамского катера. Между тем эсминцы в панике метались по водам Тонкинского залива, совершая безумные маневры уклонения. На Maddox так и не смогли определить цели для своих орудий, тогда как Turner Joy расстрелял больше 300 снарядов и зафиксировал две дюжины выпущенных в него торпед, несмотря на то что кружившие в небе штурмовики так и не смогли обнаружить никаких признаков врага под вспышками осветительных авиабомб.

В 23:35 «сражение» резко прекратилось; Геррик доложил командованию, что им удалось потопить два вражеских катера и еще одному нанести повреждения. Однако некоторые члены экипажа скептически отнеслись к тому, что нападение вообще имело место, — в частности, вскоре стало ясно, что обнаруженные акустиками сигналы «приближающихся торпед» были вызваны характерными шумами, возникающими при боевом маневрировании самого корабля. Еще через час Геррик сообщил командованию: «ВСЯ АКЦИЯ ВЫЗЫВАЕТ МНОГО СОМНЕНИЙ» — и вскоре после этого: «НИ ОДИН КАТЕР НЕ БЫЛ НАДЕЖНО ИДЕНТИФИЦИРОВАН».

Но в Вашингтоне не знали подобных сомнений. Сразу после получения предупреждения с пометкой «Особо важно» от станции радиоперехвата в Фубай Макнамара предупредил президента о готовящемся нападении. Уже через три часа после окончания «сражения» Джонсон распорядился нанести ответный воздушный удар по северовьетнамским базам. За пять часов до вылета самолетов адмирал Шарп предупредил Пентагон, что «проверка акции показала сомнительность многих сообщений о радиолокационных контактах и выпущенных торпедах». Однако вскоре АНБ перехватило радиосообщение, в котором северовьетнамцы утверждали, что якобы «подбили два самолета в районе столкновения… Мы пожертвовали двумя катерами, но все остальные в порядке… Корабль противника также мог получить повреждения». На самом же деле речь в донесении шла о событиях 2 августа, но Макнамара не стал вникать в такие детали — в перехвате содержалось именно то, что он хотел услышать: коммунисты подтвердили факт атаки 4 августа. Министр обороны счел это донесение вкупе со «свидетельствами очевидцев» достаточными уликами для того, чтобы вынести приговор и подвергнуть Северный Вьетнам карательной бомбардировке.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Ложь

Новое сообщение Буль Баш » 11 май 2024, 18:57

4 августа в 18:00 официальный представитель Пентагона объявил всему миру о том, что произошло «второе преднамеренное нападение». Раск велел своим помощникам в Госдепе стряхнуть пыль с проекта резолюции конгресса, подготовленного Банди еще в мае.

«Мы должны уничтожить не только те торпедные катера, которые атаковали Maddox, — бушевал Джонсон. — Мы должны уничтожить всю их гавань… Я хочу, чтобы они получили сполна».

Министр обороны не пытался сдержать гнев президента и ничего не сделал для того, чтобы позволить ему адекватно оценить ситуацию, представив весь спектр имевшейся информации. Макнамара сначала избирательно интерпретировал, а затем сознательно манипулировал данными радиоперехвата. И в докладах президенту, и в ходе последующих докладов перед конгрессом министр обороны скрывал массу данных, свидетельствовавших о том, что северовьетнамцы были озабочены только спасением своих поврежденных катеров и даже не думали о повторном нападении на американские корабли.

Этот эпизод, вошедший в историю как «инцидент в Тонкинском заливе», был абсолютно банальной вооруженной стычкой: регулярные рейды южновьетнамских коммандос в рамках OPLAN 34-A заставили северовьетнамцев держать палец на спусковом крючке, а Maddox, преднамеренно вторгшись в территориальные воды, спровоцировал их на атаку. Приказ об атаке на военный корабль США был отдан воинственным офицером-коммунистом, и многие высокопоставленные лица в Ханое, возможно кроме Ле Зуана и Ле Дык Тхо, сожалели об этом решении. Никакого «повторного нападения» не было и в помине.

Но у Макнамары чесались руки, а президент в этот критический момент избирательной кампании больше всего боялся дать республиканцам повод обвинить его в слабости. Своим быстрым и жестким ответом за нападение на американский флаг он сорвал восторженные аплодисменты избирателей.

После этого у администрации не оставалось иного выхода, кроме как лгать и изворачиваться, чтобы скрыть многочисленные ошибки и откровенный обман, на основании которых было принято решение о бомбардировке Северного Вьетнама. Поздно вечером 4 августа, в 23:36 по Североамериканскому восточному времени, после получения сообщения от адмирала Шарпа о том, что самолеты поднялись с палуб Ticonderoga и Constellation, президент выступил с телеобращением к нации.

«К агрессии и террору против мирных поселений в Южном Вьетнаме, — сказал Джонсон своему народу, — теперь добавилась открытая агрессия на море… Повторные акты насилия против вооруженных сил Соединенных Штатов должны быть встречены не только повышенными мерами оборонного характера, но и проактивными шагами… Мы осознаем все риски распространения конфликта, о которых другие, кажется, забывают. Наша цель — не допустить расширения войны».

Приказ Объединенного комитета начальников штабов командованию ВМС гласил:
«В 07:00 по местному времени осуществить единичную максимальную акцию… с задачей обеспечить максимально высокий уровень поражения целей».
Палубная авиация совершила 64 боевых вылета и разбомбила несколько северовьетнамских катеров ценой потери двух самолетов. Как впоследствии вспоминал один из пилотов, лейтенант Эверетт Альварез, «это было похоже на сон»: наконец-то после нескольких лет тренировочных полетов и бездействия они получили настоящее боевое задание! Впрочем, «чудесный сон» вскоре превратился в кошмар: его самолет был сбит и следующие восемь лет он провел в северовьетнамской тюрьме.

Реакция Джонсона на инцидент в Тонкинском заливе отражала искреннее негодование государственного мужа тем «вопиющим» фактом, что крошечная азиатская коммунистическая страна посмела бросить вызов самим Соединенным Штатам. Он был настолько возмущен, что даже не стал вникать в детали: уже утром 4 августа Джонсон заявил о своем намерении добиться от конгресса принятия совместной резолюции, дающей зеленый свет для резкой эскалации. Безусловно, он был бы глубоко обескуражен, если бы позже в тот же день ему представили опровергающие факты, которые пробили бы дыру в искусно надутом пузыре праведного гнева. Но именно так должны были поступить добросовестные советники, и прежде всего министр обороны, — успокоить главнокомандующего и показать ему реальную картину. На их совести лежит то, что они позволили Джонсону раздуть драму из тривиального инцидента на море, который не только можно было, но и следовало проигнорировать.

Единственное правдоподобное объяснение состоит в том, что министру обороны самому не терпелось перейти к агрессивным акциям. Американское военное и гражданское руководство решило использовать мелкую стычку, порожденную их собственными сомнительными играми на берегу и на море, как повод продемонстрировать свою волю и возможности. В начале лета Вашингтон передал через канадского представителя в МКК послание премьер-министру Фам Ван Донгу, пригрозив «колоссальными разрушениями», если Северный Вьетнам продолжит свое вмешательство на Юге. После инцидента в Тонкинском заливе канадец по просьбе американцев повторил угрозу: у США найдется гораздо больше бомб, чем было сброшено 5 августа. Выслушав это, Донг «очень рассердился» и сказал: «Чем больше США разжигают войну, тем горше будет их поражение».

После столкновения в Тонкинском заливе Макнамара озвучил в сенате еще одну откровенную ложь:
«Наши ВМС не принимали абсолютно никакого участия, не были никоим образом связаны и не знали о каких-либо южновьетнамских акциях [в том же оперативном районе, где находился Maddox], если таковые имели место».
На утверждение конгресса была представлена так называемая Тонкинская резолюция, представлявшая собой немного подкорректированный текст Билла Банди. Она давала президенту право «принять все необходимые меры для отражения любого вооруженного нападения против вооруженных сил Соединенных Штатов и предотвращения дальнейшей агрессии».

Сенатор Ричард Рассел выразил мнение большинства своих коллег, заявив: «На карту поставлена наша национальная честь. Мы должны ее защитить — мы не можем и не будем уклоняться от этого».

Сенатор Юджин Маккарти, который впоследствии сыграл роль Брута для президентства Джонсона, сказал: «Вопрос был поставлен так: „Должны ли американцы дать отпор, когда их корабли подверглись обстрелу?“ Довольно сложно проголосовать против этого».

Демократы Эрнест Грунинг и Уэйн Морс оказались единственными сенаторами, проголосовавшими против принятия резолюции 7 августа, которая дала администрации США возможность вести боевые действия по всей Юго-Восточной Азии без формального объявления войны.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Ястребы берут верх

Новое сообщение Буль Баш » 18 май 2024, 19:59

5 августа в 13:30 военный комитет северовьетнамской компартии собрался на совещание в здании Генштаба, известном как «Драконий двор» благодаря каменным драконам, окаймляющим девять ступеней перед входом. Военные только что приступили к разбору событий 2 августа, когда им сообщили, что американская авиация бомбит побережье. Вскоре поступила еще одна новость: два американских самолета сбиты и один пилот захвачен в плен. Собравшихся охватила такая буря ликования, что совещание пришлось перенести на другой день, как и поиск виноватых в инциденте в Тонкинском заливе. На улицах Ханоя люди вышли на массовые демонстрации, которые, по словам одного британского дипломата, «были настолько близки к стихийным, насколько они могут быть таковыми в коммунистических странах».

Этими первыми налетами американцы сделали для сплочения северовьетнамского народа больше, чем любая коммунистическая пропаганда. Подросток, который своими глазами видел, как американские самолеты разбомбили нефтехранилище недалеко от его деревни, сначала испытал шок и недоумение. «Потом я осознал, что скоро в жизни таких молодых людей, как я, наступит переломный момент, когда нам придется бороться за свободу и независимость нашего народа». Бомбардировка не испугала подростка, а убедила его в том, что его народ стал жертвой неспровоцированной агрессии; когда он вырос, он стал офицером ПВО.

Макс Тейлор как-то заметил, что американцы крайне мало знали о коммунистическом руководстве и еще меньше о его намерениях.

Британское консульство в Ханое, которое фактически было резидентурой Секретной разведывательной службы, после бомбардировок 5 августа прозорливо предсказало, что северовьетнамских лидеров «не запугать и не заставить сойти с избранного курса. Дороги восстановят, мосты заменят более простыми бамбуковыми конструкциями, нефтехранилища снова заполнят… [Воздушные удары] только укрепят их решимость».

Действительно, Политбюро было куда меньше обеспокоено бомбардировками, чем гневом Москвы и Пекина в связи с инцидентом в Тонкинском заливе. Хо Ши Мин вышел из своего затворничества и лично председательствовал на заседании, которое начал с сурового вопроса: «Кто отдал приказ об атаке?» Зяп потребовал дисциплинарного взыскания для всех ответственных лиц, особенно для старшего полковника Чан Куи Хая. Однако Хай сказал, что, прежде чем отдать приказ об атаке, он посоветовался на этот счет с одним из членов Политбюро. Полковник наотрез отказался назвать его имя, поэтому все решили, что это был Ле Зуан. В итоге Хай получил официальный выговор, но начальник Генштаба Зунг отмахнулся от любых сожалений и обвинений: «Даже если бы мы не напали на них, они бы все равно напали на нас. Такова природа империалистов». Один высокопоставленный офицер ВНА, в 1990 г. бежавший из страны, подтвердил, что нападение 2 августа было санкционировано Ле Зуаном, который высмеивал Зяпа за его боязнь спровоцировать конфликт с американцами, говоря: «Он пугливый, как кролик».

После сфабрикованного США инцидента 4 августа и последующих бомбардировок Ханой больше не видел смысла ограничивать свою военную активность на Юге. Именно в этом состоял главный просчет всего американского военно-политического маневра вокруг Тонкинского залива: превратив угрозу воздушного удара в реальность, Вашингтон разыграл карту, которая была козырем лишь до тех пор, пока оставалась у него на руках. После стратегических совещаний 25–29 сентября Центральный комитет партии назначил Нгуен Чи Тханя новым главой ЦУЮВ и выпустил предварительный приказ подготовить первое регулярное формирование ВНА к переброске на Юг. Через несколько недель отсрочки, вызванных отчасти необходимостью провести согласования с Москвой и Пекином, отчасти нехваткой необходимого снаряжения, в ноябре подразделения 325-й дивизии выдвинулись в путь.

В это же время, на фоне нового всплеска напряженности между Востоком и Западом, спровоцированного первым испытанием китайской ядерной бомбы 16 октября 1964 г., Китай существенно расширил поставки оружия. ВНА начала в больших количествах получать автоматы АК-47, 7,62-мм пулеметы, 82-мм минометы, реактивные гранатометы и безоткатные орудия. Кроме того, Пекин поставил Ханою 34 истребителя МиГ-17 и, помимо того что два года обучал вьетнамских пилотов в своих летных школах, обеспечил эскадрилью своими советниками, которые сопровождали неопытных новичков в первых боевых вылетах. В Ханое на крышах зданий были установлены зенитные орудия; половина гражданского населения была отправлена рыть траншеи.

Вечером 5 октября в Пекине Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай встретились с делегацией ДРВ, чтобы обсудить дальнейшие военные планы. Хотя Мао был уверен, что у Джонсона нет никакого желания вторгаться в Северный Вьетнам, он считал опасным чрезмерно провоцировать американцев. Фам Ван Донг согласился с китайскими лидерами: «Наша задача — ограничить конфликт сферой „особых военных операций“ и победить врага в рамках такого противостояния». Однако он добавил: «Но если США посмеют ввести войска, мы будем сражаться — и победим».

Они также обсудили возможность переговоров через ООН, предложенную генеральным секретарем У Таном. Хотя несколько месяцев спустя Мао изменил свое мнение, тем вечером он сказал: «Переговоры — это неплохо. Вы уже обеспечили себе [хорошую] переговорную позицию. Другой вопрос, будет ли от них толк». Сразу после инцидента в Тонкинском заливе Ле Зуан отправился в Пекин и сообщил Мао о намерении Политбюро направить на Юг регулярную дивизию: теперь китайский лидер призвал северовьетнамцев еще раз тщательно обдумать это решение и сроки отправки.

Что касается Линдона Джонсона, то в следующие три месяца после августовской драмы он желал только одного: до дня голосования снизить градус противостояния в Юго-Восточной Азии. Выпустив пар 5 августа, администрация не стала продолжать бомбардировки; президент лично позвонил по прямой телефонной линии в Москву и успокоил советское руководство. Инцидент в Тонкинском заливе и последующая Тонкинская резолюция заняли столь видное место в истории лишь спустя несколько лет, когда вскрылось все стоявшее за ними хитросплетение ошибок и преднамеренного обмана со стороны американских военных, разведки и президентской администрации. Непосредственно во время тех событий уважаемый журналист и историк Теодор Уайт в своей книге «Как сделать президента, 1964 год» писал: «Ответный удар… уничтожение американской авиацией северовьетнамских торпедных катеров… был нанесен с замечательной решимостью и точностью».

Кроме того, летом и осенью 1964 г. американский народ куда больше интересовало происходящее внутри страны. В июле президент подписал первую волну законов, призванных начать строительство «Великого общества»: 2 июля — долгожданный Закон о гражданских правах; спустя четыре дня — Закон о городских массовых перевозках; еще через несколько дней — Закон об оплате труда в гражданской сфере и Закон о борьбе с бедностью. Джонсон оправданно гордился тем, что 88-й конгресс США на второй сессии принял 45 внесенных им важных инициатив, что было куда более высокой долей успешных попыток, чем удавалось добиться Кеннеди.

В предвыборной гонке Вьетнам отошел на задний план; неразбериха в Сайгоне стала восприниматься как неизбежная данность. Между тем на фоне попыток Нгуен Кханя усилить авторитарную хватку буддисты и студенты снова вышли с протестами на улицы. Генерал пообещал обсудить их требования с Максом Тейлором, чем только усугубил ситуацию, фактически открыто признав свой вассальный статус. 25 августа Кхань согласился разделить власть с двумя уже знакомыми нам военными деятелями — Чан Тхиен Кхиемом и Зыонг Ван Минем. Через несколько дней правительственные силы открыли огонь по демонстрантам, убив шесть человек. Столица снова погрузилась в хаос, в то время как вьетконговцы продолжали расширять контроль над сельской местностью. Осенью из Вьетнама поступал непрерывный поток плохих новостей о партизанских успехах и политических протестах.

Американцы убедили себя в том, что буддийские демонстранты были марионетками коммунистов. Однако ветеран британской журналистики Гэвин Янг видел ситуацию более глубоко. По его словам, буддисты «рассматривали коммунизм как варварство и зло, но были убеждены, что американизация ведет к деградации их страны. Как ни странно… они выступали за перемены, которые, помимо прочего, должны были повысить эффективность войны против коммунистов. Они считали, что все поддерживаемые американцами генералы, правившие их страной, были безнадежно коррумпированы и некомпетентны… Сами они были убежденными вьетнамскими националистами, которые гордились своей историей и культурой. Они не доверяли иностранцам и опасались любого иностранного влияния». Конечно, сегодня мы можем сказать, что буддисты были наивны, но не больше, чем генералы, правившие в Сайгоне.
Изображение

Офицер ВСРВ лейтенант Нам рассказал о том, как со своим взводом участвовал в разгоне одной уличной демонстрации: «Впереди шел монах в желтой одежде с маленьким буддистским флажком в руке. Он вскидывал руки вверх в виде буквы V, как боксер, который выходит на ринг и приветствует зал. Большинство молодых мужчин-демонстрантов оделись в просторные рубахи навыпуск, узкие брюки и японские сандалии. Среди них было несколько девушек, которые прижимали к себе школьные сумки, словно собрались на учебу. Удивительно, но самыми активными и оживленными оказались две пожилые женщины в черных штанах и цветастых блузках. Они несли посохи, выкрикивали лозунги и ругательства, подбегали к фонтанам и долго пили воду, потом бегом возвращались назад и продолжали кричать».

Поначалу Нам и его солдаты просто наблюдали за происходящим, в то время как подразделения полиции по противодействию уличным беспорядкам начали обстреливать демонстрантов зарядами со слезоточивым газом, пока те не разбежались. Под палящим солнцем осталась опустевшая улица, усеянная деревянными сабо, школьными сумками, шляпами-кули и сандалиями. Пока солдаты сооружали поперек улицы баррикаду из колючей проволоки, демонстранты вернулись.

«Ко мне подскочил парень с озлобленным лицом, как крысиная морда, — продолжал лейтенант Нам, — и крикнул „Ты, ублюдок! Сколько тебе платят американцы? Когда ты сдохнешь, в аду не хватит жара, чтобы покарать тебя за твои преступления!..“ Из толпы вылетел камень и попал в грудь капралу Лонгу. Тот вскрикнул от боли, а потом ударил прикладом винтовки в лицо парню, который кривлялся перед ним. Моя сдерживаемая ярость выплеснулась наружу; я бросил в толпу гранату со слезоточивым газом и начал бить винтовочным прикладом направо и налево, вызывая вокруг себя крики боли. Я слышал, как под моими ударами ломаются кости. Мой взвод вклинился в толпу в диком приступе ненависти и гнева».

Когда толпа демонстрантов отхлынула и его люди с облегчением стащили с себя противогазы, Нам вдруг осознал всю мерзость произошедшего: вместо выполнения благородного воинского долга их вынудили ввязаться в отвратительную уличную схватку с безоружными людьми. Не только Нам, но и весь южновьетнамский народ чувствовал себя подобным образом, оказавшись в ловушке между враждующими, но одинаково враждебными им силами. Так, один американский советник спросил у главы провинции: «Если бы вам было 20 лет, у вас не было бы семьи и хорошей работы от сайгонского правительства, на чьей стороне бы вы были?» Чиновник промолчал, не оставив у американца сомнений в своем ответе.

На совещании в Белом доме 9 сентября Макс Тейлор сказал президенту: «В конце концов нам придется идти на Север, потому что мы не можем позволить себе проиграть эту войну». На что Джонсон ответил, что, прежде чем предпринимать любые значимые шаги, в Сайгоне должно появиться стабильное правительство, — что означало дальнейшую отсрочку стратегических решений вопреки настрою Объединенного комитета начальников штабов. Комендант Корпуса морской пехоты генерал Грин назвал «крайне рискованной игрой» отказ президента от существенного расширения вмешательства перед выборами. Сам он призывал администрацию оказать Кханю полную поддержку, ввести в стране военное положение, жестко подавить беспорядки и демонстрации, поручить ВСРВ перерезать тропу Хо Ши Мина в Лаосе и Камбодже при поддержке американской авиации и вторгнуться в Северный Вьетнам «чтобы принудить Ханой прекратить поддержку Вьетконга или обеспечить позицию для переговоров и вывода войск США».

В сентябре КОВПВ опубликовало статистику, согласно которой за предыдущие три года было убито 66 000 вьетконговцев — цифра, в которую мало кто поверил. Но даже при этом командование было вынуждено признать, что к тому времени по меньшей мере половина населения Южного Вьетнама платила дань коммунистам.

Шеф USIA Эв Бумгарднер предупредил Фрэнка Скоттона, что, на его взгляд, краткое правление Нгуена Кханя подходит к концу: «Американцы вьются вокруг него, как мухи. Его звезда почти закатилась». Он посоветовал Скоттону наладить контакты с командующим 5-й дивизией генералом Нгуен Ван Тхиеу, который был «перспективной фигурой». Скоттон удивился: он считал, что Тхиеу «не имеет особого веса». Бумгарднер рассмеялся: «Возможно, именно это и позволит ему всплыть наверх. Никто не видит в нем угрозы, а когда увидят, станет слишком поздно». Его прогноз оправдался: когда несколько месяцев спустя военные в очередной раз перетасовали свою колоду, именно Тхиеу вместе с 34-летним вице-маршалом авиации Нгуен Као Ки вышли на сцену как ключевые игроки так называемого Совета армер. 20 октября Кхань передал власть гражданскому правительству во главе с Чан Ван Хыонгом, но никто не рассчитывал, что новый режим продержится сколь-нибудь долго, — так оно и случилось.

Тем временем Вьетконг беспощадно атаковал все, что имело хоть какое-то отношение к правительству и американцам. По сравнению с последующими годами потери ВСРВ были относительно невелики: менее 6000 убитых в 1963 г. и ненамного больше в следующем. Однако вашингтонские ястребы были потрясены дерзким нападением 31 октября на стоянку бомбардировщиков B-57 на аэродроме в Бьенхоа, в ходе которого были убиты 4 американца, и удручены отказом администрации нанести еще один воздушный удар возмездия по Северу. 1 ноября Эрл Уилер официально сообщил Макнамаре точку зрения Комитета начальников штабов: США следовало либо предпринять крупное военное вмешательство, либо уйти.

На следующий день министр обороны охарактеризовал ситуацию как «чертовски серьезную… и критическую». Однако он считал, что рекомендованные Комитетом начальников штабов воздушные удары по Северу «не приведут к серьезным изменениям в его отношении к Вьетконгу в Южном Вьетнаме». Он подтвердил свою обеспокоенность возможным вмешательством Китая и сказал, что президент готов действовать, но «хочет быть, черт возьми, полностью уверен в том, что он действует правильно».

Большинство американцев, которые на следующий день отдали свой голос на выборах за Линдона Джонсона, а не за Барри Голдуотера, считали, что голосуют против эскалации войны во Вьетнаме: кандидат от Демократической партии срывал бурю оваций, обещая собравшимся на митингах избирателям, что «не будет отправлять американских парней на войну, в которой должны сражаться азиатские парни».

3 ноября выборы были официально признаны состоявшимися. Джонсон одержал безоговорочную победу с рекордным в истории США перевесом голосов. Этот колоссальный мандат доверия, данный ему американским народом, открывал перед ним лучшую — и, вероятно, последнюю — возможность положить конец провальной вьетнамской кампании. Но ни администрация США, ни тем более военная верхушка не рассматривали внутриполитический успех в таком свете: на протяжении многих недель они жили в ожидании того, что победа на выборах откроет путь для дальнейшей эскалации. Роберт Макнамара, Макджордж Банди и остальные были готовы отказаться от ввода войск только при условии полной капитуляции Северного Вьетнама. Они были убеждены, что, пока враг оставался непреклонным, против него следует применять соответствующую военную силу.

Резкий рост президентского рейтинга, по опросу The Harris Poll, после августовского воздушного удара только укрепил решимость Джонсона помочь народу Южного Вьетнама вопреки его воле. Американцы положительно отреагировали на проявление силы, целеустремленности и решительности. Не может не поражать то мастерство, с которым президент управлял конгрессом. Хотя ключевые члены сенатского комитета по внешней политике, такие как Уильям Фулбрайт, Майк Мэнсфилд и Ричард Рассел, в частном порядке скептически выказывались о политике администрации во Вьетнаме, Джонсон убедил их держать свои сомнения при себе, пока важнейшие решения не станут историей.

Пожалуй, в этом и заключался самый странный факт этой войны: американский народ и его законодатели почти без возражений согласились с крупномасштабным военным вмешательством в далекой стране, в то время как весь остальной мир, включая Великобританию, Францию, Японию и Канаду — почти все развитые демократические страны, кроме Австралии, считал политику США во Вьетнаме неприемлемой и безрассудной.

Самым красноречивым противником эскалации в 1964–1965 гг. стал заместитель госсекретаря Раска Джордж Болл. Свою точку зрения он детально изложил в 67-страничной служебной записке от 5 октября 1964 г., которая попала на стол президенту только пять месяцев спустя. К этому приложил руку Макнамара, который первым прочитал записку и, по словам Болла, воспринял ее «как ядовитую змею… почти как измену». Заместитель госсекретаря утверждал, что уход из Вьетнама не ослабит, а, напротив, укрепит авторитет США, поскольку все их союзники решительно выступают против войны. Вместо того чтобы постоянно обсуждать военные варианты, Болл призывал перенаправить энергию на поиск политического выхода.

«В то время как то, что с большой натяжкой можно назвать сайгонским правительством, разваливается на наших глазах», писал он, абсурдно рассматривать «бомбардировку Севера как действенную форму политической терапии». Он ссылался на военную игру Sigma II, проведенную Пентагоном в 1962 г., которая однозначно показала крайне малую вероятность капитуляции Ханоя даже под воздействием массированных воздушных ударов. Планы бомбардировки Севера, заявил он, не более чем «болеутоляющее упражнение, спасающее моих коллег от необходимости принять трудное решение об уходе».

После этой записки Болл получил статус «лицензированного оппозиционера», мнение которого уважительно выслушивал сам президент, впрочем ничего не меняя в своей политике.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Ястребы взяли верх

Новое сообщение Буль Баш » 25 май 2024, 19:45

Почему было так мало споров?
Изображение

Рядовые американцы никогда не придавали большого значения тому, что думают об их делах иностранцы или даже интеллектуалы с Восточного побережья. В 1964–1965 гг. широкая американская общественность все еще была довольно консервативна, что проявлялось в ее готовности доверять национальному руководству, верить тому, что говорили президенты, даже несмотря на партийные разногласия. Парадоксально, но именно патриотизм не дал разгореться широким дебатам в то время, когда американские парни уже погибали на другом конце света.
Газеты The New York Times и The Washington Post заняли критическую позицию в отношении войны во Вьетнаме, но либеральная пресса не задавала настроений в стране. Главная же причина подобной пассивности американцев, конечно же, крылась в том, что у них дома, на их континенте, не велись бои, не рвались снаряды и бомбы.

Вьетнамцы, которые ежедневно платили войне кровавую дань, относились к ней совершенно иначе. Ничто так не способствует антивоенным настроениям, как зрелище разрушений и смерти на улицах своих городов, на просторах родной страны. Администрация Джонсона принимала решения, будучи уверенной в том, что, каковы бы ни были последствия для Юго-Восточной Азии, это никак не затронет континентальные Соединенные Штаты. В 1964–1965 гг. самые высокие ставки на внешнеполитической арене требовали относительно небольших сумм денег, а эго президента и его окружения были так плотно обернуты в американский флаг, что их личные амбиции, казалось, были неотделимы от глобального авторитета нации. Если бы партизанские гранаты взрывались не только на улицах Сайгона, но и на вашингтонских авеню, а крестьянские слезы лились не только на рисовых полях в дельте Меконга, но и на табачных плантациях в Северной Каролине, американская общественность протестовала бы куда энергичнее, чем вьетнамские буддисты. И после триумфа на президентских выборах Джонсон принял бы совершенно другие решения.

Между тем президент сознательно лишил себя выбора, решив, что единственным приемлемым исходом для США в Южном Вьетнаме может быть только полная военная победа.

21 ноября Уильям Банди представил президенту служебную записку, в которой предлагалось несколько альтернативных уровней эскалации. Спустя десять дней Джонсон санкционировал операцию «Бочка» — секретную бомбардировку тропы Хо Ши Мина на территории нейтрального Лаоса. Операция была признана политически безопасной, поскольку проходила вдали от любопытных глаз, и действительно, информация о ней просочилась в прессу только к Рождеству.

Президент прямо спросил у Макса Тейлора, что он думает по поводу ввода войск, и с разочарованием услышал негативный ответ: генерал по-прежнему был против развертывания наземных сил.

К 1 декабря 1964 г., когда остальной мир еще строил предположения о дальнейшей судьбе Вьетнама, в Вашингтоне уже было все решено, дебаты вращались только вокруг того, следовало ли начать массированные воздушные удары по Северу, отправить наземные войска или же сделать и то и другое. Президент был убежден, что борьба до победного конца, невзирая на любые издержки, была единственным достойным курсом, который мог избрать «Человек года» по версии журнала Time. Дэвид Халберстам описывал Джонсона как «выходца из народа с безграничными и безудержными амбициями, политика, подобных которому мы больше не увидим в этой стране… человека ошеломительной природной силы, энергии и интеллекта, при этом страдающего не менее поразительным отсутствием уверенности в себе».

За две недели в декабре 1964 г. Вьетконг провел серию сокрушительных рейдов недалеко от Сайгона и почти тысячу более мелких терактов. На совещании начальников штабов в Вашингтоне, куда был приглашен Уэстморленд, один возмущенный генерал спросил: «Почему у партизан такая высокая дисциплина и организация, а южновьетнамская армия похожа на распущенный сброд?»

Глава КОВПВ ответил, что у НФОЮВ очень сильное руководство. На вопрос, как положить конец бесконечным «собачьим боям» генералов за власть в Сайгоне, Уэстморленд сказал, что «вьетнамские [военные и политики], по крайней мере в Сайгоне, все больше рассчитывают на то, что войну с коммунистами возьмут на себя американцы, а они могут сосредоточиться на жонглировании политической властью».

После совещания заместитель начальника штаба армии презрительно заметил: «Если подвести итог всему, что сказал нам Уэсти, то, во-первых, КОВПВ отлично делает свою работу; во-вторых, его прогнозы не оптимистичны, но и не пессимистичны; в-третьих, он не может рекомендовать ничего конкретного; а в-четвертых, он пытается лезть в политику, но делает это вовсе не так умно, как он думает».

В начале декабря президент поручил Госдепу начать поиск союзников для войны во Вьетнаме, готовых на более серьезное участие, нежели помощь на уровне «капеллана и медсестры». Уильям Банди встретился с послами Австралии и Новой Зеландии, но последний прямо высказал все опасения своего правительства.

7 декабря на встрече с новым лейбористским премьер-министром Великобритании Гарольдом Вильсоном Джонсон попытался заручиться его поддержкой, убедив направить «нескольких солдат в британской униформе… [чье присутствие] будет иметь большой психологический эффект и политическое значение». Это был стандартный лейтмотив в англо-американских отношениях: со своими вооруженными силами США были способны предпринять любые военные усилия без помощи солдат под британским флагом, но Лондон мог обеспечить ценное политическое прикрытие. Макнамара как-то сказал, что готов заплатить $1 млрд за британскую бригаду, — и он вряд ли шутил. Но Вильсон отклонил просьбу Джонсона, сославшись на то, что у армии Ее Величества и без того немало хлопот в Азии: сначала им нужно отразить агрессию Индонезии против Борнео и Малайзии. Американцы не стали сообщать Вильсону о своих планах эскалации, поскольку было ясно, что его правительство не захочет в этом участвовать.

В интервью британскому журналисту Дин Раск с плохо скрываемой обидой заявил: «Когда русские вторгнутся в Сассекс, не ждите, что мы придем вам на помощь».

20 декабря на фоне продолжающихся буддистских демонстраций в Сайгоне произошел очередной переворот, на этот раз осуществленный Советом вооруженных сил во главе с Кханем, Тхиеу и Ки. Разозленный Макс Тейлор вызвал генералов в посольство и отчитал их, за то что своим безрассудным политиканством они серьезно подрывают военные усилия. Первым делом Тейлор спросил: «Вы все понимаете по-английски?» — и, получив утвердительный ответ, отчеканил: «Вы устроили настоящий бедлам! Не ждите, что мы будем помогать вам вечно, если вы будете продолжать в том же духе». Вьетнамские генералы были возмущены его оскорбительным тоном. Позже Ки написал: «Мы, члены Совета, знали, что армия была единственным институтом, способным возглавить страну. Нашей задачей было сделать это перед лицом растущего давления со стороны США и затем передать страну гражданскому правительству».

После череды госпереворотов слухи о том, что все это дело рук ЦРУ, — некоторые из которых, впрочем, были недалеки от истины, — стали одной из главных тем разговоров в Сайгоне. Так, один вьетнамский офицер позже писал: «Это было худшее время за все годы моей службы в ВСРВ — события конца 1964 года погрузили меня в глубокое отчаяние».

Военные марши, звучавшие по радио во время переворотов, стали предметом шуток. Как-то один солдат попросился в увольнительную, чтобы съездить домой. Командир взвода спросил у него, как он узнает, не нужно ли ему срочно явиться в часть, на что солдат весело ответил: «Нет проблем, лейтенант!» — как только он услышит по радио «переворотную музыку», он тут же вернется обратно.

Даже в глазах убежденных антикоммунистов Сайгон превратился в средоточие всей моральной мерзости и цинизма южновьетнамского общества. Офицер воздушно-десантных войск писал, что одного месяца в столице «было достаточно, чтобы душа человека была растоптана… зрелищем того, как нас предали двуличные тылы, живущие за счет крови и слез наших солдат… Я мечтаю о мощном потопе, способном смыть… всю ту грязь, которой столица запятнала трагедию нашей родины».

Кульминацией скоординированных атак Вьетконга на протяжении всего декабря стал взрыв в сайгонском отеле Brinks, в результате которого двое американцев погибли и 58 получили ранения. Теракт произошел в рождественской сочельник как раз в тот момент, когда посол Тейлор вместе с актером Бобом Хоупом подъезжал к другому отелю в нескольких кварталах от Brinks. Хоуп прилетел во Вьетнам, чтобы провести здесь свое ежегодное Рождественское шоу. «Так жарко меня еще нигде не встречали», — неудачно пошутил Хоуп, но американским военным было не до шуток.

Тейлор потребовал немедленно нанести ответный воздушный удар по Северу; его поддержал Макджордж Банди. На этот раз президент сказал нет, но через несколько дней американцам пришлось испытать новый шок. 28 декабря два полка НФОЮВ захватили стратегически важную деревню к юго-востоку от Сайгона, где проживало около тысячи северовьетнамских католиков. Вьетконговцы дали жесткий отпор нескольким ротам ВСРВ, отправленным туда южновьетнамским командованием, и сбили четыре американских вертолета. 31 декабря они устроили засаду на батальон морской пехоты, уничтожив 60 % личного состава и убив большинство офицеров. В течение нескольких дней южновьетнамская армия потеряла 300 человек.

В начале нового 1965 г. Линдон Джонсон все еще колебался по поводу того, что делать дальше. Политический хаос в Сайгоне стал нормой. Во Вьетнаме находилось около 26 000 американцев, большинство — военные советники. Увеличивать контингент советников не имело смысла; если уж и отправлять туда подкрепление, то, считал Джонсон, это должен был быть спецназ, рейнджеры и т. п.

Ястребы ясно понимали то, что ускользало от некоторых голубей: любой курс на политическое урегулирование, будь то нейтральный статус Вьетнама, новая Женевская конференция, двусторонние переговоры с Ханоем, в конечном итоге приведет к неизбежному исходу — воссоединению Вьетнама под коммунистическим флагом. На Юге не было ни политической, ни военной воли — финансы были не так важны, — чтобы долго сопротивляться железным людям, которые правили Севером. А поскольку такой исход был категорически неприемлем для американского руководства и лично для президента, оставался один вариант — полномасштабная война США во Вьетнаме.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

По тропе Хо Ши Мина

Новое сообщение Буль Баш » 01 июн 2024, 19:08

Коммунистическое руководство Северного Вьетнама вступило в 1965 г. в состоянии деятельного возбуждения. Победа, казалось, была близка как никогда. Ле Зуан написал главе ЦУЮВ Нгуен Чи Тханю: «Настал момент использовать возможность». Ханойское политбюро также делало ставку на народные восстания на Юге.

Полковник ВНА Нгуен Ан с ликованием писал о «волне массовых выступлений, охватившей сельские равнины и нагорья». В 1954 г. Ан командовал полком Вьетминя, который захватил высоту «Элиан-2» в Дьенбьенфу. Десять лет спустя этот убеленный сединами ветеран принял командование 325-й дивизией — первым регулярным формированием ВНА, которому предстояло отправиться воевать на Юг. Полковник страдал от кровоточащего геморроя, унизительной и мучительной болезни, поражающей многих солдат. «Дайте мне неделю, чтобы вылечиться от этой напасти», — попросил он в Драконьем дворе в конце сентября, когда ему объявили о приказе ЦК партии. Но он получил гораздо больше времени: передислокация была отложена до ноября «по причинам, связанным с нашей борьбой на дипломатическом фронте».

Ану сообщили, что по пути его люди будут обеспечены рисом — на путевых станциях вдоль тропы Хо Ши Мина имеется достаточно запасов. «Правда, рис хранится там довольно долго, в нем завелись черви, но он вполне пригоден для еды», — бодро добавил офицер службы снабжения. Следующие два месяца полковник провел в дивизионной штаб-квартире — бамбуковой хижине с тростниковой крышей — в Донгхое, пытаясь наскрести необходимое снаряжение для своих людей. Каждый солдат получил рюкзак, гамак, два комплекта униформы цвета хаки и немного южновьетнамской валюты. К сожалению, Ан не сумел достать свитеров, и в условиях холодных ночей «нехватка [теплой] одежды отрицательно сказалась на здоровье и боевом духе войск в ходе длительного марша». Проще говоря, солдаты Ана дрожали от холода и едва не умирали от голода, маршируя по тропе Хо Ши Мина в район боевых действий.

В начале ноября Ан во главе передового отряда в сто человек выдвинулся на Юг. Рис на путевых станциях был гнилым и вонял, «но оказался не таким противным на вкус». Сама тропа была настоящей полосой препятствий — переход по ней требовал героических усилий. Только через несколько лет некоторые участки тропы были расширены настолько, что по ним стали ездить грузовики. Через несколько дней пути Ан и его люди вброд перешли широкую реку и вдоль берега дошли до подножья «Тысячи и одной горы» — первого высокого хребта, который они пересекли с востока на запад. На тропе были вырезаны ступени и установлены опоры, но, по словам Ана, «веревки и ветви деревьев, за которые можно было ухватиться, были скользкими от множества предыдущих рук… Я чувствовал вес каждой мухи, которая садилась на мой рюкзак». Местами тропа была настолько узкой, что приходилось карабкаться цепочкой. Когда позже Бао Нинь, сын преподавателя училища, проходил свое «испытание тропой», он завидовал выносливости своих крестьянских товарищей, которым переход давался заметно легче, чем ему, и был благодарен им за то, что время от времени они забирали у него часть груза из рюкзака.

По мере того как Ан и его отряд продвигались вперед, их рацион становился все скуднее. В начале похода каждый получал по два котелка вареного риса в день, но вскоре норма уменьшилась до одного котелка гнилого риса, смешанного с вонючей заплесневелой маниокой и приправленного символической щепоткой соли. Солдаты мечтали о мясе, вареном шпинате, рыбном соусе и лимонаде. Повара в отчаянии качали головами, пытаясь промыть старый рис под струей воды, который на их глазах превращался в порошок и утекал сквозь сито, оставляя только червей. В конце концов людям Ана пришлось есть жидкую баланду, в которую для густоты добавляли дикие растения и корни, собранные в джунглях. Ан был возмущен, что Ханой вынуждает солдат терпеть такие лишения еще до того, как они вступили в схватку с врагом: «Глядя на бледные, изможденные лица моих офицеров и солдат, я испытывал такую горечь, что сел и написал письмо… чтобы верховное командование извлекло уроки из нашего опыта». В конце концов они добрались до путевой станции недалеко от южновьетнамского Центрального нагорья, которой командовал знакомый Ану полковник — они вместе учились на курсах русского языка. Гостеприимный хозяин приготовил на ужин рыбу, вареную в кислом бульоне, от которой Ан пришел в восторг: «С тех пор я посещал много банкетов, но этот был самым роскошным!»
Изображение
Тропа Хо Ши Мина

Только в декабре Ан со своим передовым отрядом добрались до провинции Контум. Они разместились в местной штаб-квартире НФОЮВ, где им предстояло дождаться прибытия основной части дивизии. Там они смогли отдохнуть и отъесться: им выдавали по три котелка риса в день, которые солдаты дополняли собранными в джунглях побегами бамбука и картофелем, и даже рыбой, пойманной тут же в реке. Вскоре из Ханоя поступили приказы: два полка 325-й дивизии должны были двигаться дальше на юг; третий полк должен был остаться на Центральном нагорье, как и Ан, который назначался заместителем командующего фронтом.

После нескольких локальных стычек, которые Ан провел специально для того, чтобы «обстрелять» своих людей, командование фронтом запланировало первую крупную операцию против окружного центра. План был построен на привычной тактике вьетконговцев: окружить поселение и подвергнуть его обстрелу, после чего устроить засаду на подкрепление ВСРВ, которое должно было прибыть на помощь из Танканя. После нескольких часов ожесточенного ночного сражения со стороны Танканя не наблюдалось никакого движения, поэтому Ан приказал своей саперной роте идти в атаку. «По полевому телефону мне ответил один из их офицеров. Он сильно нервничал: „Командир роты Лыонг, его заместитель Мо и почти все остальные офицеры 9-й роты убиты!“ — „Заткнись и атакуй!“ — приказал ему я». Было важно, чтобы саперы пошли в атаку, для ослабления давления на другие роты, находившиеся под шквальным артиллерийским огнем. К рассвету его люди одержали победу — это была первая окружная штаб-квартира ВСРВ, захваченная Вьетконгом.

Следующие три дня и три ночи солдаты Ана, страдая от голода и нетерпения, сидели в засаде. В конце концов южновьетнамское командование удосужилось отправить отряд, который попал в подготовленную ханойским полковником ловушку и с тяжелыми потерями отступил. После этого 325-я дивизия без единого выстрела захватила несколько стратегических поселений и ненадолго заняла Дакто.

В честь этой победы Ан устроил пир, главным блюдом на котором был жареный тигр — зверь выскочил из чащи на двух молодых солдат, которые, хотя и были напуганы до смерти, не упустили добычу. «Его мясо было восхитительным», — написал полковник, из мемуаров которого становится понятно, что вопрос питания занимал важное место в военной службе коммунистов.

Когда Сайгон начал реагировать на присутствие ВНА, они ушли обратно в джунгли. Их главными трофеями в этих первых сражениях стали две 105-мм гаубицы, которые они разобрали и переправили через границу в Камбоджу.

В первые недели 1965 г. Вьетконг активизировал военные усилия на всей территории Южного Вьетнама. Какое-то время Ле Зуан возлагал надежды на политический переворот во главе со «спящим» коммунистическим агентом, полковником ВСРВ Фам Нгок Тхао. Когда один из северовьетнамских высокопоставленных партийцев прибыл в штаб-квартиру ЦУЮВ, взбудораженные местные коммунисты сказали ему, что Ханою следует поторопиться, потому что сайгонский режим находится на грани краха и «если не взяться быстро за дело, можно опоздать». Ханой принялся печатать свои деньги и отправлять их на Юг в коробках с надписью «Груз 65».

Вопреки надеждам Ханоя, переворот Фам Нгок Тхао провалился; полковник был вынужден бежать и вскоре был убит при загадочных обстоятельствах.

Но рост насилия в стране продолжался. Так, на Центральном нагорье вьетконговцы схватили двух работников службы по борьбе с малярией, занимавшихся распылением ДДТ, и предали их «народному суду». Они были осуждены за «шпионаж в пользу американцев и марионеточного правительства» и казнены с помощью мачете. Двое медработников, мужчина и женщина, делавшие населению прививки от холеры, также были схвачены и признаны виновными «в деятельности в интересах американских империалистов и в качестве инструмента пропаганды». Женщину, которая была беременной, оставили в живых, а ее коллегу зарубили до смерти на ее глазах. Нередко жертвами становились семьи солдат ВСРВ и ополченцев. Однажды вьетконговцы похитили жену и ребенка одного особенно энергичного сержанта Региональных сил. Когда тот отказался перейти на их сторону, вьетконговцы перерезали ребенку горло.

В этой беспощадной войне пытки и убийства без суда и следствия были обычным делом. Как заметил офицер ВСРВ, «это было сложно понять даже вьетнамцам, не говоря уже об иностранцах». Крестьянская девушка Фунг Тхи Лели подверглась изнасилованиям, побоям и унижениям как вьетконговцами, так и солдатами ВСРВ, после чего была изгнана из деревни с ребенком на руках и зарабатывала на жизнь гроши, продавая дешевые товары и себя американцам. Много лет спустя она написала, обращаясь к иностранным читателям: «Вы не знаете, как трудно было выжить».

Традиционная семейная дисциплина трещала по швам. Одна девушка, у которой умерла мать, а отец тяжело болел, вступила в ряды НФОЮВ. Партийная работа «была очень опасной для моей жизни и невинности» и вынуждала ее пренебрегать дочерними обязанностями. Однажды вечером ее отец взмолился: «Ты моя дочь. Ты почти не появляешься дома и не работаешь по хозяйству. Наше поле заброшено, всюду растут сорняки. Где мы возьмем еду? Многие люди работают на революцию без оплаты, но у меня никого нет, кроме тебя… Сжалься немного надо мной и готовь мне еду… Тебя может убить бомба или снаряд, и тогда мне придется хоронить тебя. Но по закону наших предков дети должны хоронить своих родителей».

С нарастанием военной активности НФОЮВ обнаружил, что обещанное перераспределение земель становится все менее действенным пропагандистским оружием: крестьяне были куда больше озабочены ежедневной борьбой за выживание. По словам Дэвида Эллиотта, на большей части сельской местности Южного Вьетнама 95 % времени не было видно ни правительственных войск, ни партизан: «Проблема была в этих 5 %». Трудно описать всю изнуряющую тяжесть и безотрадность крестьянской жизни, которая теперь и вовсе стала невыносимой, что во многом объясняло, почему многие молодые люди предпочитали уйти в партизаны или перебирались в города. Когда подруга Фунг Тхи Лели приехала в деревню из столицы, где она работала в баре, Лели, слушая ее рассказы о модных фасонах одежды, женских прическах с высокими пучками и туалетах со сливными бачками, мечтательно сказала: «Сайгон… это похоже на рай». 16-летняя крестьянская девушка из Митхо переехала в столицу к своему брату, полицейскому, и пришла в восторг от того, что могла заработать 25 000 пиастров в месяц, работая посудомойкой. Конечно, ей приходилось трудиться с утра до 9 часов вечера, но, по ее словам, ей «нравилась такая жизнь». В городе никто не ходил босиком, у всех были туфли и сандалии. Успешная проститутка зарабатывала гораздо больше, чем посудомойка, и немало девушек выбирали это занятие, даже если потом становились изгоями в родных деревнях.

В 1964 г. RAND Corporation начала один из самых важных своих проектов — исследование под названием «Мотивация и мораль Вьетконга». Армия США не очень этим заинтересовалась и направила всего одного представителя — лейтенанта Дэвида Моррелла, который стал страстным приверженцем проекта. Позже он сказал: «Мы исследовали удивительный феномен: почему они [коммунисты] продолжали сражаться с таким невероятным упорством?.. Почему они отказывались от тех материальных благ, которые мы пытались им дать… и предпочитали скрываться в камышовых болотах, жить в туннелях в Кути?»

Моррелл был удивлен тем, что американцы проводят такое важное исследование, не информируя об этом и не консультируясь с южновьетнамским Генштабом. После того как нанятые RAND вьетнамские интервьюеры опросили достаточно большую выборку местного населения, в декабре 1964 г. выездная группа представила свои первоначальные выводы Уэстморленду. Аналитики предупредили генерала, что вьетконговцы — гораздо более идейный и преданный своей борьбе противник, чем считало американское командование. «Верят ли они в Бога?» — спросил глава КОВПВ. Аналитики не смогли ответить на этот вопрос. Однако на брифинге они подчеркнули, что вьетконговцы стойко держатся даже под пытками, чем поставили в неловкое положение присутствовавшего на нем посла Тейлора.

Военные не были впечатлены отчетом RAND, из которого следовало, что противник находился в значительно лучшем стратегическом положении, чем правительство Южного Вьетнама. Американцы по-прежнему были озадачены «тупостью» вьетнамских крестьян, не желавших понять, что партнерские отношения с США отвечают их собственным материальным интересам. В январе 1965 г. отчет «Мотивации и мораль Вьетконга» был представлен в Вашингтоне. Аналитик RAND Гарри Роуэн сказал заместителю министра обороны Джону Макнотону: «Я думаю, мы поставили не на тех — эта сторона проиграет войну».

Советник Макнотона Даниэль Эллсберг был впечатлен нарисованным RAND портретом врага, который к тому времени контролировал половину сельской местности Южного Вьетнама и четверть его населения: «Это оказались самоотверженные, сплоченные, убежденные в правоте своего дела бойцы, которые являлись настоящими патриотами на фоне коррумпированной южновьетнамской власти и разлагающейся армии». Макнотон пришел к сходному выводу: «Они похожи на монахов». Тем не менее он не счел нужным сообщать об этом разговоре своему боссу, министру обороны, поскольку знал, что все дебаты уже завершены и решения приняты: США должны одержать военную победу во Вьетнаме.

Член руководства НФОЮВ Чыонг Ньы Танг выразил недоумение, которое испытывал он и его соратники по поводу американской политики в Южном Вьетнаме: «Полнейшая безответственность и некомпетентность [сайгонских] генералов породили апатию и отвращение среди вьетнамцев на всех уровнях. Южный Вьетнам стал обществом без политического лидерства и без пути, а без этих жизненно важных элементов, которые американцы никак не могли привнести извне, невозможно было упорядочить хаос. В отсутствие правительства, могущего претендовать хотя бы на малейшую легитимность и дееспособность, как могли Соединенные Штаты поставить на карту свою армию и свой авторитет в мире?»
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Первая высадка

Новое сообщение Буль Баш » 08 июн 2024, 19:12

В январе 1965 г. генерал-майор Уильям Депью писал домой своему сыну из штаб-квартиры КОВПВ: «Ты спрашиваешь меня, кто стоит у власти в Сайгоне? Дело в том, что власти как таковой здесь нет, и это объясняет бо́льшую часть проблем, с которыми мы сталкиваемся».

Посол Тейлор в своем январском докладе в Вашингтон оценил ситуацию столь же пессимистично и рекомендовал начать бомбардировку Севера, хотя и по-прежнему выступал против ввода наземных войск. 21 января президент собрал в Белом доме ключевых членов конгресса, чтобы выслушать доклад министра обороны о ситуации во Вьетнаме. То, что они услышали, было смесью эйфорического оптимизма с полным отсутствием реализма. Макнамара заявил, что тайные операции против Северного Вьетнама дают искомые результаты, как и бомбардировки тропы Хо Ши Мина на территории Лаоса. Эффективность операций южновьетнамской армии растет. Сообщив, что американские потери на настоящий момент составляют всего 254 человека, Макнамара, однако, не уточнил, что половина из них погибла в прошлом году. Президент сказал конгрессменам, что не видит необходимости в введении войск, но предпочел умолчать, что для себя он уже принял решение возобновить бомбардировки на Севере. В очередной раз разыграв патриотическую карту, он призвал обе партии оказать поддержку: «Когда речь идет о Вьетнаме, нет ни демократов, ни республиканцев».

Менее чем через неделю, 27 января, после очередной волны буддистских демонстраций в Сайгоне и разграбления Американской библиотеки в Хюэ, Совет вооруженных сил распустил правительство Чан Ван Хыонга и восстановил у власти Нгуен Кханя. Тейлор телеграфировал в Вашингтон, что генералы, по всей видимости, вступили в союз с буддистами, которые были «доминирующей и самой влиятельной силой [в стране]… Наиболее опасная перспектива заключается в том… что победа буддистов может стать важным шагом на пути к формированию правительства, которое в конечном итоге начнет переговоры с Ханоем и Национальным фронтом освобождения».

Другими словами, южновьетнамцы искали способы избежать войны, которую американцы были решительно настроены продолжать.

В тот же день Макджордж Банди представил президенту служебную записку, которая гласила, что «вследствие сдерживания США своей огромной мощи они [коммунисты] не ощущают в полной мере твердой и активной политики США. Oни считают, что мы опасаемся идти на более серьезные риски». Роберт Макнамара подписался под служебной запиской Банди, что свидетельствовало о том, что министр обороны присоединился к лагерю сторонников эскалации. Эти двое влиятельных людей явно устали от полумер, как и сам президент. «Мы будем действовать сильно, — пообещал он. — Кхань — наш человек». Он поручил своему советнику по национальной безопасности отправиться в Сайгон, чтобы выработать рекомендации по дальнейшим действиям. Учитывая репутацию Банди как главного ястреба, несложно было предугадать, каков будет характер этих рекомендаций.

Сайгон встретил Банди лихорадочной атмосферой уличных демонстраций и слухов, большинство которых касалось готовящегося националистического переворота с изгнанием американцев. Генерал Кхань поначалу отказался встречаться с президентским эмиссаром, очевидно, из боязни вызвать недовольство буддистов. Такой жест пренебрежения вызвал приступ гнева у Джонсона, который всего несколько дней назад назвал южновьетнамского лидера «нашим человеком». Американцы принялись в спешном порядке искать замену Кханю, чтобы устроить очередной переворот, тем самым окончательно превратив ситуацию в Сайгоне в фарс.

Визит в Ханой советского премьер-министра Алексея Косыгина обострил тревоги американцев. Вашингтон никак не мог предположить, что за закрытыми дверями этот высокопоставленный гость настоятельно призывал Ле Зуана отказаться от эскалации. Москва считала своим долгом обеспечить ДРВ современными системами противовоздушной обороны, чтобы поддержать свой статус лидера мирового социалистического лагеря. Но, как и китайцы, русские не имели никакого желания посылать наземные войска, поэтому всеми силами пытались предотвратить дальнейшее обострение ситуации.

Белый дом, Госдепартамент и ЦРУ так и не смогли понять, что, несмотря на воинственную антиимпериалистическую риторику Москвы и Пекина, Северный Вьетнам вовсе не был «управляемой ракетой» в их руках.

Между тем визит Банди в Южный Вьетнам ознаменовался фейерверком дерзких атак, почти наверняка устроенных Вьетконгом без санкции и поддержки Ханоя.

В ночь на 7 февраля вьетконговцы напали на американскую вертолетную базу «Кэмп-Хеллоуэй» в Плейку на Центральном нагорье. Действуя силами всего одной саперной роты, нападавшие убили 8 американцев и ранили 108, уничтожили 5 вертолетов и повредили еще десяток машин. Три дня спустя последовало еще одно разрушительное нападение. Банди воспринял вьетконговские атаки в Плейку как личное оскорбление. Он телеграфировал в Белый дом о необходимости безотлагательного возмездия: «Лучший доступный способ увеличить наши шансы на успех — это разработка и реализация стратегии последовательных ответных ударов по Северному Вьетнаму».

В Вашингтоне Совет национальной безопасности одобрил возобновление бомбардировок — как ни странно, при полной поддержке Джорджа Болла; единственным, кто выступил против, был сенатор Майк Мэнсфилд. Через несколько часов 132 американских и 22 южновьетнамских бомбардировщика обрушили бомбы на Северный Вьетнам.

Макнамара поручил Пентагону проработать новые сценарии с учетом новых обстоятельств, включая возможность нанесения ударов по целям на территории Китая: «Нам нужен план, как мы будем реагировать на массированные наземные усилия со стороны Северного Вьетнама и Китая». Он предложил использовать для подавления зенитных средств напалм, но госсекретарь Раск категорически отверг эту идею по политическим соображениям. Эрл Уилер полушутливо заметил: «Министр обороны начал говорить, как генерал Лемей. Ему не хватает только сигары во рту». Никому и в голову не пришло проконсультироваться с южновьетнамским правительством. Между тем Ханой испытал несвойственный ему приступ паники, восприняв бомбардировки как возможную прелюдию к вторжению.

Политические обозреватели Артур Крок и Джеймс Рестон скептически отнеслись к утверждению администрации США о том, что новые бомбардировки Северного Вьетнама были спонтанным ответом на атаки в Плейку: оба подчеркивали, что на тот момент в Тонкинском заливе находился не один авианосец, как обычно, а целых три — явно сосредоточенных там для нанесения воздушных ударов, как только появится подходящий предлог. Рестон написал в The New York Times: «Пришло время назвать вещи своими именами. Наша страна ведет необъявленную закулисную войну… Наши лидеры придумывают ей звучные и красивые эвфемизмы вроде „эскалации“ и „возмездия“, но это — война как она есть».

Банди воочию наблюдал в Сайгоне, как слабое правительство безуспешно пытается бороться со всплеском антиамериканизма. «Ситуация во Вьетнаме ухудшается, — сообщал он в Белый дом, — и без новых шагов нас неизбежно ждет поражение… Энергия и упорство Вьетконга поражают… Время переломить ситуацию еще есть, но не так много. Ставки… чрезвычайно высоки… Любое урегулирование с уходом США в сегодняшних условиях означает капитуляцию с отсрочкой». За первые шесть месяцев 1965 г. ВСРВ потеряли убитыми, ранеными и дезертировавшими в общей сложности 15 батальонов.

Теперь сам Макнамара принялся убеждать президента отправить войска, называя цифру в 175 000 человек, — недаром его биограф писал о «глубокой природной склонности к активизму», присущей этому человеку. Через несколько месяцев он признался британскому министру иностранных дел Патрику Гордону Уокеру, что не видит альтернативы эскалации, так как администрация не может сказать американскому народу, что США не в состоянии выиграть эту войну. Из тех же внутриполитических соображений министр обороны считал более благоразумным отправлять войска небольшими партиями, чтобы избиратели могли переварить это без большого испуга. Впоследствии члены Объединенного комитета начальников штабов утверждали, что им не дали возможности объяснить президенту, что такое поэтапное развертывание, которое предлагал Макнамара, было обречено на провал, — чтобы переломить ситуацию, США нужно было навалиться сразу всей своей мощью. Однако представляется маловероятным, чтобы даже оперативное полномасштабное развертывание, включая призыв резервистов, могло бы обеспечить США победу.
Изображение

Макджордж Банди заслуживает похвалы по крайней мере за то, что он призывал президента предупредить американский народ о необходимости подготовиться к долгой войне. Но Джонсон не только проигнорировал этот призыв, но и поручил Дину Раску переговорить с Уильямом Фулбрайтом, чтобы убедить того предотвратить любые дебаты в сенате. Вот что написал по этому поводу Макмастер:
«Война во Вьетнаме не обрушилась на США как неотвратимое цунами холодной войны. Она подползла незаметно, крадучись… Джонсон и Макнамара сумели создать иллюзию того, что [наземные операции во Вьетнаме] скорее альтернатива войне, чем собственно война».
В этом состояла ирония ситуации, и было прискорбно с нравственной и политической точки зрения то, что администрация США предпочла принять решение об эскалации втихомолку, поскольку только народные избранники на Капитолийском холме, если бы им честно представили все варианты, могли бы со всей прямолинейностью сказать американскому народу, что Вьетнам не стоит большой войны, и помешали бы стране скатиться в ту трясину, в которую направлял ее президент и его администрация.

Уильям Банди также считал, что Джонсон совершил фундаментальную ошибку, не вынеся вопрос о войне на обсуждение в конгресс. «Несомненно, дебаты были бы яростными, — писал он, — но, если бы голуби возобладали, дверь к политическому решению открылась бы гораздо раньше». Банди отмечал, что в 1964–1965 гг. Джонсон действовал во многом так же, как Франклин Рузвельт в 1941 г., когда обманным путем втянул США во Вторую мировую войну. «Проблема в том, — констатировал Банди, — что на этот раз все закончилось очень плохо и в исторической ретроспективе выглядит вопиющей ошибкой».

11 февраля 1965 г. британский премьер-министр Гарольд Вильсон позвонил президенту Джонсону и предостерег того против обострения войны во Вьетнаме. Он даже выразил готовность приехать в Вашингтон, чтобы обсудить возможности урегулирования. Но Джонсон резко парировал: «Мы не говорим вам, как управлять Малайзией, а вы не говорите нам, как управлять Вьетнамом». Вильсон объяснил, что находится под колоссальным давлением внутри страны с требованием дистанцировать Великобританию от действий США. Однако Джонсон оставался непоколебим и в ответ обрушился на своего собеседника с обвинениями в том, что британцы и французы, вместо того чтобы поддержать своего главного союзника, не пытаются скрыть негативное отношение к его войне. Его собственная решимость укрепилась после встречи с бывшим президентом Эйзенхауэром, который призвал принять любые необходимые военные меры, чтобы предотвратить поражение.

И все же в Вашингтоне оставалось немало благоразумных пессимистов. Член СНБ Джеймс Томсон писал:
«Мы поставили на кон наш национальный авторитет и колоссальные ресурсы на политической, военной и географической арене, попытки присутствовать на которой должны были давным-давно убедить нас в том, что мы должны любой ценой избегать подобных ставок».
Неизменно пессимистичные оценки ЦРУ ситуации в Южном Вьетнаме и результативности продолжающихся бомбардировок Севера настолько раздражали президента, что в апреле 1965 г. он отправил Маккоуна в отставку. Аналитика и прогнозы ЦРУ, хотя и не были стопроцентно точными, все же находились гораздо ближе к реальности, чем у большинства других ведомств, особенно у КОВПВ.

17 февраля вице-президент Хьюберт Хамфри отправил Джонсону служебную записку, где убедительно призывал того не допустить эскалации, которую не поймет большинство американцев. Он утверждал, что после блестящей победы на выборах 1965 г. предлагал администрации идеальную возможность воспользоваться своим высочайшим рейтингом, чтобы признать неудачу в Юго-Восточной Азии и уйти оттуда. В ответ президент исключил Хамфри из круга лиц, участвующих в принятии решений по Вьетнаму.

18 февраля в Сайгоне произошел очередной переворот; генерал Нгуен Кхань был свергнут и отправлен в изгнание. Номинальным главой государства стал д-р Фан Хюи Куат, однако реальная власть осталась в руках военных, среди которых наиболее влиятельными фигурами были Нгуен Као Ки и Нгуен Ван Тхиеу — впрочем, уже в июне эти двое решили выйти из тени. Четыре дня спустя Уэстморленд запросил у Вашингтона морских пехотинцев для защиты расширяющейся американской базы в Дананге. Администрация была готова к этой просьбе — и с готовностью дала добро. Позже Макс Тейлор писал: «Удивительно, как трудно было добиться принятия решения о бомбардировке Севера и как относительно легко оказалось получить санкцию на отправку морских пехотинцев для наземной миссии».

Первым боевым подразделением, которое получило приказ отправиться в Южный Вьетнам, стала бригадная десантная группа численностью в 1200 человек. Сам президент поначалу выступал за отправку 173-й воздушно-десантной бригады на том своеобразном основании, что американская общественность считает операции с участием воздушного десанта менее серьезными, чем с участием морской пехоты. Между тем всем было очевидно, что это только первый шаг; уже в феврале строились планы дальнейшей отправки войск для защиты всех американских баз — называлась цифра в 44 батальона, или 100 000 человек. Именно столько генерал Уоллес Грин считал необходимым, чтобы «гарантировать 100 % защиты».

На протяжении всего февраля, пока президент в Вашингтоне размышлял, погруженная на корабли десантная группа нарезала круги по Южно-Китайскому морю. Мичман Джим Колтес на десантном транспорте Henrico был впечатлен «лучшими солдатами Америки» из 3-го батальона 9-го полка морской пехоты: «Это не были призывники или неудачники, которые пошли в армию, потому что не смогли найти хорошую работу. Там были офицеры, с которыми я учился в [Университете] Нотр-Дам. У них была потрясающая дисциплина и удивительный дух товарищества. Все верили в правоту нашего дела». Напряженное ожидание продлилось 32 бесконечных дня и ночи. По ночам с палубы кораблей они видели вспышки орудийных выстрелов и зарево осветительных ракет над холмами вокруг Дананга. «Никто [из морских пехотинцев] не знал, что ждет их на берегу, потому что никому еще не доводилось участвовать в таких высадках. Мы задавались вопросом: не будет ли это похоже на День Д в Нормандии?» Разумеется, ничего подобного не было. 8 марта 1965 г., когда флотилия штурмовых десантных транспортов подошла к побережью, не прозвучало ни единого выстрела.

Перед высадкой на берег командир роты морской пехоты Фил Капуто собрал свой командный состав на инструктаж: «Слушайте сюда. Вы должны предупредить своих людей, что наша миссия носит чисто оборонительный характер. Я не хочу, чтобы кто-то из них возомнил себя Джоном Уэйном. Мы здесь, чтобы обеспечивать безопасность, и не более того. Мы не собираемся воевать. Воевать будут ВСРВ, а мы просто должны освободить им руки. Это их война». Лейтенант Капуто, как и генерал Уэстморленд, считал себя продолжателем дела Джона Кеннеди: «Он был королем Артуром, мы — его рыцарями, а Вьетнам — нашим крестовым походом. Не было такой задачи, которая была бы нам не под силу, потому что мы были американцами, — и по той же причине все, что мы делали, было правильным». Их коммунистические враги были «новыми варварами, угрожавшими геополитическим интересам Нового Рима».

Торжественное сошествие морских пехотинцев на южновьетнамскую землю, где их встречала толпа фотографов, радостных детей и прекрасных девушек, вешавших на шеи солдат цветочные гирлянды, затмило собой шокирующую деталь: никто в Вашингтоне, американском посольстве или КОВПВ не удосужился уведомить об этом сайгонское правительство. Более того, как позже заметил Макс Тейлор, как только верблюд засунул морду в палатку, он намеревался залезть туда целиком, несмотря на то что у американской администрации еще не было разработано никакого более или менее заслуживающего доверия плана «игры». Уолтер Липпман писал: «Раньше это была война южновьетнамцев при поддержке американцев. Теперь же это превращается в войну американцев, в которой южновьетнамцам отведена второстепенная роль».

Полковник Сид Берри описал типичную операцию ВСРВ в дельте Меконга: «Все было сделано на отлично: воздушные удары, артиллерийская поддержка, высадка вертолетного десанта, маневры бронетехники, передвижение пехоты». Но эффективность операции был привычно удручающей: «Серьезного сражения не получилось. Мы убили шестерых партизан, взяли в плен четверых, захватили немного документов. Но никакого крупного скопления вьетконговцев, на которое мы рассчитывали, там не оказалось. Может быть, в следующий раз».

Другой советник заметил, что силы ВСРВ «крайне редко наталкиваются на крупные отряды… Создается впечатление, будто между ними и Вьетконгом существует джентльменское соглашение: мы не трогаем вас, вы не трогаете нас».

Пол Уорнке, который позже стал заместителем министра обороны, считал, что вся эпопея с Вьетнамом могла быть совсем другой, если бы Вашингтон пошел по пути полноценной оккупации, а не пытался реанимировать абсолютно некомпетентное и дискредитировавшее себя местное правительство: «Мы пытались навязать определенный тип правления стране, которая сопротивлялась этому. Был единственный способ это сделать — оккупировать [Южный Вьетнам] так же, как мы оккупировали Японию [в 1945 г.]». Уорнке упустил важный момент, что в этом случае США пришлось бы обращаться с южновьетнамцами как с оккупированным народом, а не гражданами формально суверенного государства. Однако он проницательно сформулировал фундаментальную проблему, с которой США пришлось снова столкнуться в XXI в. в Ираке и Афганистане.

Многие представители южновьетнамского среднего класса, такие как семья Зыонг Ван Май, были настолько удручены состоянием дел в стране, что только отсутствие средств мешало им бежать за границу. Некоторые из них поначалу с энтузиазмом восприняли новость о вводе американских войск. Отец Май, бывший мэр Хайфона, сказал: «Нам невероятно повезло, что американцы решили спасти нашу маленькую и слабую страну своими деньгами и даже своими жизнями». Конечно, такая точка зрения была ограничена относительно узкими привилегированными кругами, но она говорит о том, что вступление США в войну хотя бы у кого-то вызвало кратковременный прилив надежды.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Пред.

Вернуться в Вьетнам

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron