История трагедии 1945–1975

[Буль Баш]

В Соединенных Штатах были ошеломлены новостями из Вьетнама, которые к тому же не всегда правдиво отражали реальность.


Популярный ведущий вечерних новостей на NBC Чет Хантли сообщил зрителям, что вьетконговские снайперы проникли в здание посольства США и с его крыши обстреливали прибывших на помощь американских десантников.

Сара Макклендон в столичной новостной программе Capital Tieline предостерегла: «Ситуация очень, очень сложная, и я думаю, наши люди должны осознать это в полной мере».

Том Бакли из The New York Times выразил благоговейный ужас перед тем, что «после стольких лет войны и десятков тысяч жертв Вьетконг показал, что по-прежнему способен поставить под ружье тысячи бойцов, готовых не только делать вылазки по ночам и ускользать в джунгли, но и наносить массированные удары, фактически идя на осознанное самопожертвование».

Майк Уоллес с CBS заявил, что Тетское наступление «разрушает миф о том, что союзные силы контролируют Южный Вьетнам».

Сенатор Джон Стеннис от Миссисипи заявил журналистам, что эти атаки, хотя и дорого обошлись врагу, нанесли личное унижение Линдону Джонсону.

Президент действительно счел это ударом в спину со стороны своих военных, и в частности Уэстморленда, — его доверие к ним было безвозвратно утеряно.

Между тем боевые действия продолжались. 1 февраля в 06:00 Чан Бать Данг и его штаб погрузились в большие моторные сампаны под флагами НФОЮВ, поднялись вверх по реке Сайгон и высадились в городе. Несмотря на перестрелки и орудийную пальбу, они двинулись по столичным улицам к мосту Батанг. Данг, ветеран Вьетминя, хорошо знал Сайгон в 1945–1946 гг. По пути он ненадолго забежал в дом некой миссис Чинь, где в те далекие времена размещалась штаб-квартира партийного комитета. На многих домах были вывешены революционные флаги. По словам одного из партизан, ему так понравилось ходить по столице, что он даже снял сандалии, чтобы лучше почувствовать ее улицы.

В тот день бригадный генерал Джон Чейссон в штабе КОВПВ с горьким восхищением написал: «Это невероятно. Они одновременно нанесли удары почти по всем аэродромам и крупным городам по всей стране. На данный момент причиненный нам ущерб довольно значителен, но человеческие потери невелики, и сам противник заплатил ошеломительную цену. Если мы сможем взять верх (а в этом нет никаких сомнений), не думаю, что у них останется много сил. Они пошли ва-банк и тем самым только сократят для нас войну».

В сайгонском полевом штабе НФОЮВ боевой дух заметно ослаб. Согласно последним донесениям, почти все группы ВК в центре Сайгона были уничтожены. Данг разместил новый командный пункт в пагоде возле моста Биньтиен и отправил «оккупационные бригады» на улицы призывать гражданское население присоединиться к восстанию, но эти усилия ничего не дали. Ему сообщили, что на дом его знакомой миссис Чинь упала бомба, все его обитатели погибли. Следующие несколько дней и ночей они почти не спали, получая непрерывный поток плохих новостей, которые в основном доставлялись отважными женщинами-курьерами, рисковавшими жизнью на обстреливаемых сайгонских улицах.

Под натиском союзных войск и растущей огневой мощи удерживаемые партизанами периметры стремительно сокращались. Над их позициями непрерывно кружили вертолеты, в ночные часы подвешивались осветительные бомбы. Американцы запеленговали радиопередатчик Данга, и артиллерия взяла этот район в вилку. Поток раненых рос, но они ничем не могли им помочь. Все эти дни Данг и его люди питались только утиным мясом и яйцами, которые вскоре возненавидели. Данг отчаянно требовал подкреплений, но их неоткуда было взять.

По всей стране почти каждое американское боевое подразделение было вовлечено в вооруженное столкновение того или иного масштаба. Капитан Майрон Харрингтон, 30-летний уроженец Огасты, Джорджия, принял командование ротой в 1-м батальоне 5-го полка морской пехоты всего за пять дней до Тета. Его смущало, что за восемь лет службы он еще ни разу не участвовал в боевых действиях: «Я прекрасно осознавал свою неопытность». Через несколько часов после начала Тетского наступления его рота получила приказ зачистить местность к югу от Хюэ вдоль старой железнодорожной линии, пролегавшей около побережья. В одной из заброшенных деревушек они наткнулись на отряд ВНА и вступили с ним в бой. Всю ночь их позиции периодически подвергались минометному обстрелу, но на утро Харрингтон получил новый приказ: вместе со своими двумя взводами присоединиться к остальной части батальона, находившейся почти в 20 км отсюда.

Это был классический пример неграмотного командования: отправлять небольшой отряд в такой опасный марш было слишком рискованно. Харрингтон спросил у штабного офицера: «Между вами и мной кто-то есть?» Никого, заверил он. Однако он и его люди не прошли и километра, как попали под интенсивный огонь. Они отстреливались четыре часа и потеряли восемь человек ранеными. В конце концов, благодаря огневой поддержке с кораблей, они сумели отойти с линии контакта и эвакуировать раненых. Из укрытия Харрингтон видел, как на позиции ВНА прибывают подкрепления: «Они отдавали команды жестами и свистками. Я понял, что ситуация становится серьезной». Только через 36 часов под покровом темноты они сумели обойти этот участок и в полночь 2 февраля выйти в расположение своего батальона.

Десантная рота лейтенанта Джона Харрисона под Нячангом получила приказ зачистить деревню из нескольких хижин и небольшого кладбища, где предположительно скрывались вьетконговцы. Когда они пересекали открытое пространство, занятое рисовыми полями, как вспоминал Харрисон, «внезапно у нас за спиной каким-то образом оказалась куча вьетконговцев, которые принялись палить по нам из гранатометов и минометов». Харрисон и трое его людей добежали до первой хижины и укрылись в ней, но обнаружили, что стены легко простреливаются пулями. Сражение шло целый день; остальная часть роты была прижата к земле огнем почти в километре от них. «Это была жаркая схватка — кто кого. В большинстве контактов, если вы теряете людей, это происходит в первые 30 секунд. Но на этот раз мы их теряли и теряли». Его лучший следопыт-головной был убит на крыльце соседней хижины. Харрисон вызвал воздушную поддержку: бомбы рвались так близко, что с его хижины снесло тростниковую крышу, а у него самого из ушей и носа началось кровотечение. В какой-то момент над полем боя кружило сразу шесть F-4, которые по очереди заходили на атаку.

Но вьетконговцы продолжали стрелять. Из одной хижины выбежал ребенок, схватил лежавшую на земле винтовку и убежал обратно. Лейтенант сказал своему пулеметчику: «Если он сделает это снова, пристрели его». Перед наступлением сумерек им на помощь прибыла еще одна рота. Но, когда они попытались вынести с поля боя раненого, они потеряли еще трех человек. «Это был очень, очень тяжелый день, — сказал Харрисон. — Первый раз в этой войне мы не смогли добиться огневого превосходства. Мы вели массированный огонь из М-60, но не могли заставить их замолчать. Противника мы почти не видели — только короткие вспышки их AK».

Незадолго до захода солнца десантники отступили. Позже лейтенант с патрулем вернулся на поле боя, чтобы забрать убитых. На обратном пути они заблудились, так что ему пришлось по рации просить базу дать в небо очередь трассером, чтобы указать направление.

В ярких и подчас трогающих душу воспоминаниях партизан, участвовавших в Тетском наступлении, ни словом не упоминается о зверствах, которые почти повсеместно совершались в захваченных ими районах.

Когда люди Нгуен Ван Лема захватили подполковника ВСРВ Нгуен Туана и его семью, он собственноручно перерезал горло офицеру, его жене, шестерым детям и 80-летней матери. 1 февраля сам Лем был схвачен в ходе уличных боев в Сайгоне южновьетнамскими рейнджерами. Когда его привели к начальнику сайгонской полиции, бригадному генералу Нгуен Нгок Лоану, тот вытащил свой Smith & Wesson и пристрелил Лема на месте выстрелом в голову. В этот момент рядом случайно оказался корреспондент Associated Press Эдди Адамс, который запечатлел сцену расстрела на камеру. Эта фотография принесла Адамсу Пулитцеровскую премию — и нанесла сокрушительный репутационный удар по усилиям союзников во Вьетнаме, вызвав бурю негодования американской и мировой общественности.

Адамс сожалел о таком эффекте и даже отказался от престижной премии: «Тогда я абсолютно не думал об этом. Он застрелил его, и что с того? Это война… Я просто оказался рядом». По словам Адамса, к сожалению, у него не было возможности снять на пленку, «как этот партизан вырезал семью офицера».

Американский историк Эд Мойс убежден, что история с убийством Лемом семьи Туана была намеренно выдумана уже после войны. Нам вряд ли доведется когда-либо узнать правду, но вице-президент Ки был прав, когда с горечью писал: «Один щелчок затвора фотокамеры превратил нашу борьбу за независимость и самоопределение в бессмысленную и беспощадную расправу».

КОВПВ призывало журналистов обратить внимание на бесчисленные злодеяния, совершаемые коммунистами, но, к своей досаде, не могло обеспечить их столь же впечатляющими зрелищными кадрами. Аналогичная история повторилась еще раз, когда газеты опубликовали фотографии корреспондента AP, на которых был запечатлен расстрел вьетнамским морпехом военнопленного. Один американский советник прокомментировал это так: «Если мы убиваем тяжелораненого вьетконговца, то делаем это по двум причинам. Во-первых, госпитали переполнены нашими собственными солдатами и мирными вьетнамцами, поэтому в них попросту нет места, чтобы лечить врагов. Во-вторых, после того как вы увидите труп пятилетней девочки с завязанными глазами, связанными за спиной руками и пулей в голове, вы жаждете мести. Вчера я видел двух таких девочек. И час назад пристрелил партизана».

В штаб-квартире КОВПВ бригадный генерал Джон Чейссон с трудом отбивался на брифингах от «стаи стервятников», как он называл журналистов. Информация от военных поступала с запозданием на несколько часов, зачастую в сильно приукрашенном виде.

Так, утром 1 февраля штаб Уэстморленда сообщил журналистам, что в Хюэ всего одна рота ВК атаковала мост и пристань, но была отбита. Тем же вечером в пресс-релизе КОВПВ было сказано, что по складу боеприпасов в Фубай в 15 км от Хюэ было сделано всего два минометных выстрела, — на самом же деле к тому времени значительная часть города уже находилась в руках коммунистов. В попытке наскрести хоть какие-то хорошие новости офицеры информационной службы утверждали, что многие южновьетнамские солдаты добровольно вернулись из отпусков, узнав об атаках, и что гражданское население не откликнулось на призывы коммунистов к восстанию. Сам Чейссон 3 февраля заявил журналистам, что «очистка» Хюэ — «всего лишь дело одного-двух дней». В действительности бои за город продолжались три недели.

Христианская газета Christian Science Monitor в тот день написала, что Соединенным Штатам грозит возможность военного поражения. The Wall Street Journal выразила мнение редакции: «Что-то пошло удручающим образом не так. Южновьетнамское правительство, несмотря на масштабную помощь со стороны США, показало свою неспособность обеспечить безопасность населению в городах и сельской местности». Известный фельетонист Арт Бухвальд отвесил саркастическую шутку: «Литтл-Бигхорн, Дакота, 27 июня 1876 г.: генерал Джордж Армстронг Кастер сегодня в эксклюзивном интервью нашему корреспонденту заявил, что в битве у реки Литтл-Бигхорн наступил переломный момент и он видит свет в конце туннеля».

Далеко не все южновьетнамские старшие офицеры вели себя достойно. Уэстморленд сообщил в Пентагон, что командующий IV корпусом укрылся в своем особняке под защитой танков, а один из штабных офицеров носил под военной формой гражданскую одежду. Генерал-лейтенант Крейтон Абрамс пожаловался начальнику штаба ВСРВ, что в Хюэ три батальона вьетнамских морских пехотинцев продвинулись меньше чем на полквартала за три дня: «В этот период острой необходимости… если морские пехотинцы окажутся не в состоянии [оправдать ожидания] … они должны быть лишены права быть частью ваших вооруженных сил». Дэвид Бранниган на NBC заявил, что южновьетнамские войска больше грабят, чем воюют. Позже Фред Вейанд сказал: «Некоторые из них сражались отлично, не уступали нам… Но очень многие, стоило им почувствовать, что пахнет жареным и враг может взять верх, бежали с поля боя».

На 5-й день боев в Сайгоне, 4 февраля, командующий региональными силами НФОЮВ предложил провести общее отступление, но партсекретарь немедленно отверг эту идею. Позже партийное руководство жестко раскритиковало некоторых командиров за нехватку решимости, хотя было очевидно, что это являлось не более чем попыткой переложить с себя вину за провал наступления, которое было инициировано во многом на основе ложных предположений.

4 февраля Данг со своим штабом официально отметил 38-ю годовщину со дня основания вьетнамской коммунистической партии, после чего они сели на велосипеды, доехали до парома и перебрались на другой берег реки Сайгон. На следующий день, 5 февраля, когда американцы усилили артобстрел, и потери выросли еще больше, вьетконговцы ушли из столицы. ЦУЮВ приказал подразделениям ВК отступить из центра города и продолжать бои на окраинах; один из батальонных командиров безуспешно попытался возразить: «Пригороды — это мясорубка! Если мы попытаемся там удержаться, мы потеряем кучу народа!»

Как бы то ни было, отступление началось: вялые струйки выживших потекли от Сайгона обратно, в относительно безопасные укрытия Камышовой равнины.

6 февраля Джон Чейссон писал домой: «Ген. Уэстморленд держится довольно хорошо, но пресса начинает вешать на него всех собак».

Глава КОВПВ по-прежнему был одержим Кхешанью. 8 февраля он телеграфировал в Пентагон: «Хотя я считаю, что мы можем удержать Кхешань, вполне может случиться, что ситуация обернется неблагоприятно для нас. Если мы потеряем [базу], очень важно быстро ее вернуть, вот почему в этот район мною была направлена 1-я кавалерийская дивизия… Разумная предосторожность требует быть готовыми к худшему сценарию». Даже 10 февраля в послании адмиралу Шарму он выразил свою убежденность в том, что коммунисты «намерены превратить Кхешань во второй Дьенбьенфу».

[Буль Баш]

СМИ разделяли одержимость генерала. В феврале и марте этой базе морской пехоты на шоссе № 9 было посвящено 38 % всех репортажей агентства AP о Вьетнаме и пятая часть всех военных фотографий, опубликованных в The New York Times и The Washington Post. Телеканалы показывали кадры с жертвами и разрушениями внутри периметра базы — половина ежевечернего выпуска военных новостей на канале CBS была посвящена осаде Кхешани, — но не могли продемонстрировать таких же зрелищных кадров с жертвами со стороны противника.

16 февраля корреспондент CBS Мюррей Фромсон пессимистично констатировал: «Условия здесь диктуют коммунисты… и рано или поздно они нанесут удар, который решит судьбу Кхешани». Несмотря на то что большинство самолетов приземлялись и взлетали целыми и невредимыми, телевизионщики предпочитали показывать искореженные останки трех C-123 и одного C-130, уничтоженных на взлетно-посадочной полосе. После посещения Вьетнама Уолтер Кронкайт с CBS заявил, что мало кто здесь сомневается в том, что коммунисты могут взять Кхешань, если действительно этого захотят.

На фоне кризиса аналитики ЦРУ увеличили свою оценку общей численности коммунистических сил на Юге с 515 000 до 580 000 человек, хотя их реальное число, вероятно, было ближе к 300 000.

Страхи КОВПВ распространились и на Белый дом — 3 февраля в разговоре с Эрлом Уилером Джонсон заявил, что, хотя у него нет никакого желания сбрасывать атомную бомбу на Кхешань, противник может вынудить его это сделать. Уэстморленд перезвонил президенту — это был один из немногих прямых телефонных разговоров, состоявшихся между ними за время Тетского наступления, — и заверил того, что пока необходимости в таком шаге нет. Однако, продолжил генерал, если Ханой начнет полномасштабное вторжение на Юг регулярными силами ВНА, Соединенные Штаты должны быть готовы использовать любые средства, чтобы их остановить, включая химическое и ядерное оружие.

5 февраля помощнику Уильяма Фулбрайта поступил анонимный звонок: сенатору предлагали поинтересоваться, с какой целью один из ведущих американских экспертов по тактическому ядерному оружию, профессор-физик Ричард Гарвин, недавно посетил Южный Вьетнам. Этот звонок спровоцировал всплеск тревожных ожиданий: 8 февраля Юджин Маккарти, оппонент Джонсона, добивавшийся выдвижения кандидатом в президенты от Демократической партии на выборах 1968 г., заявил, что военные требуют санкции на нанесение тактических ядерных ударов. Белый дом и Пентагон поспешили опровергнуть это заявление Маккарти как необоснованную спекуляцию. Однако на последовавшей за этим пресс-конференции Эрл Уилер не стал исключать возможность применения ядерного оружия, если возникнет опасность взятия Кхешани. Сам же Джонсон некоторое время допускал вероятность вторжения на Север.

17 февраля The New York Times опубликовала статью под заголовком «Джонсон отрицает обсуждение ядерного удара по Вьетнаму», из которой следовало, что такая дискуссия вот уже много месяцев ведется в американских верхах. Это ужаснуло союзников США. Британский премьер-министр Гарольд Уилсон сказал в программе «Лицом к нации» на канале CBS, что применение ядерного оружия было бы «безумием… чистым безумием».

По правде говоря, вряд ли кто-то из американских генералов всерьез планировал развязывание такого кошмара; их воинственные заявления отражали скорее желание надавить на Ханой, чем реальное намерение. 12 февраля адмирал Шарп попытался раз и навсегда положить конец этим разговорам, приказав Уэстморленду отказаться от разработки любых планов ядерного удара. Но международное доверие уже было подорвано — как оказалось, безвозвратно.

В общей сложности в северном секторе ЮВ коммунисты развернули почти 60 000 человек. Рано утром 7 февраля батальон 304-й дивизии ВНА при поддержке бронетехники начал штурм американского лагеря спецназа в Лангвее, всего в 8 км через горы к западу от Кхешани. Несмотря на то что первый танк PT-76 был почти сразу же подбит и сгорел, северовьетнамская пехота прорвалась в периметр. Командование Армии США в панике настаивало на том, чтобы отправить на помощь спецназовцам отряд морпехов из Кхешани, но эта идея была благоразумно отклонена: было очевидно, что северовьетнамцы рассчитывали именно на это и не преминули бы разгромить разрозненные силы.

В Лангвее нападавшие уничтожили несколько дотов с помощью гранотометов В-40 , а один, где спецназовцы продолжали упорно сопротивляться, залили горючим и подожгли. Прежде чем база пала, оставшихся в живых американцев успели эвакуировать на вертолетах. Батальон ВНА поднял над Лангвеем свой флаг, заплатив за эту победу 30 % личного состава.

Хотя коммунисты трубили о своих военных успехах в северном секторе ЮВ, они несли умопомрачительные потери. Болезни были страшнее бомбардировок B-52: каждый пятый боец ВНА страдал малярией, и в сезон дождей процент заболевших существенно увеличивался. В ходе неудачного наступления на высоту 832 один из полков ВНА потерял пятую часть личного состава; еще один полк, также в ходе неудачного штурма, лишился четверти своих бойцов. 9-й полк пережил типичную драму: вечером 6 февраля его люди остановились на ночевку на берегу ручья в полутора километрах от шоссе № 9. На следующее утро, когда они снова двинулись в путь, в небе внезапно появились шесть B-52 — половина полка оказалась под градом бомб. Когда бомбардировка, казалось, закончилась и люди бросились помогать раненым, налетела вторая, а затем и третья волна. Когда последний B-52 исчез в небе, всюду лежали мертвые тела, стояли переломанные деревья, а вода в ручье стала бурой от крови. Полк потерял 300 человек, 15 % личного состава, не успев сделать ни одного выстрела на поле боя. С одним из ротных случился нервный срыв. В полковой летописи признавалось резкое падение боевого духа.

На тропе Хо Ши Мина авиаударами было уничтожено почти 200 тонн боеприпасов, которые транспортировались на Юг с поистине героическими усилиями.

После нескольких недель осады Кхешани и интенсивных бомбардировок прежде зеленые горы вокруг базы покрылись обширными красноватыми проплешинами, окутанными облаками гари и пыли. После каждого воздушного удара северовьетнамские солдаты бросались спешно откапывать из-под земли заживо погребенных. Однажды бомба взорвалась рядом с командным блиндажом, убив пятерых молодых офицеров, недавно выпустившихся из училища. Снайперы с обеих сторон вели затяжные дуэли, однако основные усилия осаждавших были сосредоточены на том, чтобы подвести свои траншеи как можно ближе к периметру базы: они понимали, что только тесное соприкосновение обеспечит им некоторую защиту от воздушных ударов. К марту численность некоторых рот ВНА сократилась до трех десятков человек.

Для американцев многомесячная оборона базы также стала незабываемым опытом. Капрал Орвилл Фалкерсон с удивлением заметил, что тела убитых американцев и северовьетнамцев на склоне высоты 881 «колыхались, как желе», когда в них снова и снова попадали пули с обеих сторон. Рядовой Джефф Энтони, оборонявший высоту 861, никогда не верил, что северовьетнамцы смогут захватить Кхешань, потому что при каждой попытке штурмовать позиции его роты, атакующие несли большие потери и отступали. Морпехи мрачно наблюдали за тем, как в темноте враг пытался приблизить свои траншеи — 60 м, затем 40, и, наконец, 30 м. Тем не менее под светом осветительных бомб, расстреливая магазин за магазином, ленту за лентой, защитникам удавалось оттеснить врага назад, «хотя мы теряли много людей от их минометов». После ожесточенного сражения утром 25 февраля северовьетнамцы попытались использовать старую уловку психологической войны времен Дьенбьенфу, предложив американцам забрать своих убитых с поля боя под белым флагом. Но морпехи проигнорировали это предложение, лишив врага возможности получить бесценный пропагандистский материал.

Чтобы поднять боевой дух своих солдат и помочь им отвлечься от окружавшего их ужаса смерти, командование ВНА направило под Кхешань театральную труппу. Солдатам показывали пьесу «У проволочного заграждения в Танконе», написанную драматургом Тю Нги. Однако психологический эффект этого культурного мероприятия был несколько подорван, когда автор пьесы погиб в ходе авианалета, а один из актеров и актриса были ранены.

Официальная история Ханоя приводит фантастические цифры американских потерь: 3055 убитых (вместо реальных 500) и 279 уничтоженных единиц авиатехники. Одно из подразделений ВНА утверждало, что его соотношение потерь составило одного погибшего в расчете на 40 убитых американцев: «Высокорослые, неповоротливые и медлительные американцы погибали в большом количестве». Коммунистическое руководство называло осаду Кхешани «славной победой».

Но сами солдаты ВНА были другого мнения. В хронике 304-й дивизии признается, что ее «подразделения понесли тяжелые потери в ходе этого лютого испытания огнем», что «вызвало некоторые проблемы… в мышлении и идеологической стойкости среди командирского состава и рядовых». Резко выросло дезертирство и количество самострелов. Огромное число военнослужащих — 399, включая 186 членов партии и 85 офицеров, подверглось дисциплинарным взысканиям за различные проступки, в том числе за «отсутствие победного духа».

Как утверждало командование ВНА, 45 % их собственных потерь были вызваны воздушными ударами, столько же — артиллерийскими обстрелами, и менее 10 % — стрелковым оружием. К окончанию Тетского наступления потери северовьетнамских сил в северном секторе составили 12 000 человек убитыми, из которых были признаны 6000, и 15 000 ранеными.

Осада Кхешани продолжалась всю весну. С объективной точки зрения эта операция стала сокрушительным военным провалом для ВНА, потерявшей по меньшей мере десять человек в расчете на каждого убитого американца. Однако же в глазах многих наблюдателей психологическое поражение потерпело именно КОВПВ во главе с Уэстморлендом, а также СМИ, которые повелись на этот блестящий обманный маневр коммунистов.

К ночи с 4 на 5 февраля коммунистические силы в Хюэ понесли огромные потери — 1000 человек убитыми и 4000 ранеными — и столкнулись с острой нехваткой боеприпасов и продовольствия. Но, когда командиры ВНА и ВК запросили разрешения оставить город, им было отказано. Им сообщили, что вскоре будет налажена выброска грузов с самолетов, для чего следует подготовить сигнальные огни, а также что 18 февраля начнется новая волна наступления по всей стране и что подкрепления уже в пути. Позже один из старших офицеров с горечью заметил, что командование предало доверие своих людей, умышленно создав у них ложные надежды.

Никто из высокопоставленных членов партии не осмеливался открыто признать плохие новости. По словам полковника ВНА Нгуен Ана, «все боялись обсуждать эту тему из страха быть обвиненными в трусости или идеологическом заблуждении».

Когда вице-президенту Ки сообщили, что американцы из уважения к культурному достоянию Вьетнама не решаются бомбить храмы и дворцы Хюэ, в которых сосредоточились коммунисты, тот ответил с характерной безжалостностью: «Эти здания построили люди. Люди их и восстановят. Выбейте их оттуда!» С этого момента артиллерия и авиация наносили удары по цитадели, как только позволяла погода. Но освобождение города все равно происходило мучительно медленно — по нескольку сотен метров руин за день. Американские морпехи окончательно прониклись презрением к своим южновьетнамским союзникам. Экипаж одного из танков ВСВР во время боя заперся внутри машины; американский морпех вскарабкался на башню, расстрелял всю ленту башенного пулемета, но, когда принялся барабанить в люк, чтобы ему дали боеприпасы, ему не открыли.

Из окопов к северу от Хюэ лейтенант Энди Уэстин писал своей жене Мими: «Знаешь, милая, впервые с тех пор, как я здесь, прошлой ночью я плакал. Все наши плакали, даже командир… Наш батальон попал в ловушку гуков… Это была кровавая бойня! Командование было уверено, что гуки ушли, поэтому мы спокойно двинулись к этой опушке… Я никогда не видел ничего подобного и надеюсь, что никогда больше не увижу».

По мере того как росли потери, американцы все меньше беспокоились о безопасности мирных граждан и тем более об их имуществе: ожесточенные гибелью своих товарищей и яростным сопротивлением коммунистов, они поливали все вокруг градом бомб, снарядов и пуль, вызывая множество бессмысленных разрушений и жертв. Чтобы очистить от коммунистов полосу шириной в 1,5 км в южной части города между комплексом КОВПВ и каналом Фыкан, потребовалось четыре дня упорных уличных боев, в ходе которых врага выбивали из зданий огнем из танков, огнеметов и 106-мм безоткатных орудий. Но на другом берегу реки все попытки сил ВСРВ захватить цитадель так и не увенчались успехом.

11 февраля батальон морской пехоты, где служил капитан Майрон Харрингтон, был отправлен в Хюэ по шоссе № 1: «Никто не знал, что там творится». Командиров поверхностно проинструктировали о тактике уличных боев, «о которых мы не имели ни малейшего представления». 13 февраля рота Альфа их батальона понесла тяжелые потери при попытке закрепиться в цитадели. На следующий день рота Дельта под командованием Харрингтона, двигаясь вверх по реке на десантном катере и нескольких джонках, попала под интенсивный обстрел. Тем же вечером Харрингтону как бы между прочим сообщили: «Завтра отправишься со своими людьми брать ворота Донгба». «Я был напуган до смерти», — позже признался он.

Он провел бессонную ночь, отчасти из-за беспокойных мыслей, отчасти из-за непрерывного гула артиллерии. Утром 15 февраля Харрингтон во главе отряда из 100 человек пробирался по дренажной канаве на территории цитадели, благодаря небеса за то, что груды щебня прикрывают их передвижение. «Внезапно стало очень тихо — говорят, такая же обманчивая тишина стояла на японских пляжах на тихоокеанском побережье во время Второй мировой войны». И в этот момент коммунисты открыли огонь; его посыльный почти сразу же был ранен. «Огонь был таким интенсивным, будто мы находились на 300-метровом стрельбище в Куантико. Я не слышал даже своих мыслей. Один из моих взводных лежал у самой стены, он был ранен осколком гранаты от РПГ, его рация была разбита. Я отправил к нему нескольких людей, но все они были ранены». Тогда Харрингтон приказал сержанту Мори Уитмару взять взвод и забраться на стену. «Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но сделал это».

[Буль Баш]

Морпехи начали продвигаться к основанию воротной башни Донгба, находящейся в середине западной стены цитадели. Рядом грохотал танк под командованием молодого лейтенанта по имени Моррис, поддерживающий их огнем своего орудия: «Он был великолепен». К Харрингтону подбежал чернокожий морпех и с полушутливым ликованием похвастался: «Я только что заработал свое третье Пурпурное сердце!» «У него всего лишь была немного распорота кожа на груди, — вспоминал Харрингтон, — поэтому я назначил его своим посыльным и сказал, чтобы он отнес боеприпасы парням на стене. Я так и не успел выучить имена большинства моих людей. Я просто приказывал им идти на смерть. Отвратительное зловоние смерти стояло повсюду. Когда ты ел свой сухпаек, еда тоже воняла смертью».

В разгар этой кровавой бойни произошло неожиданное событие: к Харрингтону подбежал молодой лейтенант, который представился как Джо Аллен и сказал, что прибыл в его роту только накануне. «Капитан, неделю назад я видел вашу жену и дочь», — вдруг выпалил он. «Посреди шквала взрывов и пуль у меня перехватило дыхание, — вспоминал Харрингтон. — Мои мысли унеслись далеко отсюда, от этого боя, и это было очень плохо».

Только через несколько часов после полудня еще одна группа во главе с капралом Бобом Томсом — отважным воином, чья униформа к тому моменту превратилась в лохмотья, — забралась на высокую крепостную стену. К 16:30 они захватили плацдарм у башни, потеряв 6 человек убитыми и 40 ранеными из сотни с лишним бойцов. На следующее утро, 16 февраля, в 04:00 коммунисты контратаковали. После ожесточенного сражения люди Харрингтона захватили полуразрушенную башню — внутри они нашли 24 вражеских трупа.

Сразу после этого рота Харрингтона, в которой осталось всего 39 человек, получила приказ приступить к зачистке жилых кварталов внутри цитадели: это было медленным и мучительным делом, требовавшим огромного напряжения.

«У противника было две недели, чтобы подготовить свои позиции. Мы же достигли такого состояния, когда тебе уже все равно, будешь ли ты жить или умрешь. Мы были в полной прострации. О какой боеспособности могла идти речь? Но наверху никто не понимал, что происходит. Из штаба на нас наседали: „Какого черта вы так долго возитесь с горсткой коммунистов?“» Их командир, майор Боб Томпсон, принял на себя весь гнев Крейтона Абрамса за медленное продвижение и даже был снят с должности, пока не вмешалось командование Корпуса морской пехоты и не отменило приказ. Харрингтон с удивлением узнал, что представлен к награждению Военно-морским крестом: «Я не считал, что достоин этой награды». Но другие считали иначе.

22 февраля в 06:30 остатки ВНА, оказавшиеся в ловушке внутри цитадели, предприняли отчаянную попытку прорыва. Некоторые южновьетнамские солдаты дрогнули и бежали со своих позиций, несмотря на угрозы лейтенантов пристрелить их. В конце концов 23 февраля в 05:00 бойцы элитной роты Хак Бао — «Черные пантеры» — сбросили с крыши императорского дворца флаг НФОЮВ и водрузили на нем свое знамя. Как только они это сделали, из декоративного пруда рядом с дворцом вылез полуголый человек — это оказался боец ВСРВ, старший брат капитана Фам Ван Диня, который все 20 дней скрывался среди зарослей в воде и выбирался только по ночам в поисках еды.

В общей сложности в битве за Хюэ ВСРВ потеряли 458 человек убитыми и более 1000 ранеными — это свидетельствовало о том, что не все южновьетнамские солдаты были трусами; по крайней мере, некоторые сражались героически. Армия США потеряла 74 человека убитыми и 507 ранеными, Корпус морской пехоты — 142 человека убитыми и 857 ранеными. По приблизительным оценкам, погибло около 6000 мирных жителей, многие из них — от «дружественного огня».

На следующий день после взятия цитадели Боб Келли из USIA писал Фрэнку Скоттону: «К югу от реки не осталось ни одного целого здания. На улицах — останки сгоревших автомобилей, бронетехники, деревьев. Всюду пробоины от ракет и снарядов калибра 203 мм… Все дома и магазины вокруг большого рынка, напротив которого всегда приставали сампаны, разрушены. Они использовали все без разбора — напалм, слезоточивый газ, снаряды калибра 203 мм и 220-кг бомбы. Эти ублюдки в Сайгоне понятия не имеют о масштабах проблемы… Что меня бесит больше всего, так это слышать, как наши тупоумные генералы говорят: „Мы знали, что это произойдет“ — как будто они всё знали и намеренно позволили этому случиться! А теперь, потерпев сокрушительное поражение, они заявляют о победном разгроме противника». Гнев Келли усугублялся тем, что он был свидетелем бегства многих южновьетнамских чиновников и солдат.

Журналист сравнил жилые и коммерческие кварталы Хюэ со зловещими пейзажами на картинах Гойи: «Целые улицы лежат в руинах. Тротуары завалены обломками разрушенных зданий, проезжая часть взрыта воронками от бомб, загромождена черными остовами выгоревших машин. В стену одного дома въехал грузовик. Всюду стоит зловоние разлагающихся тел… Хюэ перестал быть той древней столицей, которую я знал и любил… он стал похож на возлюбленную, с которой ты когда-то болтал, занимался любовью… а теперь ее искалеченные бомбами, обугленные останки лежат среди улицы… Коммунисты и американское командование уничтожили самый роскошный цветок среди вьетнамских городов».

Один местный житель показал на развалины дома и сказал: «Здесь жил человек, которого убили вьетконговцы. Потом пришли американцы и разрушили его дом. Странно, да?» Крысы и собаки пировали среди неубранных трупов.

Коммунисты потеряли в Хюэ от 2500 до 5000 человек убитыми — они так никогда и не раскрыли достоверные цифры, — но в последние дни февраля оставшиеся в живых смогли отступить на запад, никем не преследуемые, что наглядно свидетельствовало о том раздоре, который царил среди американских и южновьетнамских военных.

Битва за Хюэ была небольшой по меркам 1939–1945 гг., но стала самым кровопролитным сражением Второй Индокитайской войны.

26 февраля в Хюэ было обнаружено первое из нескольких массовых захоронений: за время своего недолгого правления коммунисты систематически убивали правительственных служащих, сторонников режима, интеллигентов, буржуа и всех «врагов народа», которых могли найти, вместе с их семьями. Подобные расправы, хотя и в меньшем масштабе, происходили и в других местах. Один из коммунистов так попытался оправдать эти злодеяния: «Люди ненавидели этих деспотов и относились к ним, как к ядовитым змеям. Их нужно было уничтожить, чтобы они не нанесли ответный удар».

Среди жертв коммунистов была 48-летняя вдова Нгуен Тхи Лао, торговавшая сигаретами на улице, а также 53-летний Нгуен Тат Тхонг, директор социальных служб в сайгонском правительстве, который приехал в Хюэ отпраздновать Новый год с семьей — и был убит вместе с шестью родственниками, включая двух братьев-подростков. Коммунисты «ликвидировали» всех католических священников и американских граждан, которые попались им под руку, а также несколько сотен мирных жителей, которым не посчастливилось угодить в списки предполагаемых «пособников» правительства. В общей сложности было найдено 2810 тел, хотя реальное количество жертв, безусловно, было больше.

Австралийский советник капитан Дэнис Кэмпбелл писал: «Можно понять ненависть, которая заставляет их [коммунистов] душить проволокой военных и вывешивать их трупы на стенах домов. Но заживо хоронить целые семьи, включая детей, по той лишь причине, что те отказались взять оружие и воевать на их стороне? Это переходит все мыслимые границы… Раньше я нехотя, но испытывал некоторое восхищение ВК… теперь от этого не осталось и следа».

На фоне этих расправ притязания коммунистов на моральное превосходство над сайгонским режимом представлялись не более чем черным фарсом. Однако СМИ не спешили подхватывать эту тему, отчасти потому, что КОВПВ сообщило об обнаружении массовых захоронений только 9 марта, когда доверие к самому командованию лежало в руинах. Уэстморленд за закрытыми дверьми винил во всем морских пехотинцев, которые, как он считал, действовали в Хюэ с удручающе низкой эффективностью. Отчасти так оно и было, однако львиная доля вины за это лежала на старших офицерах, которые раз за разом ставили перед своими людьми тактически невыполнимые задачи, а также на самом главе КОВПВ. На протяжении нескольких недель все американское командование неверно оценивало ситуацию в городе, выделяя неадекватные ресурсы на его освобождение.

В последние дни февраля и начале марта в городах Южного Вьетнама были подавлены последние очаги коммунистического сопротивления. К тому времени в стране работали 636 аккредитованных корреспондентов, для которых Тетское наступление стало настоящим пиршеством. Одни писали и снимали репортажи в тоне, близком к истерии. Другие, проявляя замечательное мужество, создавали одни из самых ярких образцов военной прозы. Однако же общим лейтмотивом было скрытое благоговение перед дерзостью коммунистов и почти полное игнорирование главного с точки зрения военных факта — что враг потерпел поражение.

Рассказывая о роли СМИ в войне во Вьетнаме, официальный историк Армии США Уильям Хаммонд, во всех прочих случаях являющийся образцом беспристрастности, не смог удержаться от горького упрека: «Они [журналисты] чересчур легко поддались давлению своей профессии. Конкурируя друг с другом за каждую кроху новостей, желая обеспечить громкие заголовки в своих СМИ, они жертвовали глубоким анализом ради броскости и создавали новостную картину, далекую от реальности».

Но дальше Хаммонд делает обескураживающее замечание, которое фактически сводит на нет вышеприведенную критику: «Нельзя отрицать… что сообщения в СМИ тем не менее зачастую были более точными, чем публичные заявления администрации». Вероятно, он имел в виду такие репортажи о Тетском наступлении, как те, что отправлял в The New York Times Джин Робертс. На протяжении бо́льшей части февраля этот журналист, совсем недавно прибывший во Вьетнам, оценивал ситуацию в Хюэ гораздо реалистичнее, чем американское командование. Своим освещением событий Робертс и другие ответственные репортеры в значительной степени оправдывали огрехи СМИ и выносили обвинительный приговор командованию Армии США и морской пехоты.

[Буль Баш]

Разгром Тетского наступления нанес тяжелый удар по моральному состоянию сил ВНА и НФОЮВ, потерявших убитыми в общей сложности около 20 000 человек.

Официальная история Ханоя признает, что «враг получил временный военный перевес… Наше положение и силы были серьезно ослаблены».

По собственным оценкам коммунистов, в результате Тетской кампании было уничтожено 60–70 % партизанских сил НФОЮВ.

Командир ВК в провинции Лонган писал: «За всю свою военную карьеру я никогда еще не участвовал в такой неэффективной и непродуманной кампании… Я до сих пор не могу полностью объяснить эти события».

На самом деле история показывает, что народные восстания почти всегда терпят неудачу — возьмите Варшаву в 1944 г., Будапешт в 1956 г. или Прагу в 1968 г., — если только правящий режим и его вооруженные силы сами не теряют волю к сопротивлению. Как констатировал один полковник ВНА, «мы поняли, что не сможем поднять всеобщее восстание». Возможно, некоторые южновьетнамцы поддержали бы коммунистов с оружием в руках, если были бы уверены в их победе, но Тетское наступление ни в коей мере не походило на триумфальный марш. Полковник назвал первые атаки в крупных городах, включая атаку на посольство США в Сайгоне, «важной победой». Однако, по его мнению, попытка там удержаться стала фатальной ошибкой: «[Сразу после атак] следовало уйти из городов и закрепить наш контроль над сельской местностью».

Некоторые американские офицеры также считали, что коммунисты играли на руку КОВПВ, когда пытались ввязываться в прямые столкновения с крупными силами, вместо того чтобы использовать партизанскую тактику. Один из дивизионных командующих спустя несколько месяцев заметил: «Единственное, что нас спасает, так это то, что ЦУЮВ — это кучка воинственных, как дьяволы, армейских офицеров, которые хотят выиграть войну посредством больших битв».

Выжившие бойцы ВК скорбно вернулись в свои лагеря, где остались их хижины и нехитрые личные пожитки, многие из которых навсегда лишились своих хозяев. Тетское наступление преподнесло им горький урок. Командир отряда ВК Чан До позже сказал: «Тетская кампания изменила весь характер войны… Мы пошли ва-банк… поставили неадекватные, невыполнимые задачи… Призыв „Давайте добьем их!“ звучал так заманчиво…. В результате мы обрекли себя на период огромных трудностей в 1969–1971 гг. Когда нас спрашивали, какую часть населения мы контролируем, мы отвечали: „Большинство“, но, по правде говоря, мы потеряли практически все». До не мог простить Ханою и ЦУЮВ тот цинизм, с которым они использовали готовность тысяч своих самых преданных сторонников к самопожертвованию.

Полковник Ан писал: «Многие из наших людей пали духом… Они считали, что теперь враг возьмет верх».

В мае и августе 1968 г. была проведена вторая и третья волна «мини-Тетов», которые закончились сокрушительным разгромом и увеличили потери Вьетконга до ошеломительной цифры в 50 000 погибших. К осени вооруженные силы НФОЮВ были сведены к своему первоначальному состоянию — небольшим локальным партизанским отрядам. В дальнейшем основное бремя войны легло на плечи Вьетнамской народной армии.

Потери американцев в ходе Тетской кампании составили около 4000 погибших, южновьетнамских сил — около 6000, но ее итог — резкое снижение насилия в сельской местности — вызвал всплеск оптимизма среди военных. Фред Вейанд считал: «Мы добились огромного прогресса. Люди стали спокойно передвигаться по ночам. Политические убийства почти прекратились».

Крейтон Абрамс язвительно высмеял врага: «Посмотрите на Кхешань. Бедный старичок Зяп — да, я действительно считаю его бедным старичком. Мне даже жаль его. Он так держался за эту базу, так пыжился, бросил в мясорубку целых две дивизии, от которых ни черта не осталось. Если бы он и впрямь был блестящим тактиком и стратегом, как утверждают наши СМИ, он бы перебросил одну или обе эти дивизии на побережье — и тогда не знаю, черт возьми, как бы мы выбивали их оттуда!»

Морпех Джефф Энтони, один из защитников Кхешани, сказал: «После Тета мы почувствовали, что эти парни едва ползали».

Роберт Макнамара, пребывавший в Пентагоне свои последние дни, заявил, что очевидный урок Тетского наступления состоит в том, что ВСРВ должны перейти под прямое командование США. Уэстморленду хватило политической интуиции не делать такого подарка коммунистическим пропагандистам и наложить вето на это предложение. Сам генерал доложил в Вашингтон, что видит хорошие перспективы скорого завершения вьетнамского конфликта, и — ободренный поддержкой председателя Объединенного комитета начальников штабов Уилера — запросил массированное подкрепление.

10 марта The New York Times опубликовала «сенсационные сведения из анонимного источника», что военные просят отправки еще 206 000 человек, что потребует призыва резервистов. Впоследствии это было названо самой катастрофической утечкой информации за все время президентства Джонсона. Эта новость окончательно превратила Уэстморленда в объект всеобщих нападок и даже насмешек. В том же месяце ему сообщили, что его планируют заменить Крейтоном Абрамсом, и три месяца спустя он был возвращен домой, впрочем, с повышением по службе — как новый начальник штаба Армии. Такой закат боевой карьеры отчасти был следствием воспринимаемых военных неудач, а отчасти, что гораздо важнее, результатом сокрушительной потери доверия. После уверенных публичных заявлений генерала о скорой победе американская армия под его командованием едва не оказалась на пороге, пусть всего лишь предполагаемого, а не фактического, но поражения.

Тетская кампания погрузила Южный Вьетнам в еще более ужасающую разруху: в общей сложности было уничтожено 48 000 домов, почти 500 000 человек стали беженцами. Один из журналистов процитировал слова анонимного американского офицера, якобы сказанные им в те дни: «Чтобы спасти город [от коммунистов], его приходилось разрушать». Впоследствии эта фраза была признана вымышленной, однако она очень точно отражала мрачный парадокс этой опустошительной войны, которую вели Соединенные Штаты «ради защиты свободы южновьетнамского народа».

Вейанд с гордостью доложил Абрамсу об «успешной обороне» столицы, но, когда тот улетал из штаб-квартиры Вейанда, он увидел над Сайгоном «столбы дыма и вспышки рвущихся снарядов. По моим оценкам, мы могли „успешно оборонять“ Сайгон еще раз семь, после чего столкнулись бы с конфузом — от города бы ничего не осталось».

Тетское наступление заставило дрогнуть многих ранее стойких ястребов в Соединенных Штатах. The Wall Street Journal заявила: «Американцы должны быть готовы смириться с перспективой полного и окончательного провала военных усилий США во Вьетнаме». Обозреватель NBC задал мудрый вопрос: «Мы должны решить, оправданно ли подобное разрушение страны ради ее спасения?»

Многие американцы во Вьетнаме были потрясены Тетскими событиями не меньше телезрителей в США. 20 февраля Джерри Додсон из CORDS писал Фрэнку Скоттону: «Этот раунд завершился, и, возможно, нам стоит выбросить на ринг полотенце. Пару дней назад я был в Контуме и Буонметхуоте. После наших воздушных и артиллерийских ударов по ВК Контум разрушен на 20 %, Буонметхуот — на 55 %. В районе дислокации I корпуса и дельте также обширные разрушения. Для тех, кто любит Вьетнам, единственное решение — уйти». Сам Скоттон резюмировал: «Север не постоял за ценой, но показал, что никогда не отступится».

В сенате комитет Фулбрайта был близок к тому, чтобы раскрыть конгрессу и американскому народу правду о том, что Соединенные Штаты были втянуты в войну обманным путем — посредством состряпанной на основе ложных фактов Тонкинской резолюции. Новый министр обороны Кларк Клиффорд едва ли не первой своей директивой запретил военным делать любые прогнозы о победе во вьетнамской войне.

Важную роль в обострении антивоенных настроений сыграло вмешательство Уолтера Кронкайта, ветерана Второй мировой войны и бессменного ведущего вечерних новостей на CBS, который был известен в народе просто как «дядя Уолтер». В феврале он посетил Хюэ, после чего прямо сказал Фреду Вейанду: «Я видел эти тысячи тел. И решил, что… сделаю все возможное, чтобы положить конец этой войне». По словам генерала, его «это очень обеспокоило… потому что Уолтер пользовался невероятным уважением американского народа». Ему было отвратительно, что Кронкайт, как и многие другие журналисты, представлял ситуацию так, будто вся ответственность за массовую гибель людей в Хюэ лежала на американцах и южновьетнамцах: «Я понимаю, что человек может увидеть все это и сказать: „Эта война настолько чудовищна, что должна поскорее закончиться“. Но вывернуть ситуацию так, чтобы представить коммунистов правой стороной, которая заслуживает победы? Это выше моего понимания».

Несмотря на всю справедливость замечания Вейанда, 27 февраля в своем документальном фильме о войне во Вьетнаме Кронкайт сказал миллионам американских телезрителей: «Утверждать, что сегодня мы стали ближе к победе, значит, закрывать глаза на очевидные факты… для оптимизма нет оснований… Мы застряли в тупике — вот реалистичная, хотя и удручающая оценка происходящего… Для меня становится все более очевидно, что единственный разумный выход — это сесть за стол переговоров — не как побежденные… но как достойный народ, который до конца оставался верен своему обещанию принести [во Вьетнам] победу и демократию и сделал для этого все возможное».

Эти мудрые слова Кронкайта потрясли его обширную аудиторию и прозвучали как приговор для Линдона Джонсона. По неподтвержденным слухам, после просмотра фильма Джонсон сказал: «Я потерял Уолтера, значит, я потерял всю среднюю Америку». Говорил ли президент эти слова на самом деле, неизвестно, однако они оказались пророческими — для Белого дома начались мрачные времена.

Начало Тетского наступления заставило американцев сплотиться вокруг своего флага. Опрос агентства Луиса Харриса показал сокращение числа противников бомбардировок с 26 % в октябре до 15 % в феврале. Около 74 % респондентов по-прежнему верили в силу американского оружия. Всего 3 % предсказали поражение в войне, 39 % ожидали тупиковой ситуации, а 43 % по-прежнему считали, что США могут победить. Тем не менее под маской непоколебимости даже самые ярые ястребы начали уставать от этой неблагодарной зарубежной авантюры. В Вашингтоне все больше вдумчивых политиков признавали несоответствие между мотивацией коммунистов, готовых поставить на кон все, включая неограниченное количество жизней собственных граждан, и Соединенных Штатов, чьи национальные интересы в Индокитае к тому моменту потеряли прежнюю значимость.

1 марта пехотинец Гэри Янг получил от родителей письмо, в котором нашли отражение настроения, преобладавшие в то время среди рядовых американцев: «Дорогой сынок, бесполезно просить нас не волноваться, потому что мы всего лишь люди и знаем, что там у вас творится… Кэти вся в радостном волнении — завтра вечером она идет на бал в честь Цветения хлопка в своей школе… Знаешь, люди у нас по горло сыты этой затянувшейся заварухой во Вьетнаме. Это бессмысленная трата жизни. Когда люди начинают говорить на эту тему, становится жарко… Береги себя. Мы все шлем тебе нашу любовь и надеемся, что все наши мальчики скоро будут дома. С любовью, мама, папа и твои сестренки».

5 марта Майрон Харрингтон и оставшиеся в живых морпехи 1-го батальона 5-го полка, освобождавшие Хюэ, были отправлены в резервный лагерь на побережье, в котором имелся настоящий душ. Морпехи выстроились в очередь, но до капитана она так и не дошла — душ сломался, поэтому ему пришлось мыться в Южно-Китайском море. Молодой лейтенант Джо Аллен, присоединившийся к роте Дельта в разгар битвы за цитадель Хюэ, оказался прекрасным офицером и, как выяснилось, встречался с невесткой Харрингтона Перрин. Позже Харрингтон с грустью сказал: «Я должен был попросить, чтобы его перевели в другую роту». Как-то в мае он отправил взвод Аллена в ночное патрулирование. Тем же вечером коммунисты атаковали соседнюю роту, получили жесткий отпор и, отступая, наткнулись на взвод Аллена. Лейтенант был убит. Это стало для капитала сильнейшим эмоциональным ударом, так что он не мог сдержать слез; какое-то время после этого он чувствовал себя не в состоянии командовать ротой. По словам Харрингтона, его «теплые отношения с невесткой так и не восстановились». Уезжая из Вьетнама несколько месяцев спустя, он «испытывал смесь огромного облегчения, словно с меня вдруг сняли тяжкое бремя ответственности, и сильного чувства вины».

Было очевидно, что ни американский народ, ни конгресс не поддержат массированного увеличения контингента, которого требовали военные. На президентских праймериз в Нью-Гэмпшире 12 марта Юджин Маккарти набрал всего на 350 меньше голосов, чем действующий президент. Старому другу Джонсона и бывшему ястребу Кларку Клиффорду хватило всего пары недель, проведенных в бывшем кабинете Макнамары в Пентагоне, чтобы присоединиться к рядам скептиков.

25 марта президент собрал свою «мудрую старую гвардию», включая Джорджа Болла, Генри Кэбота Лоджа, а также генералов Риджуэя, Тейлора и Брэдли, чтобы выслушать последние сводки по Вьетнаму и сделать свои предложения. Дин Ачесон, который руководил встречей, констатировал радикальное изменение настроений: большинство присутствующих больше не считали, что войну можно выиграть. Только Эйб Фортас, Макс Тейлор и Омар Брэдли по-прежнему выступали за продолжение военных усилий.

Вечером 31 марта Джонсон выступил с телеобращением к нации. «Добрый вечер, мои соотечественники, — сказал президент. — Сегодня вечером я хочу поговорить с вами о мире во Вьетнаме… Ни один другой вопрос не волнует наш народ больше, чем этот». Он объявил об одностороннем прекращении бомбардировок севернее 20-й параллели, а также о своей готовности начать переговоры. Перед началом телеэфира спичрайтер Гарри Макферсон увидел, как президент что-то пишет на черновике речи. «Он собирается сказать сайонара? » — в шутку спросил он у своего коллеги из президентской администрации. Макферсон не предполагал, насколько был близок к истине. Свое телеобращение Джонсон завершил словами: «Я не буду выдвигаться и не соглашусь на выдвижение меня моей партией на второй срок в качестве кандидата на пост вашего президента».

Американцы выслушали своего президента в ошеломленном молчании, хотя многие к тому времени прониклись таким глубоким цинизмом по отношению к власти, что сочли это очередной уловкой, хитрым гамбитом. Они ошибались. Тем вечером Джонсон публично признал крах своего президентства: достигнув столь многого дома, он безнадежно завяз в «грязи непролазной» в Юго-Восточной Азии. Его враги, такие как доверенное лицо клана Кеннеди Артур Шлезингер, назвали его решение уйти «политической трусостью»; как и Гарри Трумэн после праймериз в 1952 г. в Нью-Гэмпшире во времена Корейской войны, Джонсон решил, что в день голосования обречен на поражение.

Позже Шлезингер цитировал слова Билла Мойерса, бывшего пресс-секретаря Белого дома, объяснявшего «одержимость» Джонсона Вьетнамом «дикой смесью раздутого самолюбия и национализма, которая заставляла Джонсона рассматривать это [вьетнамскую проблему] как вызов мужественности — лично для себя и для всей Америки».

Эйзенхауэр презрительно написал в своем дневнике: «Для меня очевидно, что президент ведет войну сам с собой и, хотя он и пытается твердо отстаивать принятые им решения и сделанные шаги и призывает нацию идти к поставленным целям, несмотря на любые издержки, в глубине души он жаждет освободиться от бремени этой ответственности».

Многие американцы связывали отречение президента с унижением, якобы нанесенным Америке Тетским наступлением. Это было не так — Джонсон уже несколько месяцев раздумывал об уходе. Но война во Вьетнаме, бесспорно, сломила его дух. Его хитрые гамбиты сделали его объектом презрения и насмешек, и немалое число его сограждан, особенно представителей молодого поколения, обвиняли в военных провалах, гибели американских солдат и мирного вьетнамского населения именно его, а не врага.

Парадоксальным образом Тетское наступление обернулось для Ханоя триумфом: вскарабкавшись на очередную гору трупов, порожденную его безумной военной инициативой, Ле Зуан провозгласил Тетскую кампанию «убийственным ударом». Казалось, никто не заметил героизма американских солдат, которые дали ожесточенный отпор и в итоге разгромили силы коммунистов по всей стране, включая Сайгон и Хюэ, где новые хозяева уже успели учинить массовые расправы. Как с горечью констатировал Дин Раск, «здесь, в Соединенных Штатах, коммунисты одержали блестящую политическую победу».

Один из командующих НФОЮВ, Чан Бать Данг, также считал, что Тетское наступление сыграло решающую роль в принуждении США к деэскалации военных усилий: «Никакая другая оценка здесь невозможна». Отныне авторитет Ле Зуана и его историческая репутация в его собственном обществе были непоколебимы.

5 апреля 1968 г. министр иностранных дел ДРВ сказал в интервью Чарльзу Коллингвуду с CBS — Уолтер Кронкайт отказался от предложенной визы, справедливо полагая, что поездка в Ханой сыграет на руку коммунистической пропаганде, и покажет, что его страна готова сесть за стол переговоров. Возглавить переговорный процесс со стороны США Джонсон поручил Авереллу Гарриману. Впереди оставалось еще целых семь лет войны, но вряд ли кто-либо теперь верил в то, что она может закончиться поражением коммунистов.

[Буль Баш]

После Тетского наступления военная фортуна, казалось, отвернулась от коммунистов. Американские и южновьетнамские войска продолжали наносить сокрушительные удары по потрепанным отрядам Вьетконга.

Однажды утром группа партизан вошла в деревню Майлок в дельте Меконга, где наткнулась на американский патруль. В завязавшейся перестрелке был убит 17-летний парень по имени Кханг, сын офицера ВК, написавшего в своем дневнике: «Я сидел рядом с его телом, мое сердце рыдало, и я разговаривал с ним, будто он все еще был живым: „Покойся с миром, сын, ты выполнил свой долг перед революцией“». Позже два брата Кханга также стали бойцами Вьетконга. Как сказала их мать, если бы они не ушли к партизанам, их бы призвали в армию, и тогда им бы пришлось стрелять в своего отца. Сам офицер ВК писал: «Невозможно сосчитать, сколько женщин потеряли троих, четверых, и даже семерых или восьмерых сыновей и дочерей, которые погибли героической смертью в борьбе за наше дело».


В мае 1968 г. ЦУЮВ приказал начать новую волну атак на города, что на этот раз вызвало мало энтузиазма. Командиры ВК жаловались, что их не обеспечили ни подкреплением, ни оружием, а вместо этого просто потребовали повторить самоубийственные февральские атаки. Коммунистическое руководство призвало «принести пламя войны прямо в логово врага», но, как вспоминал командир отряда ВК Хюинь Конг Тхан, «когда мы снова двинулись на Сайгон, мы чувствовали себя как отряды смертников».

Вечером 5 мая силы НФОЮВ, двигавшиеся с севера и востока, были остановлены американскими и южновьетнамскими войсками на окраине столицы, а отряды, пришедшие с запада и юга, хотя и вошли в черту города, оказались втянутыми в ожесточенные уличные бои, в которых были быстро разгромлены. По словам Тхана, «[к седьмому дню] стало очевидно, что ситуация складывается крайне неблагоприятно… Я до сих пор не понимаю, почему было принято решение снова атаковать города, тогда как перевес сил изменился существенно не в нашу пользу… Что заставило наше руководство считать, что миллионы [южновьетнамцев] кипят революционным пылом и готовы подняться на борьбу?!! Мы обнаружили, что это абсолютно не так. Народ ненавидел США и марионеточный режим… но этот гнев не достиг точки кипения».

После разгрома майского «мини-Тета» НФОЮВ фактически сошел со сцены как значимый игрок, уступив основную роль на полях сражений регулярным частям ВНА.

Однако ни американцы, ни южновьетнамцы не ощутили того, что добились сколь-нибудь значимого прогресса, или хотя бы того, что им стало легче воевать. 20 июня правительство Тхиеу объявило всеобщую мобилизацию. Взаимное доверие между союзниками было катастрофически низким: после майских атак в южновьетнамских казармах распространились слухи, что американцы намеренно допустили атаки коммунистов в Сайгоне, чтобы заставить южновьетнамские войска сражаться.

В 2012 г. один вьетнамский офицер написал: «Люди считали, что все эти современные системы радиоэлектронной разведки, которые использовали американцы… не могли не обнаружить инфильтрацию сил противника в столицу. Некоторые даже утверждали, что американские вертолеты доставляли коммунистам продовольствие, а грузовики армии США перевозили их войска. Разумеется, не все вьетнамцы верили этим слухам, но многие до сих пор считают, что такое было возможно».

Десятки тысяч смертей на полях сражений после 1968 г. были особенно трагичны, поскольку Соединенные Штаты оставили надежду победить и теперь вели войну только ради того, чтобы избежать явного поражения. Для тех, кто помнил Вторую мировую, вьетнамский сценарий был особенно обескураживающим. Несмотря на постоянные боевые действия, война словно шла по замкнутому кругу. Не было никакого ощущения реального прогресса или территориального продвижения, как, например, от Сицилии до материковой Италии или же от Иводзимы до Окинавы. Огромная военная мощь казалась удручающе бессильной.

Взять хотя бы 11-й бронетанковый кавалерийский полк, развернутый к северу от Сайгона, который вместе со всем вспомогательным персоналом — технической, медицинской, логистической, химической, транспортной и разведывательной службой, а также службами связи, радиобезопасности, психологических операций, группой взаимодействия с ВВС США, военной полицией и дивизионной артиллерией — насчитывал 4600 человек. Полк имел 50 вертолетов — Huey, Cobra и легких вертолетов наблюдения OH6A «Loach», а также 400 единиц гусеничной техники, включая танки М-48А2, 155-мм гаубицы и бэтээры. Один из его офицеров охарактеризовал 11-й полк как «великолепно организованное, вооруженное и обученное воинское формирование, отлично подходящее… для Второй мировой войны».

Крейтон Абрамс был вынужден с сожалением признать неспособность мощных «монстров» предотвратить мелкие вылазки партизан, такие как похищение 20 крестьян, отказавшихся помогать вьетконговцам в рытье траншей: «Это печально, что, когда люди пытаются оказывать сопротивление… мы не можем обеспечить им должную безопасность. Я всегда помню слова одного главы района, который сказал мне: „Никогда не следует открыто сотрудничать с гражданским лицом, если вы не можете гарантировать его безопасность“. Что ж, разумное правило… Но эта угроза, которую никто не видит и не слышит… ужаснее ада. Они [вьетконговцы] тихой сапой взимают свою дань, безнаказанно похищают и убивают людей».

Это была военная версия Дня сурка, когда бои за одни и те же участки джунглей, зарослей слоновой травы или рисовых полей повторялись из месяца в месяц и из года в год без надежды, даже призрачной, на хеппи-энд. Менялись только имена и номера тех, кто обливался потом, дрожал от страха, сражался, истекал кровью и погибал на этих полях сражений. Как справедливо заметил пехотинец Джефф Энтони, «когда вы делаете что-то снова и снова в одном и том же месте и ничего не меняется, дураку ясно, что это не работает. Иногда нас охватывал приступ отчаяния: какого черта мы вообще тут делаем?» Сержант Джим Стивенс был с ним согласен: «Бывало, что нас выбрасывали в зоне высадки, где мы были всего пару недель назад — наш старый мусор по-прежнему был там! Понятное дело, возникал вопрос: почему не взяться за эту войну как следует, не обрушиться на них всей мощью — или не убраться отсюда?»

В 1968 г. присутствие северовьетнамских сил было сосредоточено в трех северных провинциях ЮВ рядом с демилитаризованной зоной. К тому времени там было развернуто четыре дивизии ВНА, основные военные действия против которых вел Корпус морской пехоты США. В первые дни мая рядом с деревушкой Дайдо состоялось сражение, которое привлекло к себе мало внимания, однако же было более кровопролитным, чем печально известная битва за высоту Гамбургер год спустя. На том этапе войны численность американских сил была близка к своему максимуму, составляя 543 000 человек, однако на этом крохотном поле боя площадью в 5 кв. км, охватывающем несколько заброшенных деревушек, подразделения ВНА продемонстрировали куда более впечатляющую боевую эффективность, чем американская морская пехота. Битва при Дайдо заслуживает более подробного рассказа как пример множества других подобных сражений вьетнамской войны, куда более ожесточенных, чем любое сражение, имевшее место в XXI в. в Ираке или Афганистане, — и, вероятно, более бесполезных.

В ходе предыдущих месяцев 2-й батальон 4-го полка морской пехоты провел несколько серьезных столкновений с врагом и пребывал далеко не в лучшей форме. Как и во всех подразделениях, в батальоне имелись свои мужественные и добросовестные солдаты и даже настоящие герои, а также свои «дебилы Макнамары» — контингент, набранный после того, как министр обороны в стремлении восполнить острую нехватку личного состава значительно снизил требования к физическому и психическому состоянию призывников. Ланс-капрал Джеймс Лэшли, пулеметчик М-60, проведший в джунглях восемь месяцев, по-прежнему считал, что «мы больше делали вид, чем действительно воевали». Его взвод двигался по ночам, «как стадо водяных буйволов с консервными банками на спинах». Батальонный капеллан потерпел поражение на семейном фронте: его жена стала фанатичной антивоенной активисткой и подала на развод с «воюющим» мужем.

[Буль Баш]

Когда капитан Джим Уильямс прибыл, чтобы принять командование одной из рот 2-го батальона, для него не нашлось нового бронежилета. Сержант-снабженец ткнул пальцем в кучу бронежилетов, сложенных рядом с моргом: «Посмотрите, может, подыщете там какой без крови». Рота Уильямса находилась «в ужасном состоянии — они потеряли много людей». Из-за высоких потерь и постоянных ротаций личный состав менялся так часто, что офицеры не успевали запомнить всех своих людей: Уильямс обращался к своему водителю по прозвищу — Бык — и так и не успел узнать его настоящее имя прежде, чем тот был убит. В одном только бою 11 сентября 1967 г. батальон потерял 16 человек убитыми и 118 ранеными; 14 октября — 21 человека убитыми и 23 ранеными; в ноябре и декабре — 6 человек убитыми и 78 ранеными. Вечером 12 марта 1968 г. рота «Фокстрот» наткнулась на засаду и потеряла убитыми 18 человек. На следующий день, когда они вернулись, чтобы эвакуировать тела, были расстреляны еще пятеро морпехов, а один труп выпал из вертолета во время транспортировки.

Один из молодых ланс-капралов написал домой почти истерическое письмо, в котором утверждал, что в их батальоне «никто не выживает». Отец парня, разумеется, был серьезно встревожен и потребовал у своего конгрессмена, чтобы Капитолийский холм сделал официальный запрос в Корпус морской пехоты. Командир батальона Билл Уэйс был разбужен в 3 часа ночи звонком из штаба дивизии: ему дали два часа, чтобы подготовить адекватный ответ. Уэйс вызвал к себе автора письма, который тут же разразился слезами и, всхлипывая, попросил: «Простите меня, полковник». В марте 1968 г. батальон потерял 59 человек убитыми и 360 ранеными, при этом утверждая, что они уничтожили 474 солдата ВНА. Эта цифра явно была фантастической, но Уэйс понимал: чтобы сохранить свою должность, ему нужно раздувать потери противника.

39-летний Уильям Уэйс родился в семье рабочих в бедном криминальном районе Филадельфии. Он застал самый конец Корейской войны и в последующие годы получил квалификацию рейнджера, аквалангиста и «мастер-парашютиста». Когда полгода назад он принял командование батальоном после ранения своего предшественника, ему пришлось немало потрудиться над восстановлением дисциплины и морального состояния. Он вспоминал: «Там была масса проблем. Люди были недостаточно обучены; царила полная безалаберность. Когда я поручил подготовить мне план огневой поддержки, мой оперативный офицер не знал, как его составить». Уэйс не относился к разряду блестящих полководцев, призванных командовать армиями; но он был смелым, порядочным и добросовестным офицером, который курил дешевые сигары, потому что те не светились в темноте, как сигареты, и переживал, что его жена Этель может подать на развод, потому что она жутко разозлилась, когда он добровольно вызвался поехать во Вьетнам.

Когда его батальон был переброшен в район к северу от реки Кыавьет рядом с ДМЗ, их поразило, как оперативно об этом узнал враг, — они предположили, что с помощью радиоперехвата. Ханна из Ханоя в эфире северовьетнамского пропагандистского радио сообщила о передислокации 2-го батальона 4-го полка под командованием Билла Уэйса. «Морские пехотинцы, вас всех ожидает смерть!» — завершила она эту новость, заставив людей Уэйса содрогнуться.

В ночь на 27 апреля половина батальона была задействована в поиске подразделения ВНА, которое, согласно разведданным, находилось в этом районе. Ротой G (Гольф) командовал 28-летний капитан Роберт Мастрион, невысокий темноволосый ньюйоркец в очках, дослужившийся до офицерского звания из рядовых. Он прибыл в батальон всего месяц назад и не успел заслужить ни доверия, ни авторитета среди своих людей. По словам одного морпеха, «мы едва волочили ноги, а этот придурок требовал: „Продолжать поиски“!» Их рота поняла, что у нее проблемы, когда рядом с комендор-сержантом Билли Армером взорвалась граната. Кто-то крикнул: «Черт, гуки!» В следующие несколько секунд на восьмерых бойцов головного отделения обрушился шквальный огонь. Армер, чье лицо и грудь были изрешечены осколками гранаты, не переставал бормотать: «Ублюдки, достали меня… достали». Оказалось, что они наткнулись на колонну ВНА, пересекавшую их маршрут; завязалась беспорядочная перестрелка — хаос криков и теней, испещренный зелеными трассерами противника и красными трассерами морпехов. Мастрион запросил подкрепление, но Уэйс ответил: «Рассчитывайте на себя». Он опасался, что в темноте морпехи могут перестрелять друг друга.

Санитар доложил Мастриону, что у них тяжело раненный в голову, который умрет, если его срочно не эвакуировать. В 01:30 с десантного вертолетоносца Iwo Jima прибыл CH-34 Sea Horse. Морпехи сообщили, что северовьетнамцы находятся в 400 м отсюда, и рискнули включить сигнальный строб, чтобы указать место посадки. Это была плохая идея: противник оказался гораздо ближе, и, как только вертолет приземлился и началась загрузка раненых, раздался мощный взрыв. Выпущенная из РПГ-7 граната вдребезги разбила ветровое стекло; пилоту выбило левый глаз. Вертолет поспешно поднялся в воздух, неуверенно пролетел 300 м, после чего плюхнулся обратно на землю. Второй пилот сумел взять управление на себя и кое-как долететь до Iwo Jima, но раненный в голову морпех остался на месте, истошно крича. Его товарищи втайне желали, чтобы санитар вколол ему смертельную дозу морфия, но вместо этого капитан Мастрион и одно из отделений пять часов оставались рядом с раненым, пока тот не умер, в то время как остальная часть роты отступила.

На рассвете они вернулись в батальонный лагерь, получив тяжелый травмирующий опыт. Капрал-связист Питер Шлезиона писал домой: «Это была самая жуткая ночь за все мое время в Наме [Вьетнаме]». Мастрион был эвакуирован в госпиталь с мучительными болями в спине. Командовать ротой G был назначен капитан Джей Варгас, 29-летний американец мексиканского происхождения из Аризоны, которого солдаты хорошо знали и уважали.

После пережитого люди Уэйса отчасти справедливо считали, что заслужили некоторый отдых. Но война не знает передышек. Дивизионная разведка обнаружила два батальона ВНА в зоне ответственности 2-го батальона к северу от притока Бозьеу, по которому проходил последний 11-километровый участок маршрута снабжения от морского побережья до крупнейшей на севере логистической базы морской пехоты США в Донгха. Полковник Милтон Халл, командующий 4-м полком, боялся того, что противник собирается атаковать Донгха. Чтобы помешать этому, он создал на подходах к городу «щит», растянув доступные ему силы опасно тонкой цепочкой вдоль берегов реки Кыавьет и ее притока Бозьеу. Разведка считала, что удар может быть нанесен 1 мая — важный праздник в коммунистическом календаре.

По правде говоря, ВНА не ставили таких амбициозных целей, как атака на Донгха: вместо этого они планировали просто вести беспокоящие нападения на речной транспорт, обстреливая его из пулеметов и РПГ. Необычным было то, что 6-й батальон 52-го пехотного полка ВНА имел доступ к огневой поддержке двух тяжелых орудий, расположенных за пределами ДМЗ. В 05:00 утра 29 апреля северовьетнамцы закончили рыть укрепления и прокладывать полевые телефонные линии между соседними деревушками Дайдо, Анлак и Донгхуан на небольшом трехкилометровом участке на берегу Бозьеу. Очевидно, что их целью было дождаться американцев и заставить их ввязаться в бой на выгодных для себя условиях, что и произошло всего 24 часа спустя.

Рано утром 30 апреля в соответствии с приказом полковника Халла четыре роты батальона Уэйса рассредоточились по местности на 11-километровом отрезке, почти вплотную приблизившись к позициям 6-го батальона ВНА, которые к тому времени еще не были обнаружены. С крыши заброшенного дома у реки капитан Джим Уильямс через бинокль наблюдал, как корабли ВМС США обмениваются огнем с противником, засевшим в деревне на северной стороне. В какой-то момент в корпус десантного корабля попал снаряд 57-мм безоткатного орудия: один моряк был убит, двое ранены. Пока патрульные катера поливали берег огнем, конвой повернул на запад к Донгха; ВМС объявили протоку Бозьеу закрытой для движения, пока прибрежная зона не будет очищена от противника.

В 08:18 ланс-капрал Джеймс О’Нил, снайпер, сопровождавший патруль роты H Уильямса, заметил какое-то движение в 500 м и предупредил лейтенанта: «Сэр, думаю, там впереди целая куча гуков». Тот сказал: «Подстрели одного». Из-за висевшей в воздухе влажной дымки О’Нил не мог отчетливо разглядеть цель через оптический прицел, но, сделав два выстрела из своей «Ремингтон 700», он увидел на краю окопа фигуру с наполовину снесенной головой. Вскоре после этого Уильямс получил приказ от Уэйса (позывной «Дикси Дайнер 6») атаковать со своей ротой H деревню Донгхоанг с севера, в то время как рота F должна была взять деревню Дайдо менее чем в 2 км западнее от них. На этом этапе полковое командование разрешило Уэйсу задействовать всего две роты и ни взводом больше. Это было первой фатальной ошибкой: атаки такими малыми силами обеспечили врагу численное превосходство.

Из-за боевых потерь, болезней и отпусков в ротах F и H оставалось меньше сотни человек в каждой. Уэйс и его командная группа погрузились в мелкосидящий бронированный монитор, с которого они могли следить за ходом боя, двигаясь вверх по течению параллельно с пехотой на берегу. Как обычно, не было никаких разведданных: они могли наткнуться как на горстку коммунистов с одной безоткатной пушкой, так и на 200 и даже на 2000 бойцов на хорошо укрепленных позициях. Американская 105-мм и 155-мм артиллерия начала работать по объектам атаки фугасными и дымовыми снарядами. Примерно в 13:30 головные взводы роты Н, двигавшиеся к деревушке Донгхоанг, наткнулись на плотный огонь из-за стены деревьев.

Уэйс доложил в штаб полка, что, по всей видимости, противник сосредоточил здесь довольно крупные силы. Ему выделили в поддержку два танка М-48 и корабельную артиллерию. Один морпех выстрелил из своей М-16 по вражескому солдату и в шоке воскликнул: «Охренеть!», когда того разорвало на части: морпех не сразу понял, что одновременно с его выстрелом разорвался 90-мм снаряд. Сначала морпехи передвигались ползком, а на подходе к Донгхоангу поднялись на ноги, выстроились цепью с пятиметровым интервалом и двинулись вперед, стреляя от бедра.

Некоторые солдаты ВНА выскакивали из своих паучьих нор и бросались наутек, но другие продолжали стрелять. Морпехи побежали вперед, но Уильямс — 30-летний уроженец Миннесоты, прославившийся своей храбростью, — бросился за ними и затормозил их, чтобы они не попали под собственный заградительный огонь. Краем глаза он заметил, как из ближайшего окопа высунулся вражеский солдат и швырнул в него гранату. Он успел отпрыгнуть, прежде чем та взорвалась, свалив его с ног и нашпиговав осколками бедра и ягодицы. Морщась от адской боли, он попытался встать на ноги, но не смог. Посреди оглушающей какофонии стрельбы и взрывов он приказал своему радисту привести к нему старшего сержанта. Тот, пригибаясь и маневрируя, побежал на поиски, но вскоре вернулся и доложил, что сержант не придет: «Он в окопе и отказывается оттуда вылезать!» Тогда Уильямс приказал передать «уклонисту», что либо тот немедленно явится к своему командиру, либо он собственноручно его пристрелит. Позже один из офицеров попытался оправдать трусливого сержанта: «Этот парень участвовал во многих сражениях и так и не привык находиться под пулями». Командование ротой H взял на себя лейтенант Алекс Прескотт по прозвищу Скотти.

Между тем сражение продолжалось: один штаб-сержант лишь слегка пошатнулся, когда недалеко от него прогремел взрыв, но вскоре рядом с ним взорвалась еще одна граната, выбив из рук винтовку и разбив дайверские часы на запястье. Когда он поднялся на ноги, то обнаружил, что у него кружится голова. Он попросил санитара дать ему пару пощечин — это помогло. Остаткам роты H потребовалось 15 минут, чтобы взять деревушку Донгхоанг, неся потери почти на каждом шагу и паля по вражеским солдатам, разбегавшимся из паучьих щелей на их пути.

«Черт возьми, там повсюду лежали мертвые гуки, — позже вспоминал сержант Джо Джонс, чернокожий гигант, взявший на себя командование взводом, когда они потеряли своего лейтенанта. — И раненые морпехи… Люди из разных отделений и взводов все смешались, не поймешь, кто где».

Лейтенант Карл Гибсон, бежавший в метре за спиной Прескотта, когда они вступили в деревню с южной стороны, упал, сраженный пулей в голову. Месяц назад он женился и пробыл во Вьетнаме всего 10 дней.

Оставшиеся в живых сформировали периметр посреди царившего хаоса. Один санитар истерически рыдал над раненым товарищем. Другой санитар кричал рядом с лежавшим на земле сержантом, мертвенно-бледным от потери крови: «Мы должны эвакуировать его отсюда! Он умирает! Умирает!» Поскольку вертолетам приземляться было слишком опасно, в 15:30 к берегу в сотне метров южнее Донгхоанга подошли небольшие лодки — «скиммеры», которые доставили боеприпасы и эвакуировали 30 раненых.

Неожиданно появился сам полковник Халл, который принялся бомбардировать «Скотти» Прескотта вопросами. Напыщенный и недалекий солдафон, командир полка заявил, что Уэйс и его люди действуют недостаточно напористо. Он потребовал «переть на врага грудью», что заставило его начальника оперативного отдела возразить, что «люди Уэйса и так находятся к врагу настолько близко, что тот способен вспороть ножом их брюхо».

Уильямса погрузили в лодку, на дне которой в луже крови, в том числе его собственной, плавала чья-то фляга. Не в силах сдержать тревогу, мучащую многих раненых, он подозвал санитара и попросил: «Слушай, у меня там все онемело, я ничего не чувствую. Можешь посмотреть, мои яйца на месте?» В их батальоне служил сержант-майор Джон Малнар по прозвищу Большой Джон, потерявший одну тестикулу в Корейской войне. Санитар внимательно осмотрел причинное место и сообщил: «На мой взгляд, с ними все в порядке, сэр». Этот эпизод мог бы показаться комическим, но его участникам было не до смеха.

[Буль Баш]

С побережья раненых доставляли на Iwo Jima, где о прибытии очередной волны вертушек объявляли по громкоговорителям: «Прибытие медэваков… Прибытие медэваков». В какой-то момент в переполненный медицинский отсек зашел раненый морпех и объявил, что 2-й батальон в беде и все, кто способен сражаться, должны вернуться на берег и помочь товарищам. Несколько перевязанных морпехов решительно направились на ангарную палубу, где лежали груды окровавленных бронежилетов и снаряжения, экипировались самым необходимым и полетели обратно, хотя на поле боя их не допустили.

Если санитары в боевых частях имели отличную репутацию, это не распространялось на весь медицинский персонал: все знали, что медики не прочь поживиться чужим имуществом. Когда Джима Уильямса на борту Iwo Jima попросили сдать пистолет, тот, несмотря на острую боль, вцепился в него и прорычал: «Ни один чертов моряк не получит мое оружие!» В конце концов он отдал свой пистолет калибра.45 одному из морпехов. Прошло несколько месяцев, прежде чем Уильямс смог нормально сидеть, а к службе его признали годным только через год.

Несмотря на то что в 13:50 рота H уже вела тяжелое сражение за Донгхоанг, в паре километров западнее от нее рота F («Фокстрот») приближалась к деревушке Дайдо с севера на гусеничных десантных бронемашинах, совершенно не зная, чего ожидать от врага. Внезапно рядом с машиной, на которой сидели пятеро радистов, прогремел взрыв — один из радистов свалился на землю, крича от боли. Под градом рвущихся гранат из РПГ морпехи спрыгнули с машин и нерешительно двинулись вперед. Бо́льшая часть роты была пригвождена к земле в сотне метров от деревни; шедший по правому флангу взвод застрял на маленьком кладбище.

Командир роты капитан Джеймс Батлер, спокойный 25-летний техасец, сын генерала, запросил воздушный удар напалмом — жестяные канистры падали с неба и, ударяясь о землю, выбрасывали клубы инфернального черно-красного пламени меньше чем в 40 м от одного из лейтенантов. «Черт возьми, здесь жарко! — завопил тот в радиоэфире. — Не подходите ближе!» Четыре часа спустя Батлер сообщил Уэйсу, что у него осталось всего 26 боеспособных солдат, и попросил разрешения отступить к Донгхоангу. Уэйс разрешил, но деморализованным остаткам роты потребовалось еще два часа, чтобы разорвать контакт под прикрытием Phantom и пулеметов десантных бронемашин калибра 50BMG. Если бы северовьетнамцы решили нас преследовать, позже вспоминал Батлер, «у них были все шансы стереть нас с лица земли»; к счастью, они этого не сделали.

В 17:00 рота B — «Браво» — 1-го батальона морской пехоты получила приказ переправиться через реку и поддержать атаку 2-го батальона 4-го полка. Рота пользовалась не очень хорошей репутацией: там были серьезные проблемы с дисциплиной, ее младшие командиры враждовали между собой и с рядовыми — недавно один обкуренный радист угрожал взорвать всех гранатой. Гусеничные амфибии пересекли реку напротив деревни Анлак, откуда рота В должна была направиться к Дайдо на усиление батальона Уэйса. Но, как только бронемашины выползли на песчаный берег, из близлежащих зарослей на морпехов обрушился град огня; командир роты, один лейтенант, сержант и семеро солдат почти сразу были убиты, еще 14 тяжело ранены.

«Это был полный хаос, — позже вспоминал ланс-капрал Даг Урбан. — Все наложили в штаны. Мы перестали быть ротой. Мы были просто кучкой людей, прижавшихся к земле».

Норман Дусетт, сверхсрочник и ветеран Корейской войны, сказал сержанту: «Нам нужно добраться до границы деревьев — нужно выбить оттуда этих чертовых гуков!» Но тот отказался двигаться с места. Рядом с Дусеттом неподвижно лежал морпех; когда он потянулся проверить, что с ним, он сам был ранен — пуля пробила ему лицо, лишив бо́льшей части языка и зубов. Некоторое время он лежал и думал, что ему суждено истечь кровью и умереть. «Нас отправили сюда на верную бойню», — с горечью думал он. Потом приполз бесстрашный санитар-филиппинец и сделал ему перевязку. Оставшиеся в живых морпехи захватили западную часть деревни Анлак, где чернокожий сержант Роберт Робинсон заслужил Серебряную звезду: будучи раненным в плечо, он замазал рану грязью, чтобы остановить кровотечение, и продолжил сражаться. Однако положение роты было незавидным: единственный выживший офицер, лейтенант, скрючился в укрытии и был неспособен осуществлять командирские функции.

Судя по плотности вражеского огня, Уэйс решил, что им противостоит целый полк. В действительности же там в то время находился всего один 6-й батальон 52-го полка ВНА, чьи офицеры также неадекватно оценили силы американцев, доложив в штаб, что их атакуют два батальона морской пехоты при поддержке 12 танков. Командиры ВНА проклинали американскую артиллерию, которая постоянно повреждала их полевые телефонные линии, хотя и причиняла мало вреда глубоким подземным укрытиям.

Уэйс с борта монитора вел огонь из 81-мм миномета, а его сержант-майор «Большой Джон» Малнар, легендарный 41-летний ветеран Тихоокеанских сражений Второй мировой войны и Корейской войны, поливал берег из.50-калиберного пулемета. У Малнара не было ни жены, ни детей — говорили, что он женат на Корпусе морской пехоты. В какой-то момент они увидели два плывущих вдоль берега сампана; возможно, это были рыбаки, которые, однако, вели себя так, будто занимались разведкой местности для коммунистов, — Уэйс и Малнар подняли их на воздух.

С наступлением сумерек Уэйс попытался убедить полковника Халла, что командование по-прежнему недооценивает силы противника, которые им противостоят: «Здесь сущий ад. Здесь целая туча плохих парней, а мы, кучка хороших парней, ничего не можем с ними сделать». Полковник сказал, что они не единственные, у кого проблемы: в 6 км на запад другой батальон также завяз в тяжелом бою и уже потерял 144 человека. Позже начальник оперативного отдела полка майор «Фриц» Уоррен написал: «Билл Уэйс попал в дерьмовый сэндвич». В конце концов Уэйс с трудом добился разрешения перебросить к Донгхоангу собственную роту G — «Гольф», которая в тот момент находилась в 3 км к северо-западу. Два взвода роты погрузились на борт Sea Knights, но при подлете к намеченной зоне высадки увидели такой плотный огонь вражеской артиллерии и трассеров, что ротный Джей Варгас принял решение повернуть назад. Вернувшись на патрульную базу, он сказал своим людям: «Покататься сегодня не выйдет — придется идти пешком». Они взяли только боевое снаряжение и отправились в трехкилометровый марш по заросшим джунглями горам. В сгущающейся темноте младшим командирам приходилось подгонять измученных людей криками, чтобы заставить их ускорить шаг. Вскоре противник обнаружил колонну, и вокруг начали падать снаряды и мины. По словам лейтенанта Джима Ферланда: «Люди были на грани паники, но капитан Варгас сумел удержать их под контролем».

Ночью артиллерийская стрельба стихла, но обстановка по-прежнему оставалась напряженной. Прочесывая дома в Донгхоанге, капрал Ричард Тирелл нащупал в копне сена ногу в сандалии и подумал было, что это труп. Но это оказался живой солдат ВНА, который выскочил из сена и бросился наутек. Тирелл выстрелил по нему из своей М-16, но ту заклинило, поэтому он выхватил пистолет у другого солдата и разрядил его в убегающую фигуру. Один из недавно прибывших морпехов решил помочиться в открытый рот мертвого солдата ВНА, но его товарищ с отвращением его оттолкнул.

Уэйс пришел в ярость, когда узнал, что в роте F Джеймса Батлера осталось 55 боеспособных солдат, а не 26, как он утверждал, когда просил разрешения разорвать огневой контакт и отступить. Уэйс сказал: «Я понял, что больше не могу на него полагаться». Другой офицер с пренебрежением отозвался о техасце как о «хорошем, порядочном и мягком парне типа Кларка Кента, которому никогда не суждено стать Суперменом».

Среди ночи несколько раз разгорались яростные перестрелки, когда солдаты ВНА, оказавшиеся в ловушке в американском периметре, пытались прорваться к своим. В соседней деревушке Анлак морпехи роты «Браво» обнаружили, что противник глушит их радиосвязь. Уэйс вышел на берег, чтобы запросить изменение частоты, и был ранен осколком минометной мины в бедро.

В небе над Дайдо висели осветительные бомбы, которые, впрочем, больше выставляли морпехов на обозрение коммунистам, чем наоборот. Рядом с Джеем Варгасом взорвался снаряд, сбросив его в ручей; несмотря на осколки в голени и колене, капитан остался в строю. Из батальонного командного пункта ему сообщили, что к ним отправят десантные катера, которые доставят его роту вверх по реке последние несколько сотен метров, однако катера так и не появились: их командир счел слишком опасным передвигаться в темноте по реке, на берегах которой засел враг. Варгас сумел урвать полчаса сна, и в 01:00 1-го мая провел со своими взводными краткий инструктаж перед новой атакой на Дайдо.

На рассвете разведывательный патруль обнаружил, что ВНА отходят со своих позиций в удерживаемой ими части деревни Анлак, которую морпехи «Браво» захватили ценой потери еще пяти человек. Два часа спустя американцы с удивлением увидели, как на их позиции хаотично бежит масса вражеских солдат. Они встретили их шквальным огнем. «Это было как на стрельбище», — с удовлетворением вспоминал Уэйс. Боевой дух американцев поднялся еще больше после напалмовых ударов двух F-4. Когда корректировщик в самолете передового наблюдения Bird Dog предупредил самолеты Phantom в радиоэфире: «Вы под огнем! Вы под огнем!», один из пилотов злобно-насмешливо ответил: «Хо-хо, все справедливо — дашь на дашь». Но на берегу реки морпехи «Браво» так и не смогли сдвинуться с места ни в тот день, ни на следующий: после кровопролитной высадки оставшиеся в живых не были предрасположены геройствовать.

Уэйс снова погрузился в свой монитор и доплыл вниз по реке до места нахождения роты G. В 12:53, после подготовительного удара Skyhawk, рота двинулась в новую атаку на Дайдо при поддержке двух танков. Эта фронтальная атака — 700 м по открытой местности, в ходе которой морские пехотинцы проявили впечатляющий героизм и самопожертвование, была абсолютно бессмысленной и бесполезной акцией. Коммунисты вели огонь из земляных укреплений — окопов с установленными внутри прочными А-образными рамами из бамбука, сверху покрытыми рисовыми циновками и толстым слоем земли. Кроме того, ночью 6-й батальон 52-го полка ВНА, сообщивший в штаб, что на его позиции ожидается наступление трех батальонов морской пехоты при поддержке 14 танков, был усилен ротой 48-го полка.

Многие морпехи считали эту атаку безумием, включая ланс-капрала Джима Лэшли, которому оставалось дослужить во Вьетнаме всего 17 дней: «Я свое отвоевал, чтобы участвовать в таком дерьме». Ланс-капрал Джеймс Паркинс из роты «Гольф» пожал плечами: «Да, многие были недовольны приказом, но ты не мог пойти и сказать; „Это глупо, я туда не пойду“, потому что, если бы ты отказался, а твоего товарища застрелили, ты бы никогда себе этого не простил… Поэтому ты держал свои мысли при себе, матерился под нос и шел вперед».

Некоторые морпехи придумали способ крепить к пластиковым прикладам своих М-16 разборные шомпола, чтобы выталкивать застрявшие патроны, что по-прежнему часто случалось во время боя. Морпехи «Гольфа» продвинулись вперед всего на 200 м по зарослям высокой полевицы, доходившей до середины бедра, когда противник открыл интенсивный огонь из паучьих нор, усеивавших все поле. Лэшли был ранен в левую руку: пуля раздробила локоть. Несколько секунд он стоял на ногах, а потом рухнул на землю от невыносимой боли, которую не смогли снять даже две дозы морфия.

Взвод лейтенанта Ферланда, одно из отделений которого уже потеряло двоих убитыми и шестерых ранеными, остановился и залег под плотным огнем. Джей Варгас бросился к ним, заставил подняться и двинуться дальше. В этот момент застрявшая в Анлаке рота «Браво» предупредила по рации, что видит по левому флангу «Гольфа» около сотни солдат ВНА. Один из танков двинулся в их сторону; один морпех, стоя на его корпусе, корректировал огонь, пока его взрывом не сбросило на землю. В конце концов командир танка испугался все более плотного огня противника и дал задний ход. Тогда Джей Варгас рванул к нему, схватил переговорное устройство на корпусе танка и в бешенстве предупредил, что, если экипаж не продолжит бой, он отдаст командира под трибунал. «Иди к черту», — сказал танкист. Он неохотно задержался на поле боя, дождавшись, когда на его корпус погрузят нескольких раненых, после чего рванул в тыл.

Другой танк расстрелял все 67 своих 90-мм снарядов, после чего также попятился назад. Варгас по радиосвязи попытался его остановить, но командир танка ответил, что больше ничем не может ему помочь. Нет, можешь, возразил морпех: стальной монстр на поле боя устрашающе действует на врага и поднимает боевой дух своих солдат. Уэйс, следивший за ходом сражения в радиоэфире, был вынужден вмешаться и приказать: танк должен остаться. Внезапно артиллерия ВНА перевела огонь с роты «Гольф» на «Фокстрот», ранив восьмерых человек. Лейтенант Ферланд, ненавидевший свою М-16, был рад, когда нашел на поле брошенный АК-47. Некоторые морпехи неподвижно затаились среди травы в надежде на то, что их не заметят ни свои, ни чужие.

В течение двух часов рота «Гольф» не могла двинуться с места под плотным минометным огнем, неуклонно теряя людей. В какой-то момент их взору предстала зловещая картина: морпех взвалил на плечо обезглавленный труп товарища и, прикрывшись им, как щитом, бежал с поля боя. Затем противник двинулся в контратаку. Варгас вызвал воздушную поддержку — его люди взрывали зеленые дымовые гранаты, чтобы обозначить свои позиции, и молили бога, чтобы пилоты не нанесли удар по своим. В 16:25 остатки «Гольфа» начали отступать; пока трое раненых, поддерживая друг друга, с трудом ковыляли по высокой траве, Варгас и его передовой авиационный наводчик прикрывали их отход. К вечеру от 150 человек в роте G осталось всего 45 выживших, которые укрылись в дренажной канаве. Позже северовьетнамцы торжествующе утверждали, что насчитали на поле боя 300 американских трупов.

[Буль Баш]

С побережья раненых доставляли на Iwo Jima, где о прибытии очередной волны вертушек объявляли по громкоговорителям: «Прибытие медэваков… Прибытие медэваков». В какой-то момент в переполненный медицинский отсек зашел раненый морпех и объявил, что 2-й батальон в беде и все, кто способен сражаться, должны вернуться на берег и помочь товарищам. Несколько перевязанных морпехов решительно направились на ангарную палубу, где лежали груды окровавленных бронежилетов и снаряжения, экипировались самым необходимым и полетели обратно, хотя на поле боя их не допустили.

Если санитары в боевых частях имели отличную репутацию, это не распространялось на весь медицинский персонал: все знали, что медики не прочь поживиться чужим имуществом. Когда Джима Уильямса на борту Iwo Jima попросили сдать пистолет, тот, несмотря на острую боль, вцепился в него и прорычал: «Ни один чертов моряк не получит мое оружие!» В конце концов он отдал свой пистолет калибра.45 одному из морпехов. Прошло несколько месяцев, прежде чем Уильямс смог нормально сидеть, а к службе его признали годным только через год.

Несмотря на то что в 13:50 рота H уже вела тяжелое сражение за Донгхоанг, в паре километров западнее от нее рота F («Фокстрот») приближалась к деревушке Дайдо с севера на гусеничных десантных бронемашинах, совершенно не зная, чего ожидать от врага. Внезапно рядом с машиной, на которой сидели пятеро радистов, прогремел взрыв — один из радистов свалился на землю, крича от боли. Под градом рвущихся гранат из РПГ морпехи спрыгнули с машин и нерешительно двинулись вперед. Бо́льшая часть роты была пригвождена к земле в сотне метров от деревни; шедший по правому флангу взвод застрял на маленьком кладбище.

Командир роты капитан Джеймс Батлер, спокойный 25-летний техасец, сын генерала, запросил воздушный удар напалмом — жестяные канистры падали с неба и, ударяясь о землю, выбрасывали клубы инфернального черно-красного пламени меньше чем в 40 м от одного из лейтенантов. «Черт возьми, здесь жарко! — завопил тот в радиоэфире. — Не подходите ближе!» Четыре часа спустя Батлер сообщил Уэйсу, что у него осталось всего 26 боеспособных солдат, и попросил разрешения отступить к Донгхоангу. Уэйс разрешил, но деморализованным остаткам роты потребовалось еще два часа, чтобы разорвать контакт под прикрытием Phantom и пулеметов десантных бронемашин калибра 50BMG. Если бы северовьетнамцы решили нас преследовать, позже вспоминал Батлер, «у них были все шансы стереть нас с лица земли»; к счастью, они этого не сделали.

В 17:00 рота B — «Браво» — 1-го батальона морской пехоты получила приказ переправиться через реку и поддержать атаку 2-го батальона 4-го полка. Рота пользовалась не очень хорошей репутацией: там были серьезные проблемы с дисциплиной, ее младшие командиры враждовали между собой и с рядовыми — недавно один обкуренный радист угрожал взорвать всех гранатой. Гусеничные амфибии пересекли реку напротив деревни Анлак, откуда рота В должна была направиться к Дайдо на усиление батальона Уэйса. Но, как только бронемашины выползли на песчаный берег, из близлежащих зарослей на морпехов обрушился град огня; командир роты, один лейтенант, сержант и семеро солдат почти сразу были убиты, еще 14 тяжело ранены.

«Это был полный хаос, — позже вспоминал ланс-капрал Даг Урбан. — Все наложили в штаны. Мы перестали быть ротой. Мы были просто кучкой людей, прижавшихся к земле».

Норман Дусетт, сверхсрочник и ветеран Корейской войны, сказал сержанту: «Нам нужно добраться до границы деревьев — нужно выбить оттуда этих чертовых гуков!» Но тот отказался двигаться с места. Рядом с Дусеттом неподвижно лежал морпех; когда он потянулся проверить, что с ним, он сам был ранен — пуля пробила ему лицо, лишив бо́льшей части языка и зубов. Некоторое время он лежал и думал, что ему суждено истечь кровью и умереть. «Нас отправили сюда на верную бойню», — с горечью думал он. Потом приполз бесстрашный санитар-филиппинец и сделал ему перевязку. Оставшиеся в живых морпехи захватили западную часть деревни Анлак, где чернокожий сержант Роберт Робинсон заслужил Серебряную звезду: будучи раненным в плечо, он замазал рану грязью, чтобы остановить кровотечение, и продолжил сражаться. Однако положение роты было незавидным: единственный выживший офицер, лейтенант, скрючился в укрытии и был неспособен осуществлять командирские функции.

Судя по плотности вражеского огня, Уэйс решил, что им противостоит целый полк. В действительности же там в то время находился всего один 6-й батальон 52-го полка ВНА, чьи офицеры также неадекватно оценили силы американцев, доложив в штаб, что их атакуют два батальона морской пехоты при поддержке 12 танков. Командиры ВНА проклинали американскую артиллерию, которая постоянно повреждала их полевые телефонные линии, хотя и причиняла мало вреда глубоким подземным укрытиям.

Уэйс с борта монитора вел огонь из 81-мм миномета, а его сержант-майор «Большой Джон» Малнар, легендарный 41-летний ветеран Тихоокеанских сражений Второй мировой войны и Корейской войны, поливал берег из.50-калиберного пулемета. У Малнара не было ни жены, ни детей — говорили, что он женат на Корпусе морской пехоты. В какой-то момент они увидели два плывущих вдоль берега сампана; возможно, это были рыбаки, которые, однако, вели себя так, будто занимались разведкой местности для коммунистов, — Уэйс и Малнар подняли их на воздух.

С наступлением сумерек Уэйс попытался убедить полковника Халла, что командование по-прежнему недооценивает силы противника, которые им противостоят: «Здесь сущий ад. Здесь целая туча плохих парней, а мы, кучка хороших парней, ничего не можем с ними сделать». Полковник сказал, что они не единственные, у кого проблемы: в 6 км на запад другой батальон также завяз в тяжелом бою и уже потерял 144 человека. Позже начальник оперативного отдела полка майор «Фриц» Уоррен написал: «Билл Уэйс попал в дерьмовый сэндвич». В конце концов Уэйс с трудом добился разрешения перебросить к Донгхоангу собственную роту G — «Гольф», которая в тот момент находилась в 3 км к северо-западу. Два взвода роты погрузились на борт Sea Knights, но при подлете к намеченной зоне высадки увидели такой плотный огонь вражеской артиллерии и трассеров, что ротный Джей Варгас принял решение повернуть назад. Вернувшись на патрульную базу, он сказал своим людям: «Покататься сегодня не выйдет — придется идти пешком». Они взяли только боевое снаряжение и отправились в трехкилометровый марш по заросшим джунглями горам. В сгущающейся темноте младшим командирам приходилось подгонять измученных людей криками, чтобы заставить их ускорить шаг. Вскоре противник обнаружил колонну, и вокруг начали падать снаряды и мины. По словам лейтенанта Джима Ферланда: «Люди были на грани паники, но капитан Варгас сумел удержать их под контролем».

Ночью артиллерийская стрельба стихла, но обстановка по-прежнему оставалась напряженной. Прочесывая дома в Донгхоанге, капрал Ричард Тирелл нащупал в копне сена ногу в сандалии и подумал было, что это труп. Но это оказался живой солдат ВНА, который выскочил из сена и бросился наутек. Тирелл выстрелил по нему из своей М-16, но ту заклинило, поэтому он выхватил пистолет у другого солдата и разрядил его в убегающую фигуру. Один из недавно прибывших морпехов решил помочиться в открытый рот мертвого солдата ВНА, но его товарищ с отвращением его оттолкнул.

Уэйс пришел в ярость, когда узнал, что в роте F Джеймса Батлера осталось 55 боеспособных солдат, а не 26, как он утверждал, когда просил разрешения разорвать огневой контакт и отступить. Уэйс сказал: «Я понял, что больше не могу на него полагаться». Другой офицер с пренебрежением отозвался о техасце как о «хорошем, порядочном и мягком парне типа Кларка Кента, которому никогда не суждено стать Суперменом».

Среди ночи несколько раз разгорались яростные перестрелки, когда солдаты ВНА, оказавшиеся в ловушке в американском периметре, пытались прорваться к своим. В соседней деревушке Анлак морпехи роты «Браво» обнаружили, что противник глушит их радиосвязь. Уэйс вышел на берег, чтобы запросить изменение частоты, и был ранен осколком минометной мины в бедро.

В небе над Дайдо висели осветительные бомбы, которые, впрочем, больше выставляли морпехов на обозрение коммунистам, чем наоборот. Рядом с Джеем Варгасом взорвался снаряд, сбросив его в ручей; несмотря на осколки в голени и колене, капитан остался в строю. Из батальонного командного пункта ему сообщили, что к ним отправят десантные катера, которые доставят его роту вверх по реке последние несколько сотен метров, однако катера так и не появились: их командир счел слишком опасным передвигаться в темноте по реке, на берегах которой засел враг. Варгас сумел урвать полчаса сна, и в 01:00 1-го мая провел со своими взводными краткий инструктаж перед новой атакой на Дайдо.

На рассвете разведывательный патруль обнаружил, что ВНА отходят со своих позиций в удерживаемой ими части деревни Анлак, которую морпехи «Браво» захватили ценой потери еще пяти человек. Два часа спустя американцы с удивлением увидели, как на их позиции хаотично бежит масса вражеских солдат. Они встретили их шквальным огнем. «Это было как на стрельбище», — с удовлетворением вспоминал Уэйс. Боевой дух американцев поднялся еще больше после напалмовых ударов двух F-4. Когда корректировщик в самолете передового наблюдения Bird Dog предупредил самолеты Phantom в радиоэфире: «Вы под огнем! Вы под огнем!», один из пилотов злобно-насмешливо ответил: «Хо-хо, все справедливо — дашь на дашь». Но на берегу реки морпехи «Браво» так и не смогли сдвинуться с места ни в тот день, ни на следующий: после кровопролитной высадки оставшиеся в живых не были предрасположены геройствовать.

Уэйс снова погрузился в свой монитор и доплыл вниз по реке до места нахождения роты G. В 12:53, после подготовительного удара Skyhawk, рота двинулась в новую атаку на Дайдо при поддержке двух танков. Эта фронтальная атака — 700 м по открытой местности, в ходе которой морские пехотинцы проявили впечатляющий героизм и самопожертвование, была абсолютно бессмысленной и бесполезной акцией. Коммунисты вели огонь из земляных укреплений — окопов с установленными внутри прочными А-образными рамами из бамбука, сверху покрытыми рисовыми циновками и толстым слоем земли. Кроме того, ночью 6-й батальон 52-го полка ВНА, сообщивший в штаб, что на его позиции ожидается наступление трех батальонов морской пехоты при поддержке 14 танков, был усилен ротой 48-го полка.

Многие морпехи считали эту атаку безумием, включая ланс-капрала Джима Лэшли, которому оставалось дослужить во Вьетнаме всего 17 дней: «Я свое отвоевал, чтобы участвовать в таком дерьме». Ланс-капрал Джеймс Паркинс из роты «Гольф» пожал плечами: «Да, многие были недовольны приказом, но ты не мог пойти и сказать; „Это глупо, я туда не пойду“, потому что, если бы ты отказался, а твоего товарища застрелили, ты бы никогда себе этого не простил… Поэтому ты держал свои мысли при себе, матерился под нос и шел вперед».

Некоторые морпехи придумали способ крепить к пластиковым прикладам своих М-16 разборные шомпола, чтобы выталкивать застрявшие патроны, что по-прежнему часто случалось во время боя. Морпехи «Гольфа» продвинулись вперед всего на 200 м по зарослям высокой полевицы, доходившей до середины бедра, когда противник открыл интенсивный огонь из паучьих нор, усеивавших все поле. Лэшли был ранен в левую руку: пуля раздробила локоть. Несколько секунд он стоял на ногах, а потом рухнул на землю от невыносимой боли, которую не смогли снять даже две дозы морфия.

Взвод лейтенанта Ферланда, одно из отделений которого уже потеряло двоих убитыми и шестерых ранеными, остановился и залег под плотным огнем. Джей Варгас бросился к ним, заставил подняться и двинуться дальше. В этот момент застрявшая в Анлаке рота «Браво» предупредила по рации, что видит по левому флангу «Гольфа» около сотни солдат ВНА. Один из танков двинулся в их сторону; один морпех, стоя на его корпусе, корректировал огонь, пока его взрывом не сбросило на землю. В конце концов командир танка испугался все более плотного огня противника и дал задний ход. Тогда Джей Варгас рванул к нему, схватил переговорное устройство на корпусе танка и в бешенстве предупредил, что, если экипаж не продолжит бой, он отдаст командира под трибунал. «Иди к черту», — сказал танкист. Он неохотно задержался на поле боя, дождавшись, когда на его корпус погрузят нескольких раненых, после чего рванул в тыл.

Другой танк расстрелял все 67 своих 90-мм снарядов, после чего также попятился назад. Варгас по радиосвязи попытался его остановить, но командир танка ответил, что больше ничем не может ему помочь. Нет, можешь, возразил морпех: стальной монстр на поле боя устрашающе действует на врага и поднимает боевой дух своих солдат. Уэйс, следивший за ходом сражения в радиоэфире, был вынужден вмешаться и приказать: танк должен остаться. Внезапно артиллерия ВНА перевела огонь с роты «Гольф» на «Фокстрот», ранив восьмерых человек. Лейтенант Ферланд, ненавидевший свою М-16, был рад, когда нашел на поле брошенный АК-47. Некоторые морпехи неподвижно затаились среди травы в надежде на то, что их не заметят ни свои, ни чужие.

В течение двух часов рота «Гольф» не могла двинуться с места под плотным минометным огнем, неуклонно теряя людей. В какой-то момент их взору предстала зловещая картина: морпех взвалил на плечо обезглавленный труп товарища и, прикрывшись им, как щитом, бежал с поля боя. Затем противник двинулся в контратаку. Варгас вызвал воздушную поддержку — его люди взрывали зеленые дымовые гранаты, чтобы обозначить свои позиции, и молили бога, чтобы пилоты не нанесли удар по своим. В 16:25 остатки «Гольфа» начали отступать; пока трое раненых, поддерживая друг друга, с трудом ковыляли по высокой траве, Варгас и его передовой авиационный наводчик прикрывали их отход. К вечеру от 150 человек в роте G осталось всего 45 выживших, которые укрылись в дренажной канаве. Позже северовьетнамцы торжествующе утверждали, что насчитали на поле боя 300 американских трупов.

[Буль Баш]

В 17:00 Уэйс принял решение направить на выручку Варгасу роту «Браво». Но боевой дух ее людей, и без того низкий, деградировал окончательно, когда их отогнали от грузовика с сухпайками и приказали погрузиться на десантные машины, которые поехали, прежде чем морпехи успели поесть. Примерно в 300 м от Дайдо противник открыл по ним огонь: морпехи спрыгнули с машин и залегли. Новый командир роты и его радист попытались поднять людей и заставить их двинуться дальше, но их никто не послушал. Вскоре рядом с капитаном взорвалась граната, разворотив ему плечо, после чего единственным офицером в роте остался молодой неопытный лейтенант, который принялся истерически кричать в радиоэфире: «Помогите нам! Мы окружены! Они повсюду! Они нас всех перебьют!» Джей Варгас вышел на связь и попытался его увещевать: «Слушай меня, Браво, успокойся, я недалеко от вас. У вас все в порядке. Стяни своих людей и поговори с ними. И хватит орать».

Было очевидно, что от роты B больше не следовало ожидать каких-либо активных действий. Тем не менее ее краткосрочное вмешательство ненадолго отвлекло внимание северовьетнамцев, что позволило Варгасу и его оставшимся людям передислоцироваться на 200 м на восток на деревенское кладбище, где под прикрытием могильных холмов они сумели пополнить запасы амуниции. На протяжении всей ночи благодаря поддержке артиллерии, под светом осветительных бомб, они отбили несколько пробных атак. Капитан прикончил одного вражеского солдата, который упрямо бросал гранаты даже после того, как в него попало несколько пуль.

Незадолго до того как рота «Браво» застряла на подступах к Дайдо, на поле битвы прибыла четвертая рота 2-го батальона, которую полковник Халл запоздало вернул в распоряжение Уэйса.

Ротой Е — «Эхо» — командовал Джим Ливингстон, опытный офицер из Маккра, Джорджия, который не терпел идиотов, трусов, слабаков, курильщиков травки и любил устраивать для своих людей тренировочные забеги в бронежилетах. «Моя мать была сильной женщиной, — с гордостью вспоминал он. — Она сумела выбить из меня всю дурь, когда я был крутым парнем и собирался превратить свою жизнь в дерьмо». По словам рядового Майкла Хелмса: «Мы винили капитана во всех наших бедах, потому что он всюду вызывался добровольцем — понятное дело, вместе со своей ротой. Мы были уверены, что его ждет либо медаль Почета, либо смерть. Между собой мы ворчали, что он всех нас заберет с собой в могилу, но при этом уважали его».

Уэйс считал Ливингстона «прирожденным воином» и говорил, что тот обращается со своими людьми «жестко, но с любовью».

Во время трехкилометровой транспортировки по реке на юго-восток рота Ливингстона потеряла от вражеского огня нескольких человек, включая одного сержанта, которого все ненавидели и были рады от него избавиться. После высадки на берег они переправились через глубокий ручей — самые рослые морпехи выстроились цепью и взялись за руки, а их низкорослые товарищи, держась за них, перебрались на другую сторону, — и дошли до Анлака. По словам Уэйса, Ливингстону «не терпелось влезть в драку». Рота «Эхо» быстро выполнила первое задание — прикрыть отступление остатков роты «Браво». Как выразился Ливингстон, «этим парням из Браво… дали просраться».

Таким образом, к вечеру 1 мая 2-й батальон 4-го полка Морской пехоты оставался заблокированным в огневом контакте с примерно равными силами ВНА. Последние имели важное преимущество, занимая хорошо подготовленные, укрепленные позиции. Со своей стороны, американцы, несмотря на мощную поддержку артиллерии и авиации, использовали тактику боя, которая была максимально выгодна для противника. Вызывает недоумение, почему полковое и вышестоящее командование не только не прекратило, но и, наоборот, настаивало на возобновлении атак, которые уже стоили ужасающих потерь. Коммунисты по-прежнему не демонстрировали никаких признаков того, что они собираются пересечь приток Бозьеу и двинуться на Донгха. Однако старшие офицеры продолжали требовать от Уйэса: «Вы должны наращивать давление!»

Но зачем? Причины, по которым нужно было продолжать эти атаки, не были понятны тогда — и остаются непонятны и сейчас.

Вечером 1 мая в обоих лагерях шло интенсивное обсуждение того, что делать завтра. Командиры ВНА рассмотрели возможность отступления, поскольку было очевидно, что американцы не собираются оставлять их в покое. Но потом они пришли к выводу, что они здесь для того, чтобы «убивать американцев», а условия сражения при Дайдо как нельзя лучше подходят для этой цели. 6-й батальон 52-го пехотного полка понес тяжелые потери, однако 3-й батальон 48-го полка оставался почти нетронутым. В конце концов парткомитет постановил создать для командования завтрашним сражением объединенный полевой штаб во главе с заместителем командира 52-го полка и замполитом 48-го полка.

Уэйс собрал свою командную группу на берегу реки и сказал Ливингстону, что завтра утром тот должен взять Дайдо силами своей роты E и остатков роты G. Танков не будет, но им пообещали приоритет в воздушной поддержке.

Состоявшееся на следующий день, 2 мая, сражение в полной мере заслуживает названия «героическое»: Ливингстон заработал долгожданную медаль Почета, которую он присовокупил к своим Серебряной и Бронзовой звездам. Приказав своим людям надеть на винтовки штыки — почти небывалое дело в современной войне, он вместе с ротой Варгаса двинулся в атаку. В 07:15, когда рота E находилась в 200 м от Дайдо, противник открыл огонь. Два взвода «Эхо» застопорились, но третий между ними прорвался вперед. Они заняли деревню и двинулись дальше, с трудом преодолевая каждый метр под интенсивным вражеским огнем.

Один морпех, выбежавший вперед из общей линии, получил случайный выстрел в спину от своего товарища, отчего в его разгрузочном жилете сдетонировали патроны. Бронежилет спас ему жизнь, но вскоре после этого он был ранен в живот пулей от АК-47 и, хотя та не затронула жизненно важных органов, с облегчением оставил поле боя. Еще один морпех на бегу получил в ногу сразу три пули и с размаху врезался в землю. Рядовой Маршалл Серна, марихуановый и кокаиновый наркоман со стажем, постоянно вымогавший дозы морфина у взводных санитаров, заслужил Серебряную звезду. Как и во всех сражениях, одни держались мужественно, другие — нет: один капрал вызвался отнести раненого в тыл и больше не появился. Когда комендор-сержант Джим Эгглстон попросил прятавшихся за могильными холмами морпехов помочь ему вытащить с поля боя смертельно раненного товарища, никто не двинулся с места — один только крикнул: «Слишком сильный огонь!» Тем утром было много ужасных сцен: рядом с бегущим морпехом взорвалась граната из РПГ, и его товарищи увидели, как в воздухе кувыркается оторванная нога.

В 09:14 Ливингстон доложил о взятии Дайдо ценой 10 убитых и 60 раненых: «„Эхо“ понесла довольно большие потери».

Противник уже начал обстреливать новые позиции американцев из минометов, когда на «скиммере» по реке прибыл сам полковник Халл. Не допускающим возражений тоном командир полка заявил, что батальон должен «сохранить темп» и в течение часа взять соседнюю деревушку Диньто. Он пообещал, что механизированное подразделение ВСРВ одновременно начнет наступление по левому флангу. Уэйс предложил другой план: отправить свежие подразделения нанести удар с севера, чтобы выбить противника с укрепленных позиций и оттеснить его к американским позициям в Дайдо, заставив принять бой на открытой местности. Но Халл отверг эту идею и настоял на том, чтобы рота H продолжила наступление.

В 09:55 75 человек под командованием «Скотти» Прескотта двинулись в атаку: им предстояло преодолеть 500 м по открытой местности. Лейтенант Вик Тейлор позже вспоминал: «День был безветренный, стояла ужасная жара. Мы выхлебали всю воду, которая у нас была… Пот тек ручьем, форма промокла насквозь. Под ногами с высохшего рисового поля поднимались клубы пыли. Оружие так накалилось на солнце, что едва не обжигало. Но стрельба почему-то затихла. Я подумал: возможно, это будет проще, чем я ожидал».

Когда они вошли в густые банановые заросли, невидимый противник открыл по ним огонь, казалось, со всех сторон. В одном отделении у морпехов заклинили все М-16, поэтому они отбивались гранатами. В растущей неразберихе морпехи засели в укрытиях. Противник находился так близко, что Прескотт не мог вызвать минометную или артиллерийскую поддержку; в 12:00 он доложил Уэйсу, что его рота не выстоит, если не получит подкрепления.

Вскоре сам Прескотт был ранен: он обнаружил, что не чувствует спины и не может пошевелить ногами. Лежа в ожидании санитара, он мрачно думал о будущем в инвалидной коляске. Командование ротой принял Тейлор, который сообщил по рации Уэйсу, что у него мало боеприпасов и всюду лежат убитые и раненые. Держитесь, сказал ему Уэйс, рота «Эхо» идет вам на выручку. Прескотта эвакуировали с поля боя, и в госпитале он постепенно с безграничным облегчением ощутил, что к его ногам возвращается чувствительность. Оказалось, что пуля пробила одну из его фляг, срикошетила о заклепку на поясном патронташе, разорвала вторую флягу и вызвала сильный ушиб с огромным синяком в районе позвоночника, не причинив серьезного вреда.

Вскоре действительно прибыл Ливингстон с ротой «Эхо» и бросился в бой, паля из своей.45-калиберной «масленки» . Полковник Халл по рации властно требовал у Уэйса отчета: как идет атака? «Используйте свое преимущество! — настаивал он. — Не тормозите, развивайте свой успех!»

В 13:40 противник под Диньто двинулся в контратаку, спровоцировав яростный ближний бой. От интенсивной стрельбы у Ливингстона заклинило его «масленку»; он бросил ее и схватил винтовку. У многих морпехов М-16 вышли из строя, и им пришлось перейти на пистолеты. В конце концов даже такой несгибаемый воин, как Ливингстон, понял всю бесполезность сопротивления. «Мы не можем здесь оставаться, — по рации сообщил он Уэйсу, — мы погубим всех наших ребят». Они начали понемногу отступать, с трудом сдерживая мощный натиск противника. Ливингстон был везде и всюду, пока в 14:30 не был ранен одновременно пулеметной пулей в ногу и осколками гранаты в бедро. Его люди в смятении увидели, как их, казалось, бронированный командир рухнул на землю: «Из меня лило много крови, и я сказал им оставить меня. Но двое черных парней поволокли меня за собой».

Ранение капитана вызвало панику: хотя многие проклинали его за неумеренную жесткость, одним своим видом он вселял в своих людей мужество. Ланс-капрал Фил Корнуэлл вспоминал: «Они разгромили нас. Нас осталось так мало, что в это трудно было поверить. Парни были злыми, и даже пошел слух, что капитана подстрелил один из наших, потому что из-за него мы оказались в этой бойне. Лично я был рад, что его вывели из строя — кто-то из своих или гук, не имеет значения». Но без Ливингстона рота «Эхо» мало чем отличалась от кучки паникеров из «Браво».

Уэйс доложил Халлу: «Полковник, мы выдохлись». Но тот оставался неумолим: «Уэйс, вы должны продолжать давить! Продолжать наступать!» Механизированное подразделение ВСРВ вот-вот начнет атаку по левому флангу, что отвлечет внимание врага, пообещал он. Приказ Халла не допускал возражений: возобновить атаку на Диньто силами роты «Гольф» и роты «Фокстрот», от которых к тому моменту осталось всего 54 боеспособных солдата, многие из которых были вооружены вражескими АК-47, поскольку их М-16 вышли из строя. Как жест отчаяния Билл Уэйс принял решение лично возглавить атаку: голодные и измотанные — его люди не спали уже три ночи — жалкие остатки его батальона едва ли представляли собой эффективную боевую силу.

Атака началась относительно спокойно, но неожиданно морпехи оказались под обстрелом с левого фланга, где должны были наступать южновьетнамцы. Радист Уэйса связался с их американским советником и сказал, чтобы они смотрели, куда палят. В этот момент Джон Малнар воскликнул: «Эй, полковник, это не ВСРВ, это ВНА!» Никакой атаки механизированного подразделения ВСРВ не было и в помине; официально причины этого так и не были объяснены, хотя можно предположить, что они были те же, что и у других подобных провалов: в лучшем случае — плохая коммуникация; в худшем случае — намеренное нежелание рисковать своими головами.

Люди Уэйса оказались под огнем со всех сторон. В 15:05 они с яростными криками бросились в атаку, но в этот момент Джеймс Батлер, который со своей ротой F должен был следовать за ротой G на восточном фланге и прорваться вперед, сообщил, что его рота пригвождена к земле и несет большие потери. Позже Батлер утверждал, что в точности выполнял приказы, однако Уэйс настаивал на том, что он неправильно их понял — умышленно или нет. Последующий доклад полковника положил конец карьере Батлера в Корпусе морской пехоты.

В 16:45 две роты ВНА контратаковали остатки роты «Гольф», спровоцировав паническое бегство среди оставшихся в меньшинстве американцев. Морпех окликнул офицера, который пристально смотрел вперед: «Сэр, оглянитесь, все уходят!» Уэйс и «Большой Джон» Малнар перестреливались с наступающим противником на дальности прямого выстрела. Как позже вспоминал один морпех, «начался хаос, люди кричали: „Отходим! Отходим!“». Слева и справа от Джея Варгаса все были убиты. По Малнару, прикрывавшему отход с помповым дробовиком, выпалили из РПГ, оборвав жизнь этого легендарного воина, пережившего самые кровопролитные сражения с японцами, северными корейцами и китайцами. Уэйс был ранен пулей из AK-47 и потерял сознание; двое морпехов вытащили его на себе с поля боя. Лейтенант Джадсон Хилтон, передовой авианаводчик, разрядил во врага свой гранатомет М-79 и заполз обратно в канаву. Один морпех почему-то бежал по полю боя нагишом — в одних только пехотных ботинках. Джей Варгас получил три ранения, но продолжал командовать отходом, за что впоследствии был награжден медалью Почета. В общей сложности в атаках на Диньто 2-й батальон потерял погибшими 41 человека.

Той же ночью северовьетнамцы отошли от Диньто и другой батальон морской пехоты занял деревню. Американское командование подвело итоги: по его данным, за три дня боев пехота уничтожила 537 солдат противника, и еще 268 солдат были уничтожены артиллерийскими и воздушными ударами. Обеспечивая огневую поддержку 2-го батальона 4-го полка, военные корабли выпустили 2383 снаряда, артиллерия — 5272 снаряда, минометные расчеты — 1147 мин; было нанесено 27 воздушных ударов. Батальон потерял 81 человека убитыми и 297 ранеными, еще около 100 получили легкие ранения; половина всех потерь пришлась на последний день боев, 2 мая. В одном взводе, в котором на начало сражения было 48 бойцов, осталось всего трое. Что касается всего батальона, то 30 апреля он насчитывал 650 человек и день спустя был усилен еще двумя сотнями; через три дня в нем осталось всего 150 боеспособных морпехов под командованием «Фрица» Уоррена, единственного офицера, оставшегося в строю.

Коммунисты никогда не публиковали цифры своих потерь при Дайдо. Хотя приводимая американцами статистика вряд ли правдоподобна, потери ВНА, вероятнее всего, были гораздо выше американских. В официальных документах командования ВНА имеются скрытые намеки на это: «Мы тоже понесли потери… Боевая мощь нашей пехоты в этом районе на данный момент ограничена… В [6-м батальоне 52-го пехотного полка] осталось мало солдат». Тем не менее сражение при Дайдо в очередной раз наглядно показало ограниченную эффективность воздушной и артиллерийской огневой мощи против хорошо окопавшихся войск. Джим Ливингстон был впечатлен: «Они легко не сдаются. Эти маленькие упрямые ублюдки понимают, что такое хорошее укрытие. Вы сажаете их в земляное укрепление — и они будут сражаться до смерти».

Тактической ошибкой американцев при Дайдо, как и во многих других сражениях, было то, что они становились хорошо заметными, уязвимыми мишенями, в то время как противник предпочитал не выставлять себя напоказ.

[Буль Баш]

Северовьетнамцы заявили о своей победе и раздавали медали так же щедро, как и американцы. Они утверждали, что 2 мая противостояли трем батальонам морской пехоты и «значительным подразделениям 73-й воздушно-кавалерийской бригады США» — такой бригады попросту не существовало.

Их отчет о сражении гласил: «Американский батальон был плотно сгруппирован, поэтому люди погибали и получали ранения в больших количествах… Всего за 30 минут их организованное наступление распалось, и целый батальон был разбит вдребезги… на поле боя осталось лежать больше 200 тел… Кровь американских агрессоров окрасила воды реки Кыавьет в красный цвет… За полдня почти 500 американцев расплатились жизнями за свои преступления».

Как утверждал летописец ВНА, из десяти оставшихся в живых американцев «двое впали в безумие от пережитого ужаса». Этот рассказ заслуживает внимания хотя бы потому, что позволяет понять, как в современном Вьетнаме XXI в. преподносят историю этой войны. Однако слова героя романа Бао Ниня подчеркивают общность опыта всех пехотинцев, будь то американцы, северовьетнамцы или их собратья с Юга: «Одни люди смелые, другие нет». Северовьетнамские солдаты испытывали уважение к американской огневой мощи, «даже если американцы не понимали их народ».

Спустя полвека трудно оценить сражение при Дайдо иначе, чем как акт совершенной глупости и безумства — точка зрения, разделяемая многими выжившими.

По словам 22-летнего санитара «Дока» Питтмана: «Это была абсолютная — абсолютная — дурость, и я всегда считал, что за это кого-нибудь нужно вздернуть на виселице».

Многие морпехи винили в произошедшем Уэйса, хотя он выполнял настоятельные приказы полкового штаба, сам был ранен, не мог ходить три недели и вернулся к службе только через год. Как к этому отнеслась его жена Этель? «Она была добра со мной — добрее, чем я заслуживал».

Многие справедливо возлагают вину на полковника Милтона Халла и генерал-майора Ратвона Макклюра Томпкинса, командовавшего 3-й дивизией морской пехоты. Именно эти старшие офицеры 30 апреля отправили две роты на зачистку берега реки Бозьеу, не имея представления, какие силы сосредоточил там противник, и, что самое труднообъяснимое, после первых ожесточенных столкновений 1 и 2 мая настаивали на продолжении фронтальных атак. Уэйс вспоминал: «Не думаю, что Томпкинс в полной мере осознавал, что происходило. Казалось, он пребывал в каком-то ступоре. На третий день, когда они приказали нам продолжить наступление, я прямо сказал: „Это глупо“».

Генерал Крейтон Абрамс как-то заметил в разговоре со своими штабными офицерами: «Я все думаю: что, если бы мы могли обменяться с ними [с ВНА] командующими дивизий? Мы бы отдали им парочку наших, они нам — пару своих». По его словам, он был уверен, что союзники вряд ли бы проиграли от такого обмена, вероятно думая в этот момент о Томпкинсе.

Полковник Халл впоследствии утверждал, что под Дайдо американцы столкнулись с двумя полками ВНА. Его описание ситуации 2 мая являет собой удручающую пародию на реальность: «После трех очень мощных контратак 2-й батальон 4-го полка понес некоторые потери, но дисциплина была на высоком уровне, солдаты были полны боевого духа и рвались продолжить атаку, чтобы отбросить врага назад. Но я… решил, что необходимо дать батальону небольшую передышку».

Битва при Дайдо очень мало освещена в военно-исторической литературе. Уэйс считает: «Я подозреваю, что Корпус морской пехоты попросту старается это замолчать». Возможно, он прав. Если на то пошло, львиная доля вины за все провалы и поражения во Вьетнаме лежит на политиках, которые начали эту войну и упорно ее продолжали. Однако вопиющие ошибки некоторых американских командиров, порой сравнимые с безумием Крымской войны, — такие как сражение при Дайдо, печальным образом усугубляли трагедию этой войны.

[Буль Баш]

Через неделю после сражения при Дайдо, 10 мая 1968 г., в отеле Majestic в Париже американская делегация во главе с Авереллом Гарриманом встретилась с северовьетнамской делегацией во главе с рядовым членом ЦК партии Суаном Тхюи. Выбор Ханоем в качестве эмиссара такой фигуры должен был сдержать волну эйфории, охватившую международное сообщество, которое воспылало иллюзорными надеждами на то, что мирное урегулирование будет достигнуто в течение нескольких недель, в худшем случае — месяцев.

Хотя правая рука Ле Зуана — Ле Дык Тхо — также присутствовал на переговорах, главная роль отводилась Суану Тхюи, который, казалось, был не прочь поговорить, но не собирался приходить ни к каким конкретным договоренностям.

Американский электорат был сбит с толку, поскольку коммунисты нисколько не ослабили натиска на поле боя, продолжая уничтожать людей и волю к борьбе американцев и их союзников. На самом же деле такова была двойная стратегия Ханоя — «война и переговоры». Неделя за неделей, месяц за месяцем и в конце концов год за годом делегации вели в Париже бесплодные диспуты. Американцы настаивали на том, чтобы войска ДРВ покинули Южный Вьетнам в рамках общего вывода «иностранных сил»; Ханой требовал включить Вьетконг в коалиционное правительство в Сайгоне. Поскольку ни одно из предложений не было приемлемым для противоположной стороны, на протяжении трех лет переговоры пребывали в дипломатическом болоте.

Отказ Линдона Джонсона баллотироваться на второй президентский срок нанес серьезный удар по переговорной позиции США, поскольку только лишь усилил триумф Ханоя и его убежденность в том, что победа близка, несмотря на сокрушительный разгром Вьетконга в Тетском наступлении.

В Вашингтоне советский посол Анатолий Добрынин сообщил своему польскому коллеге, что премьер-министр Фам Ван Донг склоняется в пользу нейтрального статуса Южного Вьетнама, чтобы положить конец разрушительной войне. Возможно, так оно и было, но подлинные правители коммунистического Севера, Ле Зуан и Ле Дык Тхо, занимали абсолютно противоположную — и непримиримую — позицию. Со своей стороны, русские хотели прекратить войну, чтобы перестать оплачивать военные счета Ханоя, и убеждали руководство ДРВ проявить гибкость, но безрезультатно. Добрынин писал: «В Москве было не меньше озабоченности, чем в Вашингтоне… Собственно на заседании Политбюро ругали и американцев, и китайцев, и северовьетнамцев за их нежелание искать компромиссного мирного урегулирования во Вьетнаме… Брежнев как-то раздраженно сказал мне, что не хочет „утонуть во вьетнамских болотах“».

Администрация США по-прежнему пребывала в заблуждении, что СССР, если захочет, может в любой момент завершить эту войну, особенно теперь, когда китайцы настолько погрязли в ужасах «культурной революции» Мао Цзэдуна, что в 1969 г. вывели из Северного Вьетнама почти всех своих людей. Вашингтон неоднократно призывал Москву выступить в роли посредника. Русские отнекивались, продолжая твердить, что США должны договариваться непосредственно с руководством ДРВ.

Американцы не могли понять, писал Добрынин, что при всем своем стремлении к миру в Юго-Восточной Азии СССР, вынужденный соперничать с Китаем за лидерство в социалистическом мире, никак не мог отказаться от поддержки одного из своих самых ревностных революционных клиентов. Москва была убеждена, что победа Хьюберта Хамфри на президентских выборах положит конец войне, поэтому ее эмиссары, впрочем тщетно, пытались убедить Ле Зуана дать кандидату от Демократической партии дипломатическую передышку. Перспектива победы Ричарда Никсона настолько страшила русских, что заставила их пойти еще дальше: они предложили оказать предвыборной кампании Хамфри тайную финансовую поддержку, от которой тот вежливо отказался.

В этот турбулентный и кровавый год выборов раскол в американском обществе достиг масштабов, невиданных со времен Гражданской войны. Линдон Джонсон теперь сожалел о своем отречении и лелеял тщетную надежду, что Демократическая партия все же выдвинет его кандидатом. Горечь по поводу собственного положения, а также понимание того, что Хамфри не будет проводить во Вьетнаме его политику и пойдет на уступки коммунистам, усиливала его неприязнь к своему вице-президенту.

По всей Америке проявления враждебности к представителям вооруженных сил приобрели широко распространенный и даже беспрецедентный характер: коммандер ВМС США Джим Колтес, штабной офицер в Пентагоне, как и большинство его коллег, опасался появляться на улицах Вашингтона в военной форме: «Это могло спровоцировать драку». Но даже на фоне таких настроений ни один серьезный кандидат в президенты, даже Юджин Маккарти или Роберт Кеннеди, не осмеливался выступать за безоговорочный уход США из Вьетнама, что стало бы открытым признанием поражения. Некоторые особо упрямые ястребы продолжали настаивать на эскалации и официальном объявлении войны Северному Вьетнаму, хотя было очевидно, что такое предложение не пройдет через конгресс.

В 1968 г. американцы увидели много крови: громкие политические убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга; расовые беспорядки в городах.

Что касается Вьетнама, то 28 мая молодой пулеметчик Майкл Минехан написал из провинции Куангчи домой: «Сегодня мы девятый день в рейде, и рассказывать особо нечего, потому что мы просто лазим по горам в поисках гуков… Я решил написать вам пару строк, чтобы вы знали, что со мной все в порядке». Пять дней спустя его родители в Мальборо, Массачусетс, получили телеграмму: «Комендант Корпуса морской пехоты с глубоким соболезнованием сообщает, что ваш сын… скончался 2 июня 1968 г. … от многочисленных осколочных ранений в результате воздушных ударов нашей авиации, не достигших района цели… Его останки будут подготовлены, упакованы и доставлены без каких-либо расходов с вашей стороны в сопровождении эскортирующего лица либо в похоронное бюро в вашем городе, либо для захоронения на национальном кладбище по вашему выбору. Кроме того, вам будет возмещена сумма расходов на ритуальные услуги в размере до $500. Пожалуйста, телеграфируйте ваши пожелания на этот счет в штаб-квартиру Корпуса морской пехоты».

К концу 1968 г. такие телеграммы получили 16 899 семей по всей стране — более 300 в неделю, и американцы устали от бесконечного потока смертей. КОВПВ негодовало из-за того, что никто не признал его заслуг в разгроме сначала Тетского наступления, а затем еще двух волн «мини-Тетов». Как заметил глава программы принуждения к миру Роберт Комер на еженедельном совещании 29 июня, «мы выиграли кампанию, но никто этого не заметил». Новый глава КОВПВ генерал Крейтон Абрамс был с ним согласен: «Они [СМИ] обрушиваются на вас с критикой еще до того, как вы сделаете бросок. Ампайры , все эти шефы новостных агентств, стоят за вашей спиной и внимательно наблюдают — и вот, черт, ваш левый аутфилдер не поймал мяч!.. И все ампайры, как один, против вас».

Один из штабных офицеров Абрамса с горечью писал: «Мне кажется, что в Париже мы ставим сами себя в смешное положение… Стоит коммунистам продемонстрировать мало-мальские успехи, предпринять небольшое наступление, как СМИ начинают трубить об их силе, как это было на Тет. Если же нам удается нанести опережающий удар и предотвратить масштабные действия с их стороны, СМИ опять же превозносят коммунистов — за деэскалацию». Абрамс думал так же.

В августе командующие провинциальными силами НФОЮВ получили от ЦУЮВ лаконичные радиограммы с деспотичным приказом начать «третью волну» Тетского наступления. Некоторые тактические инструкции отдавали откровенным абсурдом: так, бойцам ВК было рекомендовано вырыть сеть туннелей и подземных укрытий под центральными районами Сайгона, для чего им требовалось принести с собой деревянные перекрытия, и наносить удары оттуда. Этот приказ, хотя и запоздало, был отменен — массированное наступление на столицу было заменено локальными атаками. По всей стране отряды ВК периодически подвергали американские базы обстрелам из РПГ и минометов, используя оставшиеся с февраля арсеналы. В основном августовские атаки концентрировались в провинции Тэйнинь и были легко отражены.

Наступили тяжелые времена для Вьетконга. В дельте Меконга сообщение по рекам и каналам было существенно затруднено или полностью прервано: американские и южновьетнамские катера вели круглосуточное патрулирование, по ночам используя свет мощных прожекторов. Потрепанные силы ВК оказались не в состоянии противостоять возобновившимся операциям по зачистке местности. Традиционные районы-убежища внезапно стали уязвимыми. Полевые госпитали подвергались постоянным бомбардировкам. Отряды были вынуждены рассредоточиваться небольшими группами, многие ушли в сторону Камбоджи. Когда лучший батальонный командир в дельте Меконга, Мыой Сыонг, был отправлен в Сайгон, чтобы выяснить судьбу группы ВК, с которой была потеряна связь, американцы быстро обнаружили его подземный тайник и застрелили его. Дезертирство из рядов ВК приобрело повальный характер.

КОВПВ было воодушевлено своими успехами, но 31 августа Боб Комер выразил тревогу по поводу того, что Ханой может предложить безоговорочное прекращение огня до выборов в США: «Оба кандидата это поддержат: „Разве можно быть против прекращения огня? Это святое, как с материнством“».

В октябре Эрл Уилер сказал президенту: «Абрамс оценивает ситуацию как в высшей степени благоприятную. Мы на пути к тому, чтобы выиграть эту войну в военном отношении».

Начальник штаба пресловутой 9-й дивизии США в дельте Меконга изложил новую стратегию дивизионного штаба в 1968 г.: «Мы сделали выбор в пользу розничной концепции рентабельности операций, которая состоит в уничтожении противника мелкими партиями, но с регулярной частотой, в противовес оптовой концепции… Например, если все 39 [стрелковых] рот будут ликвидировать всего по одному солдату противника в день, это составит 1170 человек в месяц». Это было ярчайшим примером командного идиотизма, подменявшего продуманную военную стратегию статистической тарабарщиной.

Однако участники сражения при Дайдо и других подобных битв, а также те, кому было известно, что союзники теряют более 100 вертолетов в месяц, что в 1968 г. коммунисты предприняли 1500 наземных атак, а истощенные силы ВК совершили 9400 только зарегистрированных террористических актов, в которых погибли 5400 гражданских лиц, и что к Рождеству 1968 г. из ВСРВ дезертировало уже 139 670 человек, не питали никаких иллюзий насчет не только того, что эта война выигрывается, но и того, что она потенциально может быть выиграна. Майор Уильям Хапонски писал: «Мои впечатления об этой войне, в которой временами кажется, что американцы добиваются успехов, таковы… Мы думали, что вспашем дикое поле и получим добрый урожай, однако же на деле оказалось, что его почвы совершенно изничтожены тем, что здесь происходило до нас, и на них не может вырасти ничего хорошего».

В пехотной роте, где служил рядовой Джон Холл, один солдат неожиданно заявил: «Я больше не пойду в патрули». Его товарищи уговаривали его передумать, предупреждая, что его выгонят из армии с лишением всех прав и привилегий, но он упорно стоял на своем: «Мне плевать. Я не хочу умирать». Его отправили в тыл для дисциплинарного разбирательства, однако он был всего лишь одной из первых ласточек. Новобранцев, которые были очевидцами и даже участниками массовых протестов на улицах Чикаго во время августовского съезда Демократической партии, было трудно убедить в том, что эта война стоит того, чтобы в ней погибнуть.

В письме одного уважаемого профессора истории из Нью-Йорка, опубликованном в The New York Times 2 сентября, нашло отражение то глубокое замешательство, в котором пребывало большинство американцев всех политических окрасов. Автор писал, что, будучи членом Демократической партии на протяжении 24 лет, он сомневается, стоит ли участвовать в ноябрьских выборах, поскольку «мне кажется, что электорат, который, скорее всего, проголосует за Хьюберта Хамфри, заслуживает того, чтобы избрать Ричарда Никсона».

Кандидат от Республиканской партии прекрасно осознавал, что его шансы на победу в значительной степени зависят от его способности убедить достаточное число избирателей в том, что он — и только он — может положить конец этой войне, не подвергая США открытому унижению. Никсон позволил распространиться слухам, хотя изначально их источником был не он сам, а введенный в заблуждение журналист, что у него имеется некий секретный мирный план, который будет обнародован, как только он станет президентом. Никакого конкретного плана не было: на самом деле Никсон просто намеревался сыграть на страхе коммунистов, что он, непримиримый ястреб холодной войны, будет готов пойти на самые крайние меры, если те откажутся заключить сделку. 25 октября он предпринял попытку сорвать план Джонсона прекратить бомбардировки Северного Вьетнама посредством тайной двойной игры, целью которой было отсрочить достижение любых мирных договоренностей до дня голосования, в частности убедив президента Южного Вьетнама Тхиеу — при посредничестве мадам Шеннолт, вдовы Клэра Шеннолта, легендарного командующего авиаэскадрильей в Китае во время Второй мировой войны, — бойкотировать парижские переговоры.

Неделю спустя, 31 октября, в запоздалой попытке нанести контрудар по республиканскому кандидату Линдон Джонсон выступил с телеобращением к нации, объявив о том, что он только что распорядился полностью прекратить бомбардировки Северного Вьетнама. Неизвестно, насколько эти политические игры повлияли на исход выборов, но, как бы то ни было, в январе 1969 г. с перевесом менее чем в 1 % голосов над Хамфри Ричард Никсон стал президентом Соединенных Штатов.

С этого момента война Джонсона стала войной Никсона. Однако, как последний написал в своих мемуарах, «речь шла не о том, выводить войска или нет, а о том, как именно они будут уходить и что они оставят после себя».

[Буль Баш]

Как-то вечером в декабре 1968 г. Фрэнк Скоттон зашел в сайгонский отель Continental Palace и застал неприглядную сцену: трое пьяных американских солдат осыпали оскорблениями группу южновьетнамских политиков. Скоттон вмешался и заставил своих соотечественников уйти, но один из вьетнамских сенаторов был настолько обескуражен, что не переставал твердить: «Как такое возможно? Как такое возможно?» Скоттон ответил ему, что такова участь любой нации, которая неспособна за себя постоять.

Молодая врач-коммунист Данг Тхюи Чам в 1969 г. встретила Тет вместе с отрядом ВНА, проходившим через ее полевой госпиталь на новое место дислокации. Окруженная незнакомыми людьми, в свой третий Новый год на Юге она испытала такой острый приступ меланхолии, что рано покинула праздник и пошла в свою скромную хижину: «Под порывами холодного ветра… на меня навалилась безмерная грусть и тоска… Вместо того чтобы привыкнуть к одиночеству в чужом краю, черпать силы в теплоте и дружелюбии людей… я чувствую себя ничуть не лучше, чем в первые дни. Единственное, чего я сейчас по-настоящему хочу, — это вернуться в наше теплое семейное гнездышко к маме и папе… Я по-прежнему маленькая девочка, которая хочет, чтобы ее баловали». Этот душевный порыв убежденной коммунистки мало чем отличался от вспышек сентиментальности, присущих ее ровесницам в капиталистических странах в тысячах километрах отсюда.

Ни вьетнамцы, ни американцы не заметили больших перемен на полях сражений после смены власти в Белом доме и штаб-квартире КОВПВ. Президент Никсон хотел мирного урегулирования, но не желал получить клеймо «капитулянта»: в своей январской инаугурационной речи он ни словом не упомянул про Вьетнам. Его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер позже писал: «Самым важным для нас было сохранить доверие, — хотя вернее было бы сказать: „видимость доверия“, — десятков миллионов людей, которые, полагаясь на американские гарантии, связали свою судьбу с нашей».

В 1969 г. война по-прежнему обходилась Соединенным Штатам в $2,5 млрд в месяц и в более чем в 200 американских жизней в неделю — на треть меньше, чем в 1968 г., но больше, чем в 1967 г. На протяжении всего года американские войска во Вьетнаме расходовали в среднем 128 400 тонн боеприпасов в месяц. В июне Дэн Баллок, чернокожий уроженец Бруклина, Нью-Йорк, стал самым молодым американцем, погибшим на этой войне. Соврав на вербовочном пункте о своем возрасте, этот 14-летний подросток позже написал сестре: «Кажется, я вступил в морскую пехоту в неподходящее время. Молитесь за меня, потому что я вряд ли вернусь домой». Через 21 день после высадки в Дананге он погиб от взрыва ранцевого заряда, который коммунисты подбросили в их бункер.

Медведеподобный, в вечно мятой форме, генерал Крейтон Абрамс был едва ли не полной противоположностью элегантному, безупречно отутюженному Уэстморленду. Бывший звездный игрок школьной футбольной команды в Спрингфилд, Массачусетс, блестящий командир бронетанкового полка в армии генерала Паттона во время Второй мировой войны, 54-летний командующий получил на удивление радушный прием у американских СМИ, которые ожидали от него свежего подхода. Но, помимо смены вывески с «искать и уничтожать» на «зачищать и удерживать», с приходом Абрамса стратегия ведения военных действий во Вьетнаме мало изменилась. Преемник Уэстморленда понимал, что на фоне нарастающих антивоенных настроений в Соединенных Штатах ему нужно действовать быстро. А поскольку большинство подразделений ВК и ВНА старались избегать прямых столкновений с американскими войсками, энергичный Абрамс настаивал на том, чтобы по максимуму использовать огневые контакты для уничтожения врага. Он приказал, чтобы все американские офицеры уровня командиров роты и выше давали объяснения, почему они позволили противнику разорвать контакт.

Абрамс протестовал против требований Вашингтона сократить жертвы среди гражданского населения: в 1968 г. интенсивность ударов B-52 по целям на территории Южного Вьетнама и Лаоса почти удвоилась по сравнению с предыдущим годом до 1500 боевых вылетов в месяц; в марте 1969 г. тяжелые стратегические бомбардировщики сбросили 130 000 тонн боеприпасов. КОВПВ по-прежнему страдало от хронической нехватки оперативно-тактических разведданных: Фред Вейанд признал, что «союзные войска не имеют информаторской базы среди местного населения». Тем не менее в апреле 1969 г. Абрамс заявил журналисту: «Когда мы удерживаем инициативу… мы добиваемся впечатляющего соотношения потерь».

Самым воинственным среди его подчиненных, который печально прославился своим свирепым нравом и полным безразличием к вьетнамским интересам, был генерал-майор десантных войск Джулиан Юэлл, ветеран Второй мировой войны. В 1968–1969 гг. Юэлл командовал девятой дивизией в дельте Меконга, после чего возглавил II полевой корпус. «Всей этой чепухе с „завоеванием умов и сердец“ придается неоправданно большое значение, — писал он. — Грубая сила — вот единственный способ положить конец контролю и террору ВК в дельте». Юэлл опроверг заключение генерального инспектора КОВПВ, согласно которому за шесть месяцев операции «Скоростной экспресс», проводимой его дивизией, в дельте Меконга погибли 7000 мирных жителей.

В апреле 1969 г. незаконный отбор горючего из армейского трубопровода к северу от Фуката достиг 2,7 млн литров в месяц, а в национальном масштабе потери превысили 20,5 млн литров. На еженедельном совещании в КОВПВ было предложено поймать воров и провести несколько показательных казней. Один из офицеров запротестовал: «Нельзя расстреливать людей за мелкое воровство!»

«Бр-р-ред собачий», — прорычал в ответ Юэлл.

Абрамс также возразил против беспорядочных убийств. Юэлл ответил: «Я не согласен с вами, генерал. Если они заминировали дорогу, вы убиваете в ответ двух-трех их людей — и все, они угомонились. Они умеют считать. Когда вы выкладываете кучу из их трупов, их энтузиазм сильно снижается. Именно так мы открыли шоссе № 4 — просто убивали их». Абрамс захохотал и сказал: «Хорошо, мы над этим подумаем». Тем не менее он призвал к более осторожному обращению с гражданским населением: «Нам не нужно, чтобы американцев обвиняли в насилии больше, чем ВК».

Но Юэлл продолжал воевать в том же духе. По словам пилота штурмового Huey, служившего в 9-й дивизии под командованием бригадного генерала Джона Джерачи по прозвищу Mal Hombre (по-испански «Злодей»), «все его приказы сводились к одному: убивайте все, что движется». Джерачи питал пристрастие к своей офицерской трости, которой он любил тыкать в грудь офицеров и говорить: «Я хочу их трупов, ясно?»

9-я дивизия усовершенствовала «тактику зачистки» территории: пехота блокировала район, после чего авиация и артиллерия наносили по нему массированные удары. Количество трупов, понятное дело, было впечатляющим, однако и близко не соответствовало количеству захваченного оружия, которое было наиболее точным показателем того, что убиты не мирные граждане.

12 ноября 1969 г. агентство Associated Press опубликовало первое сообщение независимого журналиста Сеймура Херша о том, что военнослужащие 23-й пехотной дивизии «Америкал» полтора года назад совершили массовое убийство гражданского населения в общине Милай в нескольких километрах от побережья в провинции Куангнгай, за что некоторые из них были отданы под трибунал. В последующие месяцы вскрылась шокирующая история: 16 марта 1968 г. пехотинцы роты С 1-го батальона 20-го пехотного полка, убили по меньшей мере 504 мирных жителя обоих полов и всех возрастов, большинство из них — в деревне Милай-4, которую сами вьетнамцы называли Тыкунг .

Резня в общине Милай — американцы называли этот район «Пинквиль» — считается самым крупным военным преступлением вьетнамской войны, хотя некоторые утверждают, что южнокорейские войска совершали куда худшие злодеяния. Капитан Эрнест Медина, командир роты С («Чарли»), еще в самом начале операции приказал расстрелять двух рыбаков в лодках, а затем не остановил своих людей, когда те начали хладнокровно убивать крестьян, в том числе детей, и насиловать женщин. После этого беспредела никто из солдат не был подвергнут дисциплинарному взысканию. За день до этого капеллан Карл Кресуэлл присутствовал на совещании в дивизионном штабе, где один из майоров задал тон предстоящей операции: «Если они сделают хотя бы выстрел, мы сровняем их с землей». «Знаете, я не думаю, что мы сможем выиграть войну такими методами», — возразил потрясенный Кресуэлл. Майор пожал плечами: «Это суровая война, капеллан».

По всей видимости, так же считали все старшие офицеры в о́круге, которые на протяжении нескольких месяцев после резни в Милай всячески замалчивали случившееся. Командование проигнорировало свидетельства очевидца — пилота наблюдательного вертолета Хью Томсона, которому хватило мужества вмешаться в происходящее и добиться того, чтобы операция была остановлена.

Командир оперативной группы 1-го батальона 20-го пехотного полка подполковник Фрэнк Баркер так прокомментировал тот факт, что его люди убили 128 «солдат противника», не захватив ни одной единицы оружия: «Трагично, что погибли все эти женщины и дети, но это произошло в боевой обстановке».

В марте 1969 г. демобилизовавшийся бортовой стрелок Рональд Райденаур разослал письма 30 конгрессменам с описанием зверств в Сонгми, о которых слышал от своих приятелей во время службы во Вьетнаме. Поначалу его письма не вызвали заметной реакции, однако инициированное благодаря им расследование в конце концов привлекло внимание широкой общественности. Между тем в своей докладной записке, составленной для генерал-адъютанта, офицер штаба 23-й дивизии майор Колин Пауэлл, будущий госсекретарь США, отверг любые обвинения и заявил, что «между американскими солдатами и вьетнамским народом сложились дружественные отношения». Пауэллу следовало бы побеседовать с рядовым Томом Гленом, 21-летним уроженцем Таксона, который написал Крейтону Абрамсу смелое письмо, рассказав о преступлениях своих сослуживцев из «Америкал».

В ноябре 1969 г. следственная комиссия по главе с генерал-лейтенантом Уильямом Пирсом наконец-то начала полномасштабное расследование, в результате которого 28 офицерам, в том числе двум генералам и четырем полковникам, были предъявлены обвинения в совершении в общей сложности 224 тяжких военных преступлений, включая лжесвидетельство, недонесение о преступлении, сговор с целью сокрытия истины, непресечение преступных действий и участие в них. Было установлено, что из 103 военнослужащих роты С более 40 человек принимали участие в массовых убийствах и групповых изнасилованиях и никто не попытался их остановить.

Расследование событий в Милай-4 также обнаружило доказательства того, что в ходе той же операции ротой B («Браво») 4-го батальона 3-го пехотного полка было совершено массовое убийство мирных жителей в соседней деревне, но этому делу не был дан ход.

Командующий 23-й дивизией генерал-майор Сэмюэл Костер был запоздало понижен в должности до бригадного генерала, однако военный трибунал оправдал всех обвиняемых, кроме командира 1-го взвода лейтенанта Уильяма Келли, который 29 марта 1971 г. был приговорен к пожизненному сроку. Через три дня Никсон распорядился перевести его из тюрьмы «под домашний арест» на военной базе в Форт-Беннинг.

[Буль Баш]

Зачитав оправдательный вердикт капитану Медине, судья поздравил его с днем рождения. Из 5000 телеграмм, направленных в Белый дом по поводу приговора Келли, на каждые 100 в поддержку лейтенанта приходилась всего одна с его осуждением.

Глава национальной ассоциации «Ветераны зарубежных войн» заявил: «Впервые в нашей истории мы осудили солдата за то, что он исполнял свой долг».

В ноябре 1969 г., когда СМИ начали раздувать скандал вокруг Милай, Никсон не раз раздраженно восклицал в присутствии своего секретаря в Белом доме: «За всем этим стоят эти мерзкие нью-йоркские евреи!»

Новобранцы, маршировавшие по плацу в Форт-Беннинг, скандировали: «Келли! Келли! Наш человек!» Радиостанция Армии США в Сайгоне крутила в эфире балладу вокально-инструментальной группы «Рота C» из Алабамы: «Меня зовут Уильям Келли, / Я — солдат этой страны, / Я поклялся выполнить свой долг и победить, / Но они сделали меня злодеем / И поставили на мне клеймо». В конце концов КОВПВ запретило радиостанции крутить этот диск, который был распродан в количестве 200 000 штук, однако командование не могло помешать своим солдатам разрисовывать Сайгон протестными граффити, такими как «Убей гука за Келли!».

В сентябре 1974 г. федеральный судья вынес решение об условно-досрочном освобождении Келли на том основании, что объективность предыдущего судебного процесса была подорвана негативным освещением в СМИ. Таким образом, после всего 42 месяцев домашнего ареста Келли вышел на свободу.

Массовое убийство в Милай стало символом всего самого неприглядного, что сопровождало военные действия американской армии во Вьетнаме. Представители «патриотического лобби» в Соединенных Штатах были правы, заявляя, что Келли стал всего лишь козлом отпущения. Разумеется, лейтенант лгал, когда утверждал, что «всего лишь выполнял приказы», однако вряд ли можно оспаривать тот факт, что совершенные им и его сослуживцами зверства были естественным следствием той аморальной культуры беспорядочных убийств, жестокости и расового презрения к вьетнамцам, которой были инфицированы многие американские подразделения и их командиры.

Правосудие сослужило бы добрую службу, если бы назначило показательные наказания в виде лишения свободы нескольким старшим офицерам из списка комиссии Пирса, и в первую очередь Костеру.

Что касается неспособности Абрамса выиграть войну, то вряд ли справедливо обвинять его в этом больше, чем его предшественников в КОВПВ, тем более принимая во внимание ограниченность доступных ему ресурсов и возможностей. От него ожидали успехов на поле боя, но при этом сокращали его войска. Он делал то, что должны делать солдаты, — уничтожал врага, но он не мог избавить от агонии южновьетнамское государство, где народ ненавидел собственное правительство. Не имея возможности перекрыть дырявую, как решето, 1600-километровую границу на западе, по ту сторону которой находились крупные базы коммунистических сил, Абрамс, как и Уэстморленд, был возмущен нежеланием Вашингтона санкционировать наземные вторжения в Лаос и Камбоджу. Принадлежавшая северовьетнамцам автотранспортная компания «Хакли» в Камбодже, в которой правительство Пномпеня владело прибыльной долей, перевозила 14 000 тонн грузов в год из порта Сиануквиль на базы коммунистов на востоке страны.

Абрамс негодовал: «Это преступление — позволять им [коммунистам] сидеть там в безопасности… и безнаказанно жиреть». Но, когда он предложил своему заместителю, генерал-лейтенанту Эндрю Гудпастеру, отправить бомбардировщики B-52 и «по ошибке» нанести удары по ту сторону границы в рамках операции «Световая дуга», тот твердо ответил, что на это требуется санкция Вашингтона. Абрамс был взбешен аналитическим исследованием ЦРУ, которое утверждало, что военные действия против районов-убежищ практически бесполезны.

Как заметил Грег Даддис, со сменой главы КОВПВ изменилась только риторика, но не стратегия. Некоторые военные операции при Абрамсе, как, например, штурм высоты 937 в долине Ашау в полутора километрах от лаосской границы, прозванной солдатами 101-й воздушно-десантной дивизии высотой «Гамбургер», мало чем отличались от многих бессмысленных сражений, которые имели место при Уэстморленде.

Еще один подобный эпизод стал известен как «сражение за Маттерхорн» благодаря одноименному автобиографическому роману Карла Марлантеса.

25-летний лейтенант Лэнден Торн командовал взводом в той же роте С, что и Марлантес. Сын дипломата, он был одним из сравнительно немногих выходцев из привилегированных слоев американского общества, которые без возражений отправились служить во Вьетнам: его дед был морским пехотинцем, отец — офицером радиолокационной службы на авианосце Hornet во время Второй мировой войны, и Торн также хотел испытать себя. Все последние месяцы перед выпуском из Йельского университета его однокурсники горячо обсуждали, стоит идти на войну или нет, и большинство решило, что нет: «Чем больше я узнавал о Вьетнаме, тем сильнее меня мучили сомнения. Мне говорили: „Эй, слышал о Карле? Его недавно убили“. Но многие мои ровесники, которые стали уклонистами, серьезно испортили себе жизнь, а некоторые до конца дней мучились от чувства вины». Его младшая сестра Джулия проводила его до Сан-Франциско, где он должен был сесть на транспортный корабль. По пути они заскочили в легендарный ресторан «На вершине Марка» на крыше высотного отеля. Вскоре после его отъезда Джулия отправилась учиться в Европу, где стала убежденной противницей войны.

На базе в Дананге Торн и его новые товарищи встретили толпу ветеранов, ожидавших отправки домой, которые мрачно приветствовали их: «Добро пожаловать в самое грязное зеленое болото на земном шаре! Вам придется несладко». Два дня он ждал, когда транспортный CH-46 доставит его на базу передового развертывания «Аргон», которая послужила прототипом базы «Маттерхорн» в романе Марлантеса и куда он перенес события, которые в реальности происходили на базе под названием «Зона высадки Мак». Прибыв на место, Торн обнаружил, что с позиций, которые занимает его рота, отлично виден лагерь ВНА, расположенный на холме на расстоянии всего двух выстрелов по ту сторону лаосской границы. В первую же ночь рота Торна подверглась обстрелу: «Раздались ухающие думп-думп-думп вражеских минометов, работавших по нашим позициям». Он понял, что попал далеко не в лучшее подразделение: «Командир предъявлял к нам неразумные требования. Молодые морпехи способны на фантастические подвиги, но плохое командование все портит». После того как они потратили несколько недель на зачистку близлежащей высоты под кодовым названием «Невиль», на ее вершине была размещена база огневой поддержки с тремя 105-мм орудиями, где Торн был назначен передовым наблюдателем.

Под утро 25 февраля их периметр, защищаемый всего двумя взводами, был атакован саперной ротой ВНА: в предрассветной темноте около 200 солдат в новенькой зеленой униформе и сандалиях выбежали из джунглей, доходивших почти до самого проволочного заграждения. «Они прорывались на наши позиции три раза, у нас закончились мины Claymore, но получить пополнение запасов по воздуху мы не могли, потому что по нам работали 60-мм и 82-мм минометы». Постам прослушки было приказано «сидеть тихо», т. е. затаиться и надеяться на то, что враг их не заметит. Внутри периметра в нескольких местах начались пожары: полыхнули зарядные картузы, сваленные рядом с орудийными ямами, одна из которых ненадолго оказалась в руках врага.

Они сумели вытеснить северовьетнамцев только после ожесточенного трехчасового боя, подчас пуская в ход не только винтовки и гранаты, но и саперные лопатки. 12 морпехов и двое санитаров были убиты, а многие выжившие получили устойчивое повреждение слуха из-за многократных близких взрывов. В следующие дни противник продолжал осаждать сокращающийся периметр Невиля, вертолеты по-прежнему не могли сесть из-за плотного огня, а сброшенные на парашютах боеприпасы приземлялись вне досягаемости.

Торн был так напуган, что еда не лезла ему в горло: «Адреналин зашкаливал. Все были эмоционально дестабилизированы, потому что все время думали о смерти. Тот, кто выживает после такого, становится другим человеком. На вторую ночь основной проблемой стала огневая дисциплина: все были на нервах и, чуть что, разряжали магазин в темноту или давили кнопку на Claymore. Я вызывал артиллерию, как только мы слышали какое-то движение».

На третий день после мучительного запора он почувствовал острый позыв опорожниться, и едва он присел за ящик из-под патронов, раздалось ненавистное «Бух! Бух!» минометного обстрела. «Но в тот момент я был готов умереть, лишь бы просраться».

Постепенно атаки затихли, и они смогли восстановить заграждение из колючей проволоки вокруг периметра. Погода все еще была нелетной для вертушек, но вскоре прибыла отправленная им на выручку рота, — ей потребовалась целая неделя, чтобы преодолеть пешком весь путь. В конце концов они услышали долгожданный стрекот Sea Knights. Санитары очистили тела убитых американцев от личинок, а трупы северовьетнамцев сбросили с крутого склона. «Потом ВНА вернулись и устроили адские времена для Карла [Марлантеса] и роты С».

Торн был переведен в Донгха передовым авиационным наблюдателем. Его первой мыслью было: «Как я могу оставить своих парней?» А второй мыслью: «Что за болваны в штабе отправили нас сюда?» Последующие трагические события, пережитые 1-м батальоном 4-го полка морской пехоты и так ярко описанные в романе Марлантеса, были следствием безрассудной, но, к сожалению, присущей некоторым старшим офицерам склонности ставить относительно небольшие американские подразделения в трудные боевые ситуации, преимущество в которых оказывалось на стороне противника. Сражения в этом районе продолжались весь апрель — командовавший 1-м батальоном полковник погиб под минометным обстрелом, став жертвой собственной тактической глупости. Хотя ВНА, как всегда, понесли более тяжелые потери, чем американцы, именно последние чувствовали себя побежденными.

Парадоксально, но позже коммунисты признали 1969 г. самым тяжелым годом войны, ознаменовавшимся самыми большими потерями и упадком воли к победе. В июне в горах провинции Куангнгай даже пламенная революционерка д-р Данг Тхюи Чам писала, что она и ее товарищи обессилены и пали духом, многие не могут даже есть: «Круглыми сутками, днем и ночью, вокруг нас оглушительно рвутся бомбы, кружат реактивные самолеты, штурмовые вертолеты и UH-IA. Весь лес в воронках от бомб, в искореженных стволах, оставшиеся деревья стоят желтыми из-за токсичных химикатов. Мы теряем много людей. Все, даже коммунисты, отчаянно устали».

В своем романе Бао Нинь описал зловещий район — «Лес вопиющих душ», где был почти полностью уничтожен северовьетнамский батальон: «По ночам жалобный шепот [неприкаянных душ погибших солдат] можно было услышать в лесной чаще, а крики их разносил по джунглям ветер… В этих местах можно было услышать птиц, которые кричат человеческими голосами. Эти птицы не умеют летать, они только сидят на ветках и кричат. И ни в каком другом месте Центрального нагорья не встречались побеги бамбука такого жуткого цвета… похожие на сочащиеся кровью куски мяса. А светлячки там были огромные… По ночам деревья и кусты стонут здесь ужасающе дружно. Когда привидения запевают хором, душа приходит в смятение, и весь лес кажется сплошной массой, где бы ты в нем ни находился. Это место не для робких людей. Здесь можно сойти с ума или умереть от страха». В этом лесу солдаты ВНА тайно соорудили буддистский алтарь и молились перед ним за своих погибших товарищей.

Однако же, при всей усталости коммунистов от войны, союзники не ощутили ни малейшего проблеска надежды на то, что они побеждают. Начальник армейской разведки КОВПВ, бригадный генерал Фил Дэвидсон с горечью назвал Соединенные Штаты «полем битвы, где в 1968 г. враг одержал свою главную победу». 15 марта он доложил Абрамсу о снижении интенсивности движения грузовиков на тропе Хо Ши Мина. Генерал предостерегающе ткнул в него пальцем: «Давайте не будем видеть в этом обнадеживающий знак». «О нет, сэр. Я не вижу никаких обнадеживающих знаков», — отреагировал Дэвидсон. Абрамс негодовал: «Мы должны защищать наши базы, города и население. Если бы противнику пришлось защищать свои базы, территории и население, мы бы выиграли войну через месяц! Мы бы столкнули его под зад в океан!»

Директива ЦУЮВ № 55, распространенная в апреле, предписывала командирам НФОЮВ использовать более прагматичный подход, не ставить на кон все свои силы в любой отдельно взятой операции, а вместо этого «сохранять устойчивый боевой потенциал для будущих действий». Выпущенные вслед за этим директивы № 81 и № 88 определяли цели НФОЮВ как «вынудить врага пойти на переговоры с нами, вывести войска… согласиться на коалиционное правительство». Вьетконговцы по-прежнему поддерживали достаточную боевую активность, чтобы обеспечивать постоянный поток американских и южновьетнамских потерь, но если в октябре 1965 г. части ВНА составляли всего четверть коммунистических сил на Юге, то в 1969 г. их доля увеличилась до 70 % и после этого только продолжала расти.

Между тем в Сайгоне журналистская братия безвозвратно потеряла веру в военных.

Питер Бреструп, четыре года возглавлявший сайгонское бюро The Washington Post, в своей полной скепсиса книге «Большая история» (Big story), посвященной анализу работы журналистов в ходе вьетнамской войны, писал, что большинство из них были «по характеру авантюристами и в какой-то мере соглядатаями. Лучшие из них также были проницательными наблюдателями и дознавателями, а также талантливыми рассказчиками историй». Проблема, однако, была в том, что они сосредоточивали все свое внимание на ярких драматических событиях, таких как осада Кхешани, атаки в Сайгоне и захват Хюэ, в ущерб более глубокому анализу и «совершали один из смертных грехов журналистов — небрежное обращение с информацией… Все попытки анализа в основном сводились к скоропалительным выводам полуинформированных людей». После насыщенного освещения Тетского наступления, писал Бреструп, интерес мировых СМИ к Вьетнаму резко упал. Хотя стало очевидно, что Ханой потерпел сокрушительное поражение, переоценка итогов этой кампании привлекла удручающе мало внимания. «Когда началось Тетское наступление, пресса во весь голос вопила, что пациент умирает, а несколько недель спустя шепотом сообщила, что пациент, кажется, выздоравливает, — но этот шепот никто не услышал посреди бурной реакции на первоначальные вопли».

[Буль Баш]

И все же Бреструп был не совсем прав: ни успешный разгром Тетского наступления, ни любые другие военные успехи не могли кардинальным образом переломить ситуацию во Вьетнаме и ее восприятие. Хотя многие южновьетнамцы ненавидели коммунистов, они не меньше ненавидели собственное правительство.

Бесчеловечность режима Ле Зуана, безусловно, вызывает отвращение, однако же нельзя не признать, что при всей скудости материальных ресурсов Ханой сумел создать гораздо более эффективную военную машину, чем Сайгон. Северовьетнамское руководство видело, что американский народ теряет терпение, и было готово выдержать еще несколько лет войны в ожидании полной и окончательной победы, которая теперь казалась неизбежной. По правде говоря, режим Ле Зуана причинил собственному народу столько горя и страданий, что попросту не мог позволить себе довольствоваться чем-то меньшим.

В отличие от этого, Фрэнк Снепп так описал американские настроения, когда прибыл в Сайгон в качестве агента ЦРУ летом 1969 г.: «Мы думали не о победе или поражении, а о том, как правильно разыграть эндшпиль».

Было и кое-что еще. Каковы бы ни были тактические успехи американских сил под командованием Абрамса, армия США разваливалась изнутри — медленно, но неумолимо. Этот процесс разложения, достигший пика или, вернее сказать, дна в 1973 г., был вызван тремя взаимосвязанными и усугубляющими друг друга факторами: распространившимся употреблением наркотиков, расовой враждой, обострившейся под влиянием движения «Власть черным» в США, и снижением дисциплины и морального духа.

Как позже заметил один американский генерал , «если в Корею мы вошли с никудышной армией, а вышли с первоклассной, то во Вьетнам мы пришли с великой армией, а ушли с ее жалким подобием».

Когда капитан Линвуд Берни принял командование воздушно-десантной ротой в конце 1968 г., ему пришлось ввести в практику регулярные обыски на предмет наркотиков. В следующем году военная полиция произвела 11 000 связанных с наркотиками арестов, но доля курителей травки среди рядовых продолжала расти, достигнув почти 60 % в 1971 г. Многие предпочитали самый мощный сорт, известный среди местных проституток как «травка Будды», — пачка самокруток стоила $1.

В 1969 г. всего 2 % личного состава во Вьетнаме пробовали героин, но в течение двух лет этот показатель вырос до 22 % — шокирующая статистика, — с 700 официально зарегистрированными наркоманами. Наркотики доставлялись из соседнего Лаоса на самолетах Royal Air Laos и Air Vietnam и затем развозились по стране на грузовиках ВСРВ. Некоторые американские военнослужащие, которые добровольно вызвались отправиться во Вьетнам на второй и третий срок, сделали это ради доступа к наркотикам. Если в 1969 г. в американских войсках было зарегистрировано 16 смертельных случаев из-за передозировки, то всего за первые 18 дней 1970 г. — 35 случаев.

Абрамс открыто признавал, что не может «надрать задницу» наркоманам — применить жесткие дисциплинарные меры по отношению к тем, кто употреблял наркотики, — но требовал сурово наказывать торговцев.

Майор Дон Хадсон, командовавший ротой, считал, что в большинстве проблем виноваты не солдаты, а офицеры: «У нас было много хороших парней, и некоторых из них, как я считаю, испортили именно командиры, которые упускали ситуацию из-под контроля».

Иногда возникали проблемы с выплатой денежного довольствия, повышением по службе или с доставкой почты, которая могла не приходить целый месяц, «но был и криминал. Наркотики были огромной проблемой, с которой я никак не мог справиться… После каждого подвоза запасов я находил во флягах с водой капсулы с героином, завернутые в полиэтиленовые пакеты». Хадсон осуждал снисходительное отношение к наркотикам на официальном уровне: однажды он поймал солдата с 500 капсулами чистого героина, но все обвинения были сняты «из-за отсутствия доказательств». «У меня в роте было пятеро матерых зачинщиков, которые фактически занимались уголовщиной». Однажды он узнал, что один из патрулей провел все три дня в засаде, обкурившись марихуаной: «В этом отделении командир был слабаком… Плохие парни постепенно начали подминать под себя остальных. Мне пришлось жестко избавиться от самых злостных наркоманов и дилеров, делавших деньги на снабжении наркотой. После этого ситуация улучшилась».

Сначала Хадсону поступали угрозы, затем его начальство стало получать анонимки, в которых его обвиняли в пьянстве при исполнении служебных обязанностей. Но он не отступал: «Я смотрел на это так: если бы они хотели меня убить, они бы это сделали — без всяких предупреждений. Солдаты уважают сильных личностей, и… если вы толпами не посылаете их на смерть и заботитесь о них… вы можете быть каким угодно жестким и не волноваться, любят они вас или нет». В последние годы войны многие американские офицеры по-прежнему проявляли мужество перед лицом врага, но относительно немногим хватало мужества держать в ежовых рукавицах собственных людей, как это делал майор Хадсон.

Чернокожие солдаты в разведывательной группе Ричарда Форда в шутку называли себя «рыцарями Круглого стола» . Однажды вечером солдат по имени Тейлор, обкурившись, пришел в лихорадочное возбуждение, приняв высокое дерево на поляне за Статую Свободы: «Сэр Форд, сэр Форд, видите эту суку? Мир крутится, верно? И мы докатились до Нью-Йорка, поэтому я могу видеть эту суку!» Его с трудом утихомирили.

Злоупотребление наркотиками было распространено главным образом среди рядовых-срочников; среди офицеров и младших командиров была другая проблема — пьянство; многие из них вернулись с войны алкоголиками.

Что касается дисциплины, то капитан Дэвид Джонсон, принявший командование пехотной ротой в октябре 1968 г., был шокирован тем, что некоторые солдаты отказывались идти в патрули — поведение, неслыханное во время его предыдущего пребывания во Вьетнаме. Вернувшись в лагерь, солдаты снимали с себя снаряжение и оружие и бросали их как попало, без всякой чистки. Его сержанты не умели корректировать минометный и артиллерийский огонь, и Джонсон не знал, как поведет себя рота в серьезном огневом контакте. «Многие из нас задавались вопросом: что мы тут делаем? Солдаты думали только о том, как бы дотянуть до конца срока. По крайней мере, так было в моей роте… Некоторые люди совершали странные и даже безумные поступки. Один солдат съел немного пластита С-4 и умер… Еще один упал в неглубокую канаву и утонул… То, что мы постоянно теряли людей из-за ловушек, но при этом почти не убивали врагов… сокрушительно сказывалось на нашем моральном состоянии. За 60 дней рота потеряла убитыми и ранеными 28 человек, 17 из них, включая меня, — на минах-ловушках».

В одной из летных частей двое пилотов застрелили друг друга, соревнуясь, кто быстрее выхватит из кобуры пистолет. Командование ВВС представило это как единичный случай неадекватного поведения, но через несколько месяцев подобное повторилось, хотя на этот раз погиб только один пилот. Докладывавший об инциденте генерал недоумевал: «Почему они это делают?!»

20 июля 1969 г. во время выступления на концерте, организованном USO на базе морской пехоты, прелестная миниатюрная 20-летняя австралийская певица Кэтрин Энн Уорнс вдруг замертво упала на сцене. Она была убита выстрелом, сделанным из-за экрана из 22-калиберного пистолета с глушителем. Убийцей оказался 28-летний сержант Джеймс Киллен, который в момент убийства находился в невменяемо пьяном состоянии и утверждал, что хотел застрелить командира роты. Киллен провел в тюрьме меньше двух лет, после чего был оправдан при пересмотре дела.

5 февраля 1970 г. в бар Andy’s Pub для рядового состава, где в этот момент выступало австралийское девичье трио Chiffons, кто-то бросил две гранаты. Одна из них взорвалась, убив капрала и ранив 62 рядовых. Как установило следствие, утром в тот день на баскетбольной площадке собралось больше двух десятков чернокожих морпехов, чтобы поделиться своими обидами на белых. Их ланс-капрал пообещал: «Сегодня вечером мы устроим этим [белым] тварям». Чернокожие морпехи в лагере были предупреждены не приходить на шоу Chiffons. На судебном процессе прокурор сказал: «Эта была умышленная, тщательно подготовленная попытка убить большое количество людей… только по причине расовых проблем». Однако двое главных подозреваемых были оправданы, в результате чего судебный процесс был попросту отменен. Таким образом, за теракт в Andy’s Pub не был осужден ни один человек.

Во всех войнах убийство непопулярных офицеров своими же солдатами было если не частым, то обычным делом — как правило, это происходило во время боя, когда трудно было понять, кто и откуда стреляет. Но во Вьетнаме получил распространение другой способ расправы — так называемый фраггинг , или убийство с помощью осколочных гранат. Официальная история военно-юридической службы Корпуса морской пехоты отмечает, что такие акты «приобрели беспрецедентную распространенность и осуществлялись с шокирующим хладнокровием». За период между 1969 и 1971 г. в Корпусе морской пехоты было зарегистрировано более сотни таких инцидентов, тогда как в армии — более 600, в результате которых 82 человека погибли и 651 получил ранения. Психиатр, изучивший 28 случаев фраггинга, установил, что большинство из них — дело рук вспомогательного персонала и в 87,2 % случаев преступники находились в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Мало кто из них впоследствии проявил искреннее раскаяние.

Хроническая нехватка компетентных младших командиров усугублялась увольнением кадровых офицеров, которые в отчаянии решали оставить военную службу: в 1970 г. 148 из 596 выпускников Вест-Пойнта 1965 г. подали в отставку.

Военврач майор Барри, служивший в 95-м эвакуационном госпитале в Дананге, был подавлен тем, как часто им приходилось оказывать помощь жертвам фраггинга. Сам он попал во Вьетнам по призыву, а не добровольно, и не верил в оправданность этой войны: «Мы поддерживали не тех людей». Наркотики были «серьезной проблемой… здесь был очень чистый героин, почти 80 %, тогда как в Штатах продавался в основном 5 %». Однажды шестеро чернокожих санитаров принесли в госпиталь своего мертвого товарища. По словам Барри, «они устроили героиновую вечеринку. Все были настолько упоротыми, что никто не заметил, что он перестал дышать».

На Рождество командующий 101-й воздушно-десантной дивизией поздравил одного из своих чернокожих десантников с праздником и протянул ему руку, но тот отказался ее пожать.

Во взводе, который унаследовал Лэнден Торн, «царил полный бардак. Они были неплохими парнями, но раскололись на три группы — черные, южане и городские. Это было опасное время, когда вам легко могли подкинуть гранату, но мне с помощью сержанта взвода удалось взять их в узду и „перемешать“. Многие взводы и роты походили на сплоченные уличные банды с такими же порядками. Новичкам там приходилось нелегко, особенно лейтенантам».

Хотя чернокожие составляли 13 % от общей численности Корпуса морской пехоты, они проходили ответчиками в половине всех военных судов, состоявшихся во Вьетнаме. Такая диспропорция не была следствием расовой виктимизации со стороны белых, как иногда утверждается, но отражала всю глубину отчужденности самих чернокожих.

Уровень дезертирства достиг максимума в современной истории, будучи вдвое выше, чем в Корейской войне, и почти в четыре раза выше, чем во Второй мировой войне. В 1969 г. во Вьетнаме скрывались 2500 дезертиров, большинство из которых занимались преступной деятельностью. Армейский историк писал о невиданном ранее повышении роли военно-юридической службы: «Военные прокуроры… боролись с… наркоманией, расовой враждой и мятежным поведением среди рядового состава».

В феврале 1969 г. комендор-сержант Джозеф Лопес вернулся во Вьетнам в третий раз и был шокирован низким уровнем дисциплины: «Ты говоришь бойцу привести себя в порядок, а тот смотрит на тебя так, будто хочет убить… Никогда прежде не видел, чтобы народ так смотрел на своего командира, как это делает сегодняшняя молодежь».

С апреля по сентябрь того же года Наблюдательный комитет по мониторингу расовой напряженности фиксировал в Корпусе морской пехоты в среднем один «крупный мятеж» в месяц, а также множество более мелких инцидентов.

Сержант Гарольд Хант, чернокожий уроженец Детройта, в 1966 г. получил тяжелое ранение под Кути, но отказался от демобилизации и в мае 1969 г. вернулся во Вьетнам. Старые раны давали о себе знать, но он упорно тренировался и был в отличной физической форме. Гарольд был потрясен обнаруженными переменами: «Солдат стал другим. Мой взвод наполовину состоял из срочников. Дисциплина была отвратительной, черные и белые враждовали между собой, наркотики были в ходу. Трудно было добиться того, чтобы люди выполняли твои приказы».

В отличие от большинства чернокожих солдат, служивших в тот период во Вьетнаме, Хант не придавал значения «чернокожему братству» и был всем сердцем предан армии. После того как он собрал своих людей и сурово предупредил их, что не потерпит в боевой обстановке никакого «дерьма», особенно наркотиков, он обнаружил на двери своего домика записку: «УБЛЮДКОВ ВРОДЕ ТЕБЯ ЖДЕТ ГРАНАТА». Однако Хант постепенно сумел убедить своих людей, что, если они хотят выжить, им лучше делать то, что он говорит. Тем не менее он признавал: «Мои мысли сильно изменились по сравнению с предыдущими сроками. Я больше не думал о том, что мы помогаем Южному Вьетнаму защитить свою свободу, — я просто хотел, чтобы я и мои люди выбрались из этой войны живыми».

По словам капитана Уолта Бумера, «расовая проблема разъедала организм Армии США и морской пехоты изнутри. Вся эта вражда внутри подразделений — это был позор! Мы всегда говорили: морпех — это морпех. Но внезапно чернокожие морпехи сделались не просто недовольными — они буквально приходили в бешенство оттого, что им приходится воевать во Вьетнаме».

[Буль Баш]

Австралийский офицер спецназа Эндрю Фримантл считал, что лучшие американские солдаты были «действительно очень крутыми», но, как и многие другие, был разочарован резким падением дисциплины в 1970–1971 гг.: «Даже в лагерях спецназа народ, почти не скрываясь, курил травку, а у ворот толпились женщины легкого поведения».

Лейтенант Тим Ровеллер командовал ротой в 3-м батальоне 9-го полка морской пехоты. Приверженец строгой дисциплины, он не проявлял снисхождения к тем, кто выискивал всяческие предлоги, чтобы не ходить в патрули и оставаться на базе. Рядовой Реджинальд Смит и его чернокожие сослуживцы убедили себя в том, что именно лейтенант виноват в бессмысленной гибели их товарищей в ходе боевых вылазок. Поздно вечером 20 апреля 1969 г., когда они сидели в своем домике и курили марихуану, Смит объявил своим приятелям, что «сделает этого ублюдка, как только тот завалится спать». В 02:10 ночи под койкой лейтенанта взорвалась осколочная граната, нанеся ему множественные ранения, от которых Ровеллер на следующий день скончался. Как позже сказал на суде один из чернокожих морпехов, Смит вернулся в домик, размахивая кольцом от гранаты, и довольно сообщил: «Ублюдку конец. Больше он никого не будет трахать». Смит был приговорен к пожизненному сроку и умер в тюрьме спустя 13 лет.

Один белый капитан спросил у чернокожего рядового по имени Дэвис, какую машину тот хочет купить, когда вернется в Штаты. Дэвис ответил: «Я не буду покупать машину, сэр. Я куплю бензоколонку Exxon и буду раздавать бензин своим братьям. Пусть они спалят все дотла». И белые, и черные солдаты разразились хохотом, хотя смешного тут было мало и за этой шуткой скрывалась реальная угроза: двое белых майоров были застрелены, когда приказали чернокожим солдатам выключить громкую музыку.

Расовая враждебность исходила с обеих сторон. Белые называли чернокожих маумау, оленями, рабами, ниггерами, черномазыми и т. п. Хирург из южного штата специально носил футболку с эмблемой Ole Miss , чтобы раздражать «братьев». Между тем уроженцу Аппалачей Джону Холлу по прозвищу Горец приходилось терпеть придирки со стороны своего чернокожего сержанта, у которого не было времени возиться с «тупыми южанами». Однако в ходе патрулирования этот сержант всегда старался держаться позади остальных, так что однажды Холл набросился на него: «Отвали от меня со своим дерьмом, ты, ниггер! Тебе не хватает яиц, чтобы ходить в рейды!» После этого Холл напомнил ему о действовавшем в большинстве боевых подразделений правиле, согласно которому вне лагеря любая расовая вражда прекращалась: «Как только взвод выходит за периметр, мы — одна семья!»

Чернокожий морпех Джефф Энтони сдружился с общительным техасцем «Боджо» Тайлером, который познакомил его с музыкой кантри-энд-вестерн. Когда Тайлер написал родителям о своем новом друге, те ответили: «Когда вернешься домой, не вздумай привозить с собой ниггеров». Энтони сказал: «Этот парень был моим лучшим другом, но я бы ни за что не поехал к нему в гости».

Полковник Сид Берри с горечью размышлял о судьбе своего сослуживца-офицера — «негра из Северной Каролины», который был тяжело ранен в бою. «Я задаю себе вопрос, — писал Берри, — найдутся ли лицемерные белые фанатики, которые будут возражать против того, чтобы их дети ходили в школу вместе с детьми капитана Уильямса, который пролил кровь, сражаясь за свою — и за их — страну?»

Как-то в 1969 г. одна пехотная рота вернулась из рейда на базу в предвкушении развлекательного шоу USO, которое должно было состояться тем вечером. Расовая напряженность в их подразделении была такой же высокой, как и в большинстве других. Поэтому солдаты остолбенели, когда на импровизированную сцену вышел 70-летний Джорджи Джессел и запел песню «Моя мамуля», которую в 1920-х гг. исполнял в менестрель-шоу загримированный под негра Эл Джонсон. По словам одного пехотинца, он испугался, что сейчас начнется бунт: «Я не мог поверить своим ушам. Этот старый белый еврей решился спеть такую песню! Но еще сильнее меня поразило, что никто из наших не возражал». И белые, и чернокожие солдаты были благодарны за возможность на пару часов отвлечься от войны: «Он приехал к нам из большого мира».

Чернокожий спецназовец Артур Вудли по прозвищу Джин в 1969 г. вернулся домой в Балтимор, полный желчной озлобленности: «Эта страна поступила с нами преступно. Она лгала нам. Нам — молодым, наивным и тупым ниггерам — говорили, что эта война ведется за демократию и независимость. На самом деле это была война за деньги. Все эти крупные корпорации заработали на войне миллиарды, после чего Америка ушла оттуда». Взгляд Вудли был широко распространен среди чернокожих солдат в последние годы войны.

Хотя многие солдаты и морпехи, как белые, так и чернокожие, несмотря на расовую вражду, наркотики, фраггинг и упадок дисциплины, продолжали мужественно выполнять свой долг, все участники и очевидцы этой войны сходились в одном: после 1968 г. боеспособность американских войск во Вьетнаме неуклонно снижалась. Противник не ослаблял напора, и солдатам Абрамса становилось все труднее и труднее соперничать с ним в мотивации и воинском ремесле, даже если от этого зависело их выживание.

[Буль Баш]

Когда у австралийского лейтенанта Нила Смита после войны спросили, действительно ли в 1969 г., когда он прибыл во Вьетнам, там царил полный бардак, бывший пехотинец с удивлением ответил: «Там, где мы были, не было никакого бардака».


Хотя контингент Анзака, служивший на юго-востоке Вьетнама, — три австралийских пехотных батальона вместе с частями поддержки и спецназа, а также небольшим новозеландским отрядом — составлял крошечную часть союзнических сил, насчитывая на своем пике в середине 1969 г. всего 8000 человек, включая 543 новозеландца, он заслужил превосходную репутацию. Крейтон Абрамс считал австралийцев и новозеландцев «первоклассными бойцами» — на самом деле единственным иностранным контингентом, достойным называться «союзниками»: «Остальные больше обещали дяде Сэму, чем делали».

Американский лейтенант Джон Харрисон почти с благоговением говорил об австралийцах из Специальной авиадесантной службы (САС), которые командовали спецназовской ротой из местных горцев в их районе: «Их уорент-офицеры были невероятными — они ничего не боялись!»

За время войны САС записала на свой счет почти 500 уничтоженных врагов, потеряв в боях всего семь человек, — и эта статистика заслуживает доверия. Австралийцы объясняли такие низкие потери главным образом своей фанатичной приверженностью полевой выучке. Как с нескрываемым удовлетворением сказал офицер САС, «мы всегда слышали врага раньше, чем он нас».

По словам одного офицера ВСРВ, вьетнамцы считали австралийцев самыми «сочувствующими» союзниками из-за их высокой огневой дисциплины: «Сражение при Лонгтане в 1966 г., в котором австралийцы убили 257 коммунистов и потеряли всего 18 своих, показало, что в этой войне можно правильно воевать и побеждать». Тот же майор писал, что австралийцы и тайцы были единственными иностранными солдатами, которые никогда не стреляли беспричинно по гражданским лицам.

Австралийский лейтенант Роб Франклин позже вспоминал: «Меня всегда тревожило, что мы можем случайно убить мирных людей. Однажды вечером, когда мы сидели в засаде, на нас вышла группа лесорубов. Слава Богу, мои парни не стали стрелять — я очень гордился ими за это».

Между тем участие во вьетнамской войне породило в австралийском обществе более глубокий раскол, чем любая другая проблема в современной истории этой страны, — не менее болезненный, чем в Соединенных Штатах. Роберт Мензис, занимавший кресло премьер-министра до января 1966 г., проигнорировал призывы своих ключевых политиков и оппозиционной Лейбористской партии ограничиться отправкой минимального контингента. Мензис разделял убежденность Вашингтона в том, что Вьетнам — это то место, где необходимо «остановить наступление коммунистического Китая на Юго-Восточную Азию». В стране была введена система призыва по жеребьевке: каждый десятый из примерно 100 000 молодых австралийцев, ежегодно достигавших 20-летнего возраста, отправлялся на военную службу. Вскоре после прибытия во Вьетнам второго батальона погиб первый солдат-срочник, — командование умолчало, что рядовой Эррол Ноак стал жертвой дружественного огня. С первых же дней в стране сформировалась активная антивоенная оппозиция. Матери организовали антипризывную кампанию «SOS — Спасите наших сыновей».

Один из лидеров лейбористской партии, будущий член кабинета министров Джим Кейрнс, опубликовал книгу под названием «Смириться с Азией», в которой утверждал, что его страна должна научиться сосуществовать с революционными правительствами на азиатском континенте, а не бороться с ними. Когда 1-й батальон Австралийского королевского полка маршировал по улицам Сиднея, где собралось больше 300 000 человек, одна антивоенная активистка облила себя красной краской и бросилась на полковника и его штабных офицеров, стараясь измазать как можно больше людей.

Решение Великобритании в 1967 г. вывести свои войска из стран к востоку от Суэцкого канала стало серьезным потрясением для правительства Австралии, которое решило, что отныне им следует связать свою судьбу с Соединенными Штатами. Преемник Мензиса, новый премьер-министр Гарольд Холт, посетил Вашингтон и в буквальном смысле слова заключил Линдона Джонсона в крепкие объятья, после чего раскритиковал британского премьера Гарольда Уилсона за осуждение американских бомбардировок во Вьетнаме. В конце этого года Канберра неохотно согласилась на запрос Вашингтона отправить дополнительные войска — третий пехотный батальон и несколько танков.

Правительство Новой Зеландии, которое всегда относилось к вьетнамской авантюре с большими сомнениями, сочло себя обязанным последовать примеру более могущественного соседа. Осси и киви получили в свою зону ответственности провинцию Фыоктуй к юго-востоку от Сайгона. Бо́льшая часть ее 100-тысячного населения придерживалась либо нейтральных, либо прокоммунистических настроений, и до прибытия частей ВНА главным противником Анзака были 445-й мобильный батальон и два регулярных полка Вьетконга. Свою основную базу союзники разместили в Нуидате на максимальном удалении от всех населенных пунктов, а вертолетную и логистическую базы расположили неподалеку от порта Вунгтау.

Тем временем антивоенная оппозиция в Мельбурне и Сиднее достигала беспрецедентных, порой даже крайних форм. Если в более мелких городах и сельской местности обстановка была относительно спокойной, то в портах профсоюз моряков отказывался обслуживать суда, направлявшиеся в зону военных действий.

В декабре 1967 г. во время купания в море таинственно утонул премьер-министр Гарольд Холт, — некоторые предполагали, что он покончил жизнь самоубийством, не выдержав связанного с войной стресса. В этой традиционно консервативной стране демонстрации приобретали все более насильственный характер, а движение Новых левых привлекало в свои ряды массы сторонников из числа молодежи. Лейбористский клуб в Университете Монаша организовал сбор средств для НФОЮВ; в Мельбурне фанаты Мао аплодировали китайской Культурной революции; студенты скандировали на улицах: «Одни правы, другие — нет! Вьетконгу — побед!» Почтовые работники одно время отказывались обрабатывать почту для австралийских войск во Вьетнаме.

В августе 1969 г. опросы впервые показали, что большинство австралийских избирателей выступают за уход из Вьетнама, — и после октябрьских выборов в парламент было принято решение о выводе одного батальона.

Но сами австралийские солдаты во Вьетнаме до последнего этапа войны обращали мало внимания на суматоху у себя дома. Лейтенант Нил Смит, приемный сын рабочего из Перта позже сказал: «Я бы ни за какие бабки не отказался от этой возможности [поехать во Вьетнам]. Это именно то, чего жаждет каждый профессионал. Ты хочешь проверить себя. Наверное, отчасти это та дурь, которая бродит у молодых в голове».

Австралийцам пришлось пережить несколько тяжелых сражений: 12 мая 1968 г. вновь прибывший 1-й батальон Королевского полка был развернут на базе «Коралл» вместе с новозеландской батареей огневой поддержки. В первую же ночь лагерь был атакован подразделением ВНА, застигнувшим австралийцев врасплох. В конце концов новозеландские артиллеристы и минометчики открыли по атакующим огонь прямой наводкой. Потеряв 52 человека убитыми, те отступили. Потери австралийцев составили 11 человек убитыми и 28 ранеными. Через три ночи северовьетнамцы атаковали снова, потеряв 34 человека убитыми; защитники потеряли 24 человека.

Австралийцы были впечатлены боевыми качествами подразделений ВНА, которые они охарактеризовали как «совсем другую расу» по сравнению с местными отрядами ВК, с которыми им приходилось сражаться на юге провинции. Австралийская армия, которая по праву гордилась своим опытом в успешном подавлении повстанческих движений, отточенным в последние годы в Малайзии и на Борнео, где почти все столкновения происходили на уровне роты, осознала, что во Вьетнаме ее ожидает куда более серьезная война, по своему размаху все больше напоминавшая традиционную.

Осси и киви многое делали по-своему: носили широкополые шляпы вместо касок, а новой М-16 предпочитали 7,62-мм полуавтоматическую винтовку с более тяжелыми пулями, обладавшими большей убойной силой. Некоторые солдаты просили родителей прислать им садовые секаторы, с помощью которых было удобнее прокладывать путь в густых зарослях, чем армейскими мачете. В отличие от американцев, которые нанимали на свои базы местных поваров, уборщиков и прачек, австралийцы из соображений безопасности отказывались допускать вьетнамцев внутрь периметра и всю грязную работу делали сами. Они были поражены поведением союзников в боевой обстановке, считая его самоубийственной небрежностью; особенно это касалось шума. Однажды Нил Смит заночевал на американской базе огневой поддержки и был поражен тем, что офицеры спят отдельно от своих людей, а также стоявшим там гамом: «На австралийских позициях ночью так тихо, что слышно, как муха пролетит».

[Буль Баш]

Американский капитан Артур Кэри, прикомандированный к австралийскому контингенту в 1968 г., был впечатлен их радиодисциплиной. В отличие от большинства американских подразделений, передававших оперативные сводки каждые несколько минут, «у австралийцев в командной сети по два-три часа могла стоять полная тишина. В радиоэфире они общались очень спокойно. Не припомню, чтобы за все время, что я был с ними, они бы хоть раз сказали про „подсчет тел“».

О последнем Кэри говорил с нескрываемым уважением, однако именно это было одной из причин недовольства американского командования Анзаком. Уэстморленд пенял им за скромную статистику вражеских потерь и считал ошибочной их практику ротации на ТВД целых подразделений, а не отдельных военнослужащих.

Генерал-лейтенант Джулиан Юэлл, однажды нанесший визит в 7-й батальон Королевского полка, раскритиковал их «усердное патрулирование… Он подчеркнул важность статистики и подсчета потерь противника. С командиром [австралийского батальона] он разговаривал холодно, высокомерно высказывая свои нарекания. Его визит не вызвал ни дружественных чувств, ни уважения». Австралийцы решили, что американский генерал попросту не умеет нормально общаться с людьми: он пытался добиться беспрекословного подчинения, которое всегда претило австралийской нации, особенно на полях сражений.

Своих военных успехов австралийцы достигали не за счет самоубийственной храбрости, а благодаря правильным решениям, которые принимались младшими офицерами. Однажды в разгар яростного огневого контакта командир патруля Эндрю Фримантл принял решение не атаковать вражескую систему укреплений: «Я подумал, если мы поднимемся и пойдем в атаку в манере банзай, погибнет много людей. Но действительно ли это того стоит?» Он приказал отступить. Вечером к нему в домик пришел один из его солдат и сказал: «Босс, мы подумали, ты наверняка переживаешь из-за того, что сделал. Но мы хотели, чтобы ты знал: мы чертовски тебе благодарны. Если бы ты приказал идти в атаку, многие бы из нас не вернулись». Молодой офицер был ободрен такой поддержкой, но именно из-за такого рода тактических решений некоторые американские генералы обвиняли австралийцев в малодушии.

Австралийские высшие офицеры зачастую пользовались среди своих соотечественников и американцев худшей репутацией, чем младшие офицеры и «землекопы», как в Австралии называли рядовых. Бригадный генерал Стюарт Вейр, командовавший австралийским контингентом в 1969–1970 гг., был печально известен своим агрессивным и вспыльчивым нравом, чьи приступы гнева, по словам одного австралийского историка, «вызывали у сослуживцев сомнения в его психическом здоровье».

Эффективность усилий Анзака подрывалась прискорбно ошибочным решением, принятым предшественником Вейра. В январе 1967 г. непопулярный бригадный генерал Стюарт Грэм сместил приоритет с осторожной стратегии «блокировать и зачищать» на агрессивную стратегию «искать и уничтожать», что привело к резкому росту потерь. Коммунисты легко избегали прямых столкновений, как они сделали это в июле 1967 г., когда в ходе операции «Паддингтон» девять американских, австралийских и южновьетнамских батальонов безуспешно попытались заманить в ловушку полк ВК. Следующей весной австралийцы провели более успешную крупную операцию «Пиннару», в ходе которой были уничтожены системы подземных укреплений и захвачено много оружия, однако сами австралийцы понесли большие потери от мин-ловушек. Их контингенту попросту не хватало людей, чтобы зачистить так называемую Секретную зону Миньдам в гористой местности Лонгхай, которая оставалась прибежищем коммунистов до конца войны.

Опыт вьетнамской войны для австралийских пехотинцев мало чем отличался от американского: «Все время надоевшее до чертиков, изнурительное патрулирование, когда ты, навьюченный как буйвол, продираешься сквозь густые заросли, в сотый раз теряя свою шляпу, теряя счет шагам, не имея времени нормально перекусить, порой круглыми сутками пробираясь по ручьям и болотам, весь мокрый и грязный, — и так день за днем, в поисках того, что наши командиры называют „интересными“ районами».

В попытке компенсировать нехватку личного состава бригадный генерал Грэм принял еще одно необдуманное, ставшее пагубным решение — отделить вьетконговцев от населения и риса с помощью 13-километрового барьера, простиравшегося от побережья до возвышенностей Лонгхай. Барьер представлял собой два параллельных заграждения из колючей проволоки на расстоянии около сотни метров друг от друга, которое саперы заполнили 22 600 минами. По задумке Грэма, австралийцы должны были вести патрулирование с одной стороны барьера, южновьетнамцы — с другой.

Первые несколько месяцев казалось, что план Грэма сработал: некоторые отряды ВК, отрезанные от источников продовольствия, были вынуждены жить на подножном корму и голодать. Но затем вьетконговцы обнаружили, что минное поле почти не охраняется. С присущей им изобретательностью они выкопали тысячи мин и установили их в других местах. В последующие годы австралийцы и новозеландцы несли постоянные потери от собственных же мин, попавших в руки врага, — это был примерно каждый десятый погибший. В одном батальоне на минах подорвались 64 человека, 48 из них — на минах австралийского производства.

Дополнительные проблемы возникли, когда барьер был признан неэффективным, и его решили убрать: танкисты и саперные подразделения несли такие большие потери, что от разминирования было решено отказаться. Эта ползучая катастрофа вызвала громкий скандал в австралийских СМИ. Оппозиционные политики назвали ее «трагическим символом всей бесполезности и бессмысленности участия Австралии в этой войне».

«Эта вьетнамская война — странная штука, — размышлял лейтенант Роб Франклин, сын водителя грузовика из Брисбена. — В Первой мировой солдаты шли в атаку и знали, что враг там, на той линии траншей. Но в этих вьетнамских зарослях ты никогда не знал, есть ли там враг и где он. Иногда несколько недель проходило без единого выстрела. Понятное дело, ты ослаблял бдительность. И вдруг, откуда ни возьмись, вокруг тебя начинался ад». Чуть ли не в первый день Франклин едва не совершил катастрофическую ошибку при обеспечении огневой поддержки новозеландской стрелковой роты: его минометный взвод нанес удар менее чем в 15 м от своих союзников. Мучительно осознавая возможные последствия своей ошибки, лейтенант «постарел лет на десять». Ему казалось, что он не сумеет «с этим справиться». Проведя бессонную ночь, наутро Франклин с подгибающимися от страха коленями явился к командиру новозеландской роты. «Но тот оказался фантастическим парнем. Он просто сказал мне: „В следующий раз будь повнимательнее“». И Франклин больше не оплошал.

Перед отправкой во Вьетнам его батальон прошел интенсивную подготовку на своей базе в Таунсвилле, однако на месте им пришлось сменить тактику. «На учениях, когда мы попадали под обстрел, пулеметы должны были вести огонь по левую руку, пехотинцы — по правую. Но после нескольких контактов мы поняли, что здесь нужна совсем другая тактика: пехотинцы должны развернуться по максимально широкому фронту, а пулеметчики всех трех взводов должны как можно быстрее расстрелять по сотне патронов каждый, чтобы подавить противника огнем. Мы научились становиться лагерем в самых густых зарослях, которые только могли найти. Мы стали опытнее — и жестче». Некоторым нравилось воевать: один минометчик из взвода Франклина предпочел перевестись в стрелковый взвод, где было «больше контакта». Вскоре он был убит в перестрелке; дома у него осталась беременная подруга.

Через несколько дней после прибытия во Вьетнам в 1969 г. 19-летний уроженец Западной Австралии Нил Смит и трое других новичков были отправлены в «ознакомительное» патрулирование вместе с несколькими ветеранами, которым вскоре предстояло отправиться домой. Когда завязался первый короткий огневой контакт, молодой лейтенант со смущением обнаружил, что он — единственный из группы лежит ничком на рисовом поле. Той же ночью их патруль устроил засаду; ветераны поручили Смиту и трем его товарищам-новичкам «отрезать пути отхода», а сами расположились впереди. Среди ночи окаменевший от страха лейтенант заметил группу из восьми вражеских солдат. В этот момент он осознал, что установил свои Claymore слишком близко, так что взрыв может задеть их самих. Поэтому он затаился и молился о том, чтобы его спящие товарищи не всхрапнули и противник прошел мимо. На протяжении всей своей долгой военной карьеры Смит со стыдом вспоминал свой страх и растерянность в ту ночь, что, впрочем, было обычным делом для тысяч молодых солдат с обеих сторон.

Смит был очарован экзотическими вьетнамскими ночами, далекими вспышками орудийных залпов на черном бархате неба, россыпью вездесущих светлячков. Его поражало обилие живых существ, которыми кишела окружающая природа. Однажды в жаркий день он рыл окоп без рубашки и, вытерев потную грудь платком, вскрикнул от резкой боли: притаившийся в платке скорпион укусил его за левый сосок. В этот момент, как назло, началась перестрелка, но Смит бегал туда-сюда, вопя от невыносимой боли, пока в конце концов «наши медики вежливо не посоветовали мне подобрать сопли», что на австралийском сленге означало успокоиться.

31 декабря 1969 г. в письме родителям он назвал традиционное новогоднее прекращения огня «полным дерьмом… абсолютно бесполезным для нас… которое только дает узкоглазым возможность спокойно перегруппироваться… Сейчас я чувствую себя довольно грустно и одиноко. Это сучья война. Бывает, по много дней ничего не происходит, но ты знаешь, что что-то может случиться в любой момент». Он рассказывал, что однажды его подразделение обнаружило отряд ВК по зловонному запаху гангрены: «У одного бедняги пулей было снесено пол-лица, и ее жрали личинки».

Хотя политические отношения между большой и нахрапистой Австралией и ее более мелким и скромным новозеландским соседом традиционно были омрачены некоторой напряженностью, их солдаты на полях сражений всегда воевали плечом к плечу. По слухам, самый большой страх вьетконговцам внушали новозеландские солдаты из племени маори, которых те считали людоедами.

В австралийских подразделениях служило немало офицеров и сержантов, воевавших во Второй мировой войне, в Корее или Малайе. Были среди них и иностранцы — Нил Смит питал отвращение к одному сержант-майору, который в свое время был членом гитлерюгенда, а теперь с удовольствием убивал всех вьетнамцев, которые попадались ему под руку: «Он был конченым отморозком».

Небольшой контингент британских пилотов в эскадрильях Австралийских Королевских ВВС пользовался отличной репутацией, а в Специальной авиадесантной службе (САС) ценили бывшего бойца итальянских альпийских стрелков, а также бывших британских военнослужащих, таких как Эндрю Фримантл. Закончив школу подготовки к боевым действиям в джунглях, Фримантл горел желанием применить свои умения в деле, но британская армия на тот момент не могла предложить ему ничего более экзотического, чем Северная Ирландия: «Я написал письма в спецназы Южной Африки, Родезии и Австралии: „Я — обученный убийца. У вас есть для меня работа?“ Все трое ответили „да“, но австралийцы приложили билет на самолет первым классом».

Фримантл прослужил в САС три года, один из них во Вьетнаме, и был доволен этим опытом — «это потрясающее место для профессионала». Хотя поначалу сослуживцы его недолюбливали и «давали ему прикурить» — типичное отношение к британцам в Австралии, — во Вьетнаме он нашел с ними общий язык. Огромный сержант по прозвищу Работяга одобрительно сказал: «Мы знаем, что ты первым высунешь голову и, случись какое дерьмо, возьмешь вину на себя».

Нил Смит не видел большой разницы между боевыми качествами добровольцев и срочников, отчасти потому, что немногие из последних находились во Вьетнаме вопреки своей воле: «Если парень действительно этого не хотел, было глупо отправлять его туда». Ядро каждого подразделения составляли опытные ветераны, стальные люди, такие как команд-сержант-майор 8-го Королевского полка Хепплуайт, который однажды был застигнут огневым контактом за справлением большой нужды. «Не теряя времени, чтобы натянуть штаны, он вскочил и начал управлять огнем, — восхищено сказал Смит. — Это была достойная картина».

Австралийцы придавали большое значение патрулированию местности и были озадачены тем, что после 1969 г. все больше американских подразделений отказывались выходить за пределы периметра. Патрульные группы были разного размера, САС обычно использовала патрули по пять человек исходя из тех соображений, что, если один будет ранен, двое будут его нести, а еще двое обеспечивать прикрытие. Распространенной практикой было брать с собой на операцию вьетнамца, который предоставил информацию, — либо чиеу-хой, либо местного жителя: «Если он нас дезинформировал, он первым попадал под пули». По словам одного ветерана, «терпение — вот что было главным». Однако австралийцы, как и американцы, страдали от хронического недостатка разведданных: как справедливо заметил один офицер, крестьяне не могли доверять иностранцам, которые скоро уйдут и бросят их на произвол судьбы.

Эндрю Фримантл проникся к противнику глубоким уважением, особенно после того, как они наткнулись на одну из его систем подземных туннелей: «Однажды мы сели послушать — полезное дело во время патрулирования — и вдруг заметили, что из земли торчит труба. Мы бросили в нее дымовую гранату, заткнули шляпой, и где-то через минуту увидели, как из зарослей в нескольких метрах от нас выходит дым». Фримантл и его товарищи спустились вниз и исследовали систему туннелей, которая, на их счастье, оказалась заброшенной: она простиралась под землей на добрые полкилометра. «Черт возьми, — восхищенно подумал Фримантл, — люди, которые способны сделать такое, знают толк в войне». Чтобы уничтожить этот подземный комплекс, им потребовалось две тонны взрывчатки С4.

Австралийские спецназовцы, которые вели наблюдение за лагерем ВК, широко раскрытыми от удивления глазами смотрели, как партизаны с помощью горячего пара выплавляли взрывчатое вещество из неразорвавшихся бомб, из которого затем делали гранаты и мины-ловушки. Фримантл отмечал, в каком хорошем состоянии находилось оружие и другое военное снаряжение, которое они находили на убитых солдатах ВНА. Однажды бывший британский спецназовец наблюдал в бинокль за передвижением вражеского подразделения: «Когда я увидел, как они идут боевым порядком „наконечник стрелы“ с головным отделением впереди… с командующим офицером и сопровождающим его радистом… Мне показалось, что я вижу наших парней, марширующих по равнине Солсбери».

[Буль Баш]

В последние дни войны в австралийском контингенте также возникли дисциплинарные проблемы, хотя далеко не в таком масштабе, как и у американцев, и связанные со злоупотреблением алкоголем, а не наркотиками. По словам Роба Франклина, «мы предпочитали наркоте хороший грог».

Официально солдатам выдавалось всего по две банки пива в день; проблема была в «накопительном эффекте»: так, после 20-дневного патрулирования, когда они возвращались на базу, у каждого накапливалось по 40 банок.

Однажды австралийский военный трибунал, у которого, надо отдать должное, было немного работы, осудил лейтенанта, застрелившего из пистолета рядового в ходе пьяной драки после неумеренного потребления пива. На Рождество 1970 г. пьяный рядовой открыл стрельбу из винтовки в столовой младшего командного состава на базе «Нуидат», убив двух сержантов и тяжело ранив третьего. В предыдущем году два случая фраггинга унесли жизни двух офицеров. Вскоре после своего прибытия во Вьетнам Нил Смит спал в палатке, стоявшей рядом с палаткой лейтенанта Боба Конвери. Когда прогремел оглушительный взрыв, Смит с товарищем скатились с коек и вжались в землю, думая, что начался минометный обстрел. Когда дальнейших взрывов не последовало, они выбрались из палатки и узнали, что один из обиженных солдат бросил в койку Конвери гранату — тот погиб на месте. В австралийской армии фраггинг был куда менее серьезной проблемой, чем в американской, но также случался.

Свои короткие «отпуска для отдыха и восстановления сил» австралийские военнослужащие проводили в Вунгтау. Ходили слухи, что вьетконговцы использовали портовый город для той же цели: «Мы знали, что каждый второй парень в этом городе был коммунистом, который приехал сюда, как и мы, отдохнуть от войны. Но это устраивало обе стороны, поэтому там никогда не было стрельбы».

Офицеры предпочитали собираться в «Гранд-Отеле», хозяйкой которого была гостеприимная женщина, наполовину француженка, не скрывавшая своей убежденности в том, что ее гости проиграют войну: она сидела на чемоданах, готовая в любой момент сбежать в Европу.

Рядовые восстанавливали силы общением с проститутками, возлияниями грога и впечатляющими кулачными боями. По Вьетнаму ходила шутка, что, если вы видите вылетающее из окна бара тело, то либо это тело, либо его метатель обязательно окажется австралийцем.

Между тем в Австралии антивоенные страсти продолжали накаляться. После гибели одного пехотинца активисты позвонили его родителям и заявили: «Ваш сын получил по заслугам».

В конце 1970 г. командование прекратило операцию австралийской пехоты на возвышенностях Лонгхай, после того как постоянный поток потерь от мин вызвал бурю негодования внутри страны. В том же году перед возвращением одного из батальонов в Австралию его командир предупредил своих офицеров: «Держите своих парней железной хваткой. Я не хочу, чтобы кто-то из наших ребят отходил прикладом гражданское лицо», которое будет осыпать ругательствами или насмешками. Один офицер признался, что он и его люди были шокированы, когда вернулись домой и увидели исступленные антивоенные протесты: «Мы не понимали этого. Мы считали, что поступили правильно, отправившись туда [во Вьетнам] и сделав то, что мы сделали».

В 1972 г. ключевыми пунктами успешной избирательной кампании лидера лейбористов Гофа Уитлэма были отмена призыва и вывод войск. Уитлэм привел свою партию к власти и выполнил обещание: уже к концу года последние австралийские и новозеландские солдаты покинули Вьетнам. В общей сложности через Вьетнам прошло около 60 000 австралийских военнослужащих, из которых в боях погиб 521 человек; из 3890 новозеландцев война унесла жизни 37 человек.

Среди современных австралийских историков широко распространено мнение, что решение Роберта Мензиса отправить войска во Вьетнам было не более чем рефлекторным жестом холодной войны — опрометчивым обязательством, которое его преемники на посту премьер-министра были вынуждены выполнять вопреки своей воле. Между тем австралийский писатель Питер Эдвардс высказывает другую точку зрения, приводя доводы в пользу принятого в 1965 г. решения: «Происходящее во Вьетнаме не рассматривалось Мензисом и его ключевыми советниками как „чужая война“ — они считали, что война, которую ведут там Соединенные Штаты, отвечает интересам национальной безопасности Австралии», и, следовательно, они должны оказать им союзническую помощь. Он добавляет, что к 1975 г. стратегическая способность Австралии, Таиланда, Малайзии и Индонезии противостоять коммунистической угрозе значительно укрепилась по сравнению с серединой 1960-х гг.

Многие мыслящие люди в этих странах также убеждены, что военные усилия союзников косвенным образом способствовали стабилизации их государственности. Сингапурский премьер-министр Ли Куан Ю часто говорил американцам: «Если бы вы не воевали, нас бы сейчас не было».

Австралийцы и новозеландцы отличились во Вьетнаме, но было бы ошибочно предполагать, как утверждают некоторые их почитатели, что исход войны мог бы быть другим, если бы американцы и в первую очередь южновьетнамцы воевали с той же доблестью и мастерством, что и они. Несмотря на большие потери, коммунисты продолжали поддерживать в зоне ответственности Анзака значительное вооруженное присутствие. Кроме того, как уже не раз подчеркивалось, поражение союзников в этой войне проистекало не столько из их неспособности одерживать победы на полях сражений — они их одерживали, — сколько из отсутствия жизнеспособной политической и общественной системы внутри страны, без которой та была обречена.

Доктор Норман Уиндхэм, 60-летний австралийский хирург, был набожным христианином и возглавлял добровольческую медицинскую команду в госпитале в Вунгтау. За время пребывания во Вьетнаме он научился бегло разговаривать по-вьетнамски. В 1967 г. он так написал о настроениях местных жителей: «Большинство хотят, чтобы Вьетнам объединился, но не под властью коммунистов… Однако люди все чаще говорят, что лучше уж любой худой мир, чем вечная война». Два года спустя такие настроения распространились по всему Югу.

[Буль Баш]

Эту войну — и в первую очередь голливудские фильмы об этой войне — трудно представить без такого ключевого персонажа, как вертолет Huey. Конечно, там были и Sea Knights — «Морские рыцари», и Jolly Green Giants — «Веселые зеленые гиганты», и Chinook, и Flying Bananas — «Летающие бананы», и тяжелые транспортные Tarhe, и легкие Jet Rangers, и многие другие. Но ни один из них не мог сравниться в популярности с Huey.


Многоцелевой вертолет HU-1 (позже UH-1) Iroquois был разработан в 1950-х гг. компанией Bell для нужд армии и стал одной из самых массовых машин в истории вертолетостроения. Он стал символом колоссальной и, казалось, непобедимой мощи Соединенных Штатов — и впоследствии их удручающего бессилия.

Модификация UH-1D, самая распространенная из многочисленных последующих вариаций, впервые прибывшая во Вьетнам в 1963 г., представляла собой четырехтонную «стрекозу» с двигателем от Lycoming, способную развивать максимальную скорость больше 200 км/час. Транспортный вариант — slick — «скользкий» на армейском сленге — мог нести девятерых солдат в полной экипировке; медицинский эвакуационный вариант — dust-of — вмещал шесть носилок; ударно-штурмовой вариант — gunship — был оснащен различными комбинациями ракет, скорострельных пулеметов и другого автоматического оружия.

В общей сложности было построено 16 000 единиц этих машин; в плохие времена американцы теряли до 1000 вертолетов в год из-за вражеского огня, технических неисправностей или ошибок пилотов. Даже те, кто ненавидел войну, любили Huey — любили ощущать бьющий в лицо поток свежего воздуха, когда ты сидишь в открытом дверном проеме, уперевшись ботинками в полозья и небрежно держась за стальную стойку, и твоему взору с высоты 300 м предстают живописные пейзажи Юго-Восточной Азии с их сочной, глянцевой зеленью, извилистыми венами рек и ячейками рисовых полей.

Вот как описывал свои впечатления советник CORDS лейтенант Брайан Уолрат: «Ты сидишь на жестком полу, от оглушительного шума закладывает уши. Всем телом ты ощущаешь, как сзади вибрирует мощный двигатель; редукторы взвывают, передавая мощность на несущий и хвостовой винты; лопасти молотят воздух. Мимо ушей свистит ветер. Твоя жизнь — в руках пилота; ты беззащитен против врага, который в любой момент может изрешетить пулями тонкий алюминиевый корпус. Внизу мелькает лоскутное одеяло рисовых полей, которое, по мере того как мы удаляемся все дальше на запад в сторону гор, сменяется непроницаемым пологом плотной листвы».

Пехотинцы смотрели на пилотов как на добрых магов и зачастую как на спасителей. Лейтенант ВМС США Мел Стивенс навсегда запомнил охватившую его волну облегчения и благодарности к экипажу вертолета, который эвакуировал его с борта речного десантного катера, когда он получил тяжелое ранение в ходе ночной операции: «Пилоты казались нам богами». Это впечатление усиливалось их кажущейся обезличенностью за солнцезащитными щитками шлемов. «Я никогда не видел глаз пилота», — сказал Брайан Уолрат: из грузового отсека были видны только голова в шлеме, верхняя часть спины над зеленым бронированным креслом и руки в перчатках, уверенно щелкавшие переключателями и перемещавшие рычаги.

Большинство пилотов были опытными профессионалами с замашками удалых ковбоев, которые, казалось, с одинаковой беспечностью относились как к собственной жизни, так и к жизни других людей. Однажды австралийский капрал Рой Сэвидж стоял на полозьях американского Huey, помогая последнему солдату из своего отделения забраться на борт, когда вертолет неожиданно взмыл вверх. Сэвидж застыл от ужаса, глядя на стремительно удаляющуюся землю, но в этот момент бортовой стрелок, гигантского роста негр, схватил его за разгрузочный ремень и втащил в грузовой отсек. Пилот оглянулся через плечо и весело крикнул: «Чуть не оставил тебя на земле, чувак!»

Корреспондент Нил Шиэн иногда был вынужден просить воздушных «шоферов» не увлекаться своей любимой забавой — устраивать шторм над пальмовыми рощами. Некоторые из тех, кто пытался использовать свои 15-метровые лопасти, чтобы прорубить проход в трехъярусных джунглях, расплачивались за такое неподобающее обращение с техникой, хотя на удивление многим это сходило с рук.

Один пилот Huey обслуживал тысячи военнослужащих. Дэн Хикман впервые поднялся в небо на вертолете в 1967 г., когда ему было 20 лет, и с тех пор всей душой влюбился в этих стальных стрекоз. Он родился на табачной ферме в Северной Каролине, где «отец заставил меня пройти суровую школу рейнджеров». В первый день в вертолетной школе в Форт Уолтерс, Техас, ее начальник без обиняков предупредил 200 курсантов-новичков: «Половину из вас мы отсеем. Один разобьется прямо здесь. Остальные 99 отправятся во Вьетнам». За пять месяцев в Уолтерсе они налетали по 120 часов на маленьких учебных Hughes, после чего их перевели на авиабазу в Саванне, где они пересели на Huey с 1300 л/с внутри. По словам Хикмана, «он был большим и мощным, выглядел просто огромным после Hughes — настоящий зверь. Учиться летать на вертолете очень похоже на то, как учиться ездить на велосипеде: сначала ты чувствуешь себя неуверенно, боишься упасть, а потом в голове словно что-то щелкает».

Хикман осознавал риски: «Huey не был таким маневренным, как OH-6 и другие легкие вертушки. Если ты делал разворот на малой высоте по ветру, нельзя было сразу брать влево, если ты не хотел оказаться на земле. Если ты терял мощность на высоте 500 м, у тебя было восемь секунд, чтобы спастись». После четырех месяцев в Саванне начинающих пилотов направили на месячные тактические курсы, где их познакомили со всеми видами вертолетного вооружения.

На протяжении всех месяцев учебы Хикман боялся, что война во Вьетнаме закончится, прежде чем он успеет туда попасть. Его опасения были напрасны. В сентябре 1968 г. он прибыл во Вьетнам и был направлен на базу в Диан недалеко от Тэйниня, где нашел бывалых профи, которые «знали, что делали», и это подбодрило его. Однако он был шокирован тем, с какой беспечностью его, необстрелянного пилота, бросили «в дело». Командир звена сказал ему: «Можешь занять эту койку. Кстати, готов завтра на вылет?» Хикман, разумеется, ответил: «Да». — «Тогда полетишь вторым пилотом на Cobra». Утром, когда он шел со своими новыми товарищами на летное поле, один спросил у другого: «Прикончил кого-нибудь вчера?» — «Да, троих», — спокойно ответил тот. Хикман подумал: «Эти парни чокнутые».

Затем начались военные будни; иногда Хикман проводил в воздухе по 13 часов в день: «Машина всегда была перегружена. Посадка тоже была проблематичной, потому что на пару метров над землей поднималось такое облако бурой пыли, что ты ни черта не видел. Ты смотрел через плексигласовое стекло под ногами, пытаясь разглядеть землю». Тем не менее он получал огромное удовольствие от полетов, потому что там не было ни линий электропередачи, ни каких-либо других серьезных ограничений.

Несколько десятилетий спустя, когда бригадный генерал Хикман в 2004 г. прибыл в Ирак в качестве командующего бригадой Национальной гвардии, он был поражен тем, насколько армия стала нерасположенной к риску: «Из войны исчез весь азарт».

В их воздушно-кавалерийском подразделении было десять легких наблюдательных вертолетов ОН-6, вооруженных скорострельными пулеметами; шесть транспортных Huey с пулеметами М-60 в дверных проемах, расстреливавшими по 550 патронов в минуту; десять ударных Cobra и аэромобильный пехотный взвод. Обычно они летали либо на высоте 500 м, либо почти над землей, едва не касаясь верхушек деревьев и «перепрыгивая» через дома. «Мы полагались только на свои рефлексы — я не принимал никаких медикаментов». Полной заправки баков Huey реактивным топливом J-4 хватало на 150 минут, после чего приходилось возвращаться на базу для «горячей дозаправки»: Хикман сажал свою вертушку среди других 15 Huey, которые с вращающимися винтами — во время боя двигатели не выключали — стояли на взлетном поле, присоединенные шлангами к огромным резиновым топливным бакам. Хикман обнаружил, что техобслуживание вертолетов здесь проводилось гораздо тщательнее, чем в летной школе: воздушные фильтры в двигателях, которые быстро забивались пылью, проверялись ежедневно; каждые 25 часов налета машины проходили промежуточную инспекцию, а каждые 100 часов — полную инспекцию, занимавшую восемь часов.

Пилоты питались яичным порошком, солониной, сухим молоком и хлебом из муки грубого помола; иногда по вечерам употребляли крепкие спиртные напитки, когда те удавалось раздобыть. По вечерам Хикман писал письма девушке по имени Кэрол из Саванны. Его жалованье уорент-офицера составляло $500 в месяц: за четыре дня в Гонконге, куда он слетал во время отпуска, он потратил $1700, часть из них — на покупку шести костюмов, шести пар обуви и большой стереосистемы. В душе была только холодная вода, а по утрам на базе стояло ненавистное зловоние горящих испражнений, когда уборщики вытаскивали из уборных бочки со вчерашним содержимым и поджигали его, залив авиационным спиртом.

Они тосковали по американской еде; однажды пилоты прослышали о том, что в Сайгоне есть заведение, где готовят настоящие гамбургеры. Они решились на безрассудную авантюру: сели на джип, проехали полсотни километров по опасной местности и до отвала наелись любимой еды. На следующий день у них началась страшная рвота и кишечное расстройство: незадачливые гурманы часами не вылезали из уборной, а Хикман думал, что умрет.

[Буль Баш]

Помимо пехотинцев, никто больше не принимал более непосредственного участия в боевых действиях, чем пилоты Huey. «Один из наших помешался на убийствах», — вспоминал Хикман. Среди его сокурсников по вертолетной школе многие были убиты или ранены — в общей сложности во Вьетнаме погибло 4000 членов вертолетных экипажей. Как-то в ходе боевого вылета у его бортмеханика вдребезги раскололся шлем от попадания пули — Хикман подумал, что его человеку конец, но, к счастью, пуля лишь слегка задела череп. В ходе другого боя Хикман завис над землей на высоте в пару метров, высунулся из окна кабины и швырнул гранату в находившийся внизу блиндаж, где засел противник. Бывали и курьезные случаи: однажды их бортмеханик по неосторожности прострелил корпус вертолета из своего пистолета 45 калибра — как нашкодившие школьники, они забили рваные металлические края внутрь, чтобы отверстие выглядело так, будто пуля вошла извне.

«Моими лучшими друзьями были Джим Ньюман и Элмор Джордан, черный парень из Вашингтона. Мы шутили, что, если кто-то из нас поймет, что ему конец, он должен выбросить свой бумажник, чтобы его подобрали другие». Однажды Хикман услышал по радиосвязи, как Джордан сообщил, что его машина попала под обстрел и он пытается дотянуть до базы. Вскоре он передал, что потерял гидравлику и вертолет дымится. Его бортмеханик, который ничем не мог помочь поврежденной машине, забился в кабину к пилотам. Через пару минут Джордан снова вышел в эфир: «Двигателю тоже конец». «Ну вот и настал момент Элмору выбросить свой бумажник», — с горечью подумал Хикман. Потом он увидел за лесополосой черный столб дыма: Huey рухнул на землю в нескольких сотнях метров от взлетно-посадочной полосы. Но экипажу чудесным образом удалось выжить: бортмеханик успел выпрыгнуть из вертолета, прежде чем тот врезался в землю, после чего бросился к горящей машине и вытащил обоих пилотов.

В ходе одного боевого вылета Джим Ньюман получил тяжелое ранение в шею, но остался в живых: он тоже не спешил «выбрасывать свой бумажник».

«Однажды Джим меня подбил. Мы подлетали к горячей зоне высадки и попали под плотный огонь. Я сказал Кобрам: „Прикройте меня ракетами“. Потом раздался мощный „бум“, и осколки от ракеты Джима изрешетили нашу приборную панель. Мы смогли дотянуть до небольшой поляны, где совершили аварийную посадку. Потом я сказал Джиму: „Собьешь еще четырех и получишь звание аса — от коммунистов!“».

Лучшим пилотом в их подразделении был Харли Гофф, но все его мастерство не смогло спасти его от сокрушительного падения после повреждения трансмиссии. Гофф получил переломы трех из четырех конечностей и лишился всех зубов, став наглядным примером того, какую огромную роль на войне играет обычное везение.

На каждом Huey стояло два дверных пулемета, за один из которых отвечал бортмеханик, за другой — пехотинец. «Они были вашими глазами», — вспоминал Хикман. М-60 нуждался в тщательной чистке, иначе его могло заклинить; бортовой стрелок также должен был следить за тем, чтобы под порывами ветра патронная лента не развевалась из дверного проема. Для усиления психологического эффекта Хикман заставлял своих стрелков полностью загружать пулеметные ленты трассирующими патронами — в нарушение действующей инструкции, которая предписывала один трассер на пять обычных патронов. «Трассеры довольно быстро выжигали стволы, но во время высадки десанта вам было нужно, чтобы враг не поднимал головы». Он знал, что с борта вертолета, который непрерывно перемещался сразу во всех направлениях, меткость стрельбы была очень низкой.

Хотя Cobra и Huey имели одинаковый взлетный вес около 4,3 т, последний в модификации ударного вертолета, оснащенный 62 ракетами и скорострельными пулеметами на 4000 патронов, был менее шумным и более плавным в полете. Ни в одной войне, ни до этого, ни после, не было задействовано такого количества тактических вертолетов, как во Вьетнаме.

«Иногда над полем боя кружило больше сотни вертушек, — вспоминал Хикман. — Когда в воздух поднималась группа из десяти транспортников с четырьмя самолетами огневой поддержки и постановщиком дымовых завес, это было впечатляющее зрелище».

С детства не привыкший к кондиционерам на родительской ферме в Северной Каролине, Хикман спокойно переносил влажную азиатскую жару. В ходе ночных вылетов по обеспечению осветительной поддержки он трясся от холода под порывами ледяного ветра на высоте 2 км, с которой они сбрасывали осветительные бомбы. Эти самые бомбы — Mk24 — мощностью в миллионы свечей были опасным грузом. «Я ненавидел такие вылеты», — признался Хикман: они потеряли несколько машин из-за воспламенения бомб в грузовом отсеке.

После относительного затишья зимой 1968 г., когда «противник почти исчез, с января война разгорелась с новой силой».

Время от времени Хикмана и его товарищей отправляли в трехдневные миссии к камбоджийской границе, в ходе которых им приходилось совершать ночные посадки, ориентируясь по горящим бочкам, наполненным песком и горючим, и спать на земле рядом со своими машинами. Поначалу им казалось странным, что вьетконговцы давали в воздух несколько трассирующих очередей, но не открывали серьезного огня. Но затем все изменилось, и им не раз довелось попасть в «адское пекло»: как-то ночью их отправили эвакуировать группу глубинной разведки, которая оказалась втянутой в ожесточенный контакт с противником. Они связались с кружившим рядом самолетом поддержки южновьетнамских ВВС, чтобы тот обеспечил огневое подавление с воздуха, но пилот отказался приближаться к зоне сражения. Их сопровождали два ударных вертолета Cobra, но, поскольку даже в опытных руках стрелков их оружие давало разброс почти в 20 м, вести огонь в темноте были слишком рискованно. Хикман почти час кружил над зоной, пытаясь скоординировать спасательную операцию. В конце концов один из рейнджеров на земле включил строб, замаскировав его каской, и указал им путь к крохотной прогалине среди джунглей, где Huey смогли приземлиться и забрать осажденных рейнджеров.

В ходе другого ночного рейда они потопили 23 сампана, плывшие из Камбоджи: «Мы обозначили цель трассерами, а затем Кобры ракетами подняли их на воздух. Командование хвалило нас, говоря, что мы уничтожаем больше врагов, чем вся остальная 9-я дивизия».

В их подразделении служило 300 человек, в том числе около 40 летных экипажей. Звания не играли большой роли: «У нас было очень мало „сэров“ — большинство из нас были 21-летними парнями, которые хотели делать то, что считали правильным и нужным, без строгого надзора». Что касается командиров подразделения, то один отказывался летать ниже 600 м, а его преемник был «смелым, но так и не научился хорошо летать». Днем Хикман чаще всего летал на Huey, по ночам — на Cobra.

Однажды, когда его подняли среди ночи и дали задание забрать завязший в стычке с ВК разведывательный патруль, он спросил командира звена: «Почему именно я?» И был польщен ответом: «Потому что у тебя больше всего шансов вернуться живым».

В подразделении они потеряли несколько вертолетов из-за столкновений с деревьями: «Такого рода вещи случаются, когда молодые парни впадают в азарт». Самый низкий показатель потерь был у Cobra, самый высокий — у легких наблюдательных вертолетов OH-6: «Они воевали на высоте 5 м».

Хотя в их подразделении было несколько случаев самострелов, а несколько пилотов предпочли перевестись на наземную службу, «большинство людей были способны собрать волю в кулак и делать то, что нужно было делать». Хикман сохранил убежденность в том, что войну во Вьетнаме можно было выиграть, «но к 1969 г. стало очевидно: либо мы идем на Север, либо вообще убираемся оттуда. Антивоенное движение — это было предательство. Это была кучка крикливых студентов, которые ничего не знали о жизни. Я верил в нашу армию. В ней было много людей, которые пытались делать правильные вещи».

[Буль Баш]

В первые месяцы своего президентства Никсон и его советники отчаянно пытались найти новые способы прекратить войну. Министр обороны Мелвин Лэйрд, бывший конгрессмен от Висконсина, посетив Сайгон в марте 1969 г., сказал Крейтону Абрамсу, что смена администрации дает им небольшую передышку: «Думаю, у нас есть некоторое время… чтобы разработать национальную политику, которую мы сможем представить [американскому] народу». По его мнению, новый курс должен был «предусматривать значительное уменьшение вклада Соединенных Штатов в ЮВ, что касается не только людей, но и человеческих потерь, военных поставок и долларов… Должен предупредить, что возникнет много вопросов по поводу использования B-52». Встревоженный Абрамс попытался отстоять это чрезвычайно эффективное, на его взгляд, оружие: «На самом деле это очень оперативное средство… Требуется всего пара часов, чтобы заменить весь груз и доставить его куда угодно и в каком угодно количестве».

Роль советника по национальной безопасности, ранее почти не замечаемая СМИ и вашингтонским истеблишментом, ныне приобрела беспрецедентную значимость. До выборов доктор Генри Киссинджер входил в лагерь соперника Никсона по Республиканской партии Нельсона Рокфеллера. После выборов он перешел в лагерь нового президента и стал ключевым проводником его внешней политики. Убежденный приверженец прагматичной и, когда необходимо, циничной концепции «реальной политики» (realpolitik), впервые сформулированной Людвигом фон Рохау в середине XIX в., Киссинджер никогда не считал войну во Вьетнаме потенциально выигрышной. Он разделял убеждение Никсона в том, что, каковы бы ни были ее возможные выгоды, война обходилась слишком дорого с точки зрения политического внимания, материальных ресурсов и морального авторитета, отвлекая США от жизненно важных интересов в других местах планеты. Этот блестящий и харизматичный дипломат сумел преодолеть нелюбовь своего нового босса как к евреям, так и к интеллектуалам — сначала благодаря своей беспрекословной лояльности, а затем и беспринципности, мало уступающей президентской. Живя ледяным рассудком, он умело имитировал душевную теплоту. Артур Шлезингер писал в ранние дни президентства Никсона: «Мне нравится Генри, и я его уважаю, хотя не могу избавиться от чувства, что мне он говорит одно, а [консервативному идеологу] Биллу Бакли совсем другое».

Глава аппарата Белого дома Г. Р. Холдеман однажды признался: «Именно Генри настаивал на том, что лучшая линия поведения для президента — агрессивная непредсказуемость». Именно такое впечатление о менталитете Никсона Киссинджер стремился создать у Ханоя. Он был убежден, что существовал единственный способ принудить руководство Северного Вьетнама пойти на компромисс — создать «непреодолимые препятствия для ведения войны». И первым делом нужно было начать массированные, но секретные бомбардировки стратегической авиацией B-52 районов сосредоточения коммунистических сил.

В воскресенье 16 марта Холдеман без малейшей тени иронии написал, что после посещения церкви Никсон санкционировал бомбардировку Камбоджи: «Исторический день. Сегодня в 2 часа дня по нашему времени наконец-то начата операция „Завтрак“. К [Киссинджер] полон энтузиазма, как и П [президент]». В течение следующих трех лет ВВС США сбросили на беспомощную страну принца Сианука 108 823 тонны бомб. Когда один из экипажей B-52 по ошибке разбомбил камбоджийскую деревню, уничтожив почти все ее население, посол США посетил это место и раздал оставшимся в живых жителям по $100. Промахнувшийся летчик был оштрафован на $700.

Белый дом пришел в ярость от очередной показательной демонстрации коммунистами своей силы на Тет 1969 г., когда больше ста южновьетнамских городов и поселений были подвергнуты атакам. Никсон воспринял их почти как личный выпад, посредством которого Ханой хотел показать, что считает его не более опасным противником, чем Линдона Джонсона. Таким образом, бомбардировки стали неотъемлемой частью того, что Киссинджер называл «принудительной дипломатией». В духе той же концепции «принуждения к миру» Совет национальной безопасности выступал за проведение операции «Подрезочный нож» — четырехдневного интенсивного воздушного блицкрига против Северного Вьетнама, который предусматривал возможность применения тактического ядерного оружия. Киссинджер проинформировал о плане операции советского посла Анатолия Добрынина, а в июле Никсон написал личное письмо Хо Ши Мину, пригрозив прибегнуть к «действиям, которые будут иметь огромные последствия», если Ханой откажется пойти на компромисс.

13 октября 1969 г. Никсон объявил секретную ядерную тревогу, приведя вооруженные силы США по всему миру в состояние повышенной боеготовности. Этот шаг, информация о котором «просочилась» в СМИ, был призван убедить коммунистический блок в том, что во главе самой могущественной державы мира стоит воинственный главнокомандующий, склонный к решительным — и даже безрассудным — действиям, если встать у него на пути. Однако Москва почти не обратила внимания на этот блеф, и никакие другие маневры американского президента, казалось, не производили на коммунистов никакого впечатления. Они воспринимали Никсона не как сумасшедшего, а как рационального политика, пытавшегося найти способ избежать пусть не поражения США в этой войне, но открытого признания своего поражения.

О «гениальности» Киссинджера сказано так много, что стоит сказать хотя бы пару слов о том серьезном заблуждении, в котором пребывали советник и его президент, считая, что путь к миру во Вьетнаме лежит через Москву. Осенью 1969 г. президент предупредил советского посла Добрынина: «Я хочу, чтобы вы поняли, что следующие три с половиной года Советскому Союзу придется иметь дело со мной… Мы не будем спокойно сидеть и смотреть, как с нами играют во Вьетнаме». Между тем Москва сама была удручена хроническим отсутствием влияния на Ханой в обмен на $500 000 своей ежегодной помощи. До того как в 1970 г. Фам Ван Донг нанес визит в Москву, советский посол в Ханое на протяжении двух лет призывал северовьетнамское руководство к «более конструктивной… и искренней позиции» на мирных переговорах в Париже. Он напрасно тратил силы.

Отчаянно пытаясь найти средства воздействия на коммунистов, чтобы пошатнуть их непримиримую позицию, Белый дом одновременно стоял перед несовместимым с этой задачей внутриполитическим требованием: сократить присутствие американских войск во Вьетнаме. Киссинджер пытался убедить СНБ, администрацию и, возможно, самого себя в том, что эти два курса не противоречат друг другу. Сокращение контингента, утверждал он, «при условии обеспечения более устойчивого присутствия США может быть еще одной формой давления». Это был полный нонсенс, однако Киссинджер был прав в том, что США не могли просто так взять и уйти из Южного Вьетнама — «как нажать кнопку „выкл.“ на телевизоре».

Хотя Никсон и его советник по национальной безопасности относились к министру обороны Мелвину Лэйрду с плохо скрываемым пренебрежением, именно он предложил новую доктрину, радикально изменившую курс США во Вьетнаме, а также дал ей название — «вьетнамизация», которое впоследствии стало нарицательным, хотя и вызывало резкую неприязнь у самих вьетнамцев. В соответствии с новой доктриной США отказывались от роли ключевого участника военных действий, которую взяли на себя в 1965 г. Вместо этого ведение войны против коммунистов предполагалось постепенно переложить на Вооруженные силы Республики Вьетнам, оставив КОВПВ вспомогательную роль.

14 мая 1969 г. Никсон, выступая по национальному телевидению, заявил о неизменной приверженности США обеспечению того, чтобы вьетнамский народ мог самостоятельно выбирать свою судьбу. Ради достижения этой цели, а также ради установления мира, продолжил президент, необходимо, чтобы все иностранные войска покинули территорию Южного Вьетнама. Первыми плодами вьетнамизации должен был стать вывод от 50 000 до 70 000 американских военнослужащих.

Белый дом потребовал от КОВПВ обеспечить резкое сокращение американских потерь, но май 1969 г. ознаменовался очередной бессмысленной бойней: в ходе операции под кодовым названием «Снег Апачей» американское командование решило во что бы то ни стало выбить северовьетнамцев с горы Апбиа, которая обозначалась на военных картах как высота 937 и не имела никакой стратегической ценности. Череда последовательных штурмов этой высоты, прозванной солдатами высотой «Гамбургер», обошлась 101-й воздушно-десантной дивизии в 72 человека убитыми и 372 ранеными; подразделения ВСРВ также понесли тяжелые потери. Эта операция только усилила антивоенную лихорадку: сенатор Эдвард Кеннеди открыто назвал ее «безумством».

Вьетнамизации официально был дан зеленый свет 8 июня на острове Мидуэй посреди Тихого океана, где состоялась встреча двух президентов, Никсона и Тхиеу. Уже в августе должен был состояться вывод первой 25-тысячной партии американских военнослужащих. В сентябре 1969 г. Крейтон Абрамс выразил озабоченность на заседании СНБ с участием Никсона: «Наше положение в Южном Вьетнаме полностью зависит от применения грубой силы… Если убрать эту силу, получится совершенно другая игра».

Как впоследствии заметил историк Кен Хьюз: «вьетнамизация не была стратегией — она была мошенническим маневром со стороны Никсона и его администрации».

19 ноября Мелвин Лэйрд заявил сенатскому Комитету по международным отношениям, что новая доктрина была разработана в тесном контакте с правительством Южного Вьетнама. Он лгал, как и лгал Киссинджер: президента Тхиеу поставили в известность постфактум, когда все было уже решено.

4 августа в Париже Киссинджер начал собственные секретные переговоры с северовьетнамским руководством. Аверелл Гарриман, завязший в, казалось, бесконечных официальных переговорах, отчаялся достичь какого-либо результата до тех пор, пока администрация США сохраняет свою приверженность поддержке режима Тхиеу и продолжающемуся присутствию американских войск на Юге. По правде говоря, у Киссинджера не было никаких козырей. Он категорически возражал против одностороннего сокращения войск, поскольку это фактически лишало США единственного способа выторговать у коммунистов уступки. Однако советник по национальной безопасности не имел полномочий — во всяком случае, на том этапе — влиять на внутриполитическую траекторию администрации, поэтому его мнение было проигнорировано.

Смерть Хо Ши Мина 2 сентября вызвала у Киссинджера краткосрочный всплеск иллюзорной надежды, что уход вождя пошатнет непреклонность северовьетнамцев и поумерит их воинственный пыл. Но, хотя страна горячо оплакивала «отца нации», тот давно уже перестал играть сколь-нибудь значимую роль в ее политическом руководстве. Хо Ши Мин, безусловно, был великим человеком, оказавшим огромное влияние на судьбу своей нации. Благодаря интеллекту, харизме и авторитету «дядюшка Хо» был любим своим народом и во многом способствовал созданию позитивного имиджа своей коммунистической страны в глазах международного сообщества. Однако же не стоит забывать, что, как и всем успешным революционерам, Хо была присуща абсолютная безжалостность и отсутствие сострадания к людям — как иначе объяснить ту жестокую тиранию, лишения и полное попрание личных свобод, на которые он обрек свой народ после 1954 г.?

Ле Зуан крепко держал власть в своих руках. После разгрома Тетского наступления он больше не рассчитывал на абсолютную военную победу, пока американцы не покинут Вьетнам. Но он был уверен, что воля его народа гораздо сильнее воли американцев, особенно после того как в октябре по США прокатилась очередная волна антивоенных демонстраций, кульминацией которых стал общенациональный «День моратория» 15 октября и митинг в Бостоне, собравший сотни тысяч человек.

Единственной крошечной победой переговорщиков Никсона в Париже стало то, что северовьетнамцы согласились прекратить применение пыток в отношении американских военнопленных, хотя и не собирались избавлять их от тягот и лишений. Судьба пленных и определение минимальных требований к их содержанию в северовьетнамских тюрьмах, похоже, стала единственной точкой соприкосновения на переговорах. Между тем 10 июня Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама выпустил директиву, в которой переименовал себя во Временное революционное правительство (ВРП) и назначил кабинет министров, который в то время находился в изгнании глубоко в джунглях у камбоджийской границы. Отряды ВК предупредили, что «война будет продолжена» даже после того, как США подпишут договор. Короче говоря, коммунистов устраивала только полная победа — и ни на йоту меньше.

Абрамс так охарактеризовал ситуацию: «[Противник] задействует все больше ресурсов, мы — все меньше… По причине только этого простого факта он получит преимущество, мы его потеряем».

Лейтенант Лэнден Торн, летавший передовым артиллерийским наблюдателем на маленьком самолете-корректировщике L-19, неожиданно столкнулся с тем, что в их батарее ввели лимит на расход боеприпасов. «В войне, в которой хотят победить, на своих войсках не экономят», — подумал Торн. Он был прав.

[Буль Баш]

Еще в марте 1969 г. Крейтон Абрамс и его начальник отдела разведки в очередной раз обсудили необходимость уничтожения убежищ коммунистических сил на территории Камбоджи и посетовали на то, что Вашингтон отказывается санкционировать такую операцию. Бригадный генерал Фил Дэвидсон размышлял вслух: «Если эти голуби сожрали старину Джонсона, выперли его из Белого дома, страшно подумать, что они сделают с Никсоном, если тот сунется в Лаос и Камбоджу!»

Но год спустя все изменилось, когда Генри Киссинджеру потребовалось укрепить свои позиции на тайных переговорах в Париже. «Нам нужны жесткие действия», — сказал он президенту. 29 апреля 1970 г. союзные силы в составе 19 300 американских военнослужащих и 29 000 солдат ВСРВ вторглись в приграничные районы Камбоджи, которые из-за своих очертаний на карте были известны как «Клюв попугая» и «Рыболовный крючок». Абрамс признал, что эта операция не вызвала у его людей большого энтузиазма: «Потребовались некоторые усилия, чтобы вернуть американским войскам наступательный дух». Одновременно были возобновлены бомбардировки Северного Вьетнама.

Одним из факторов, который также способствовал решению вторгнуться в Камбоджу, был произошедший 18 марта в Пномпене госпереворот: военная хунта во главе с генералом Лон Нолом захватила власть, когда Нородом Сианук отбыл в Пекин — по иронии судьбы в надежде убедить Китай оказать давление на северовьетнамцев и заставить их ограничить свое присутствие в восточной части Камбоджи, которую те рассматривали как собственную вотчину.

Действительно, поведение Ханоя с моральной точки зрения было ничуть не лучше, чем поведение Вашингтона: и те и другие были абсолютно равнодушны к судьбе камбоджийского народа, к которому вьетнамские коммунисты относились с нескрываемым презрением.

Нет никаких доказательств того, что Соединенные Штаты были непосредственно причастны к перевороту: эксцентричное и неумелое правление Сианука своей необычной маленькой страной на протяжении многих лет держалось на шатком фундаменте. Один западный журналист рассказывал, как однажды принц в радиоэфире обрушился на некоего вьетнамского «клеветника»: «Он выкрикивал оскорбления своим пронзительным фальцетом… и создавалось впечатление, что это не глава государства, стремящийся разрядить напряженность языком дипломатии, а школьница из хоккейной команды, обвиняющая другую в ударе клюшкой».

Лон Нол и его соратники с одной стороны, были искренне недовольны положением дел в стране и хотели положить конец северовьетнамской «оккупации» Камбоджи и провоцируемым ею американским бомбардировкам, с другой стороны, они руководствовались и более приземленными мотивами: они считали, что семья Сианука присваивает себе слишком много власти и привилегий, оставляя генералам жалкие крохи. Разумеется, если бы Вашингтон ясно дал понять генералам, что не поддержит военную хунту, те бы вряд ли осмелились свергнуть законного правителя. Как бы то ни было, переворот был на руку американцам: когда член руководства НФОЮВ Чан Бать Данг вскоре после переворота прибыл в Пномпень, то обнаружил, что он и его соратники больше не могут чувствовать себя в камбоджийской столице как дома: новые власти объявили на них охоту. Успев сбежать от ареста в одной только футболке и шортах, Данг попросил убежища в кубинском посольстве, откуда его переправили в Шанхай и затем в Ханой. Он прибыл в северовьетнамскую столицу как раз вовремя, чтобы удостоиться мрачной привилегии — попрощаться с умершим вождем: советские специалисты как раз размораживали труп Хо Ши Мина для бальзамирования.

Новые правители Камбоджи обратились за помощью к американцам. В ответ Вашингтон снабдил их количеством оружия и денег, достаточным, чтобы режим Лон Нола смог продержаться следующие пять лет, но недостаточным для того, чтобы подавить местное коммунистическое движение красных кхмеров, которое почти в одночасье превратилось в серьезную военную силу. Захудалая камбоджийская армия, в которой насчитывалось всего 20 хирургов, была неспособна дать сколь-нибудь действенный отпор. К осени красные кхмеры уже угрожали Пномпеню, население которого к тому времени из-за притока вынужденных переселенцев, бежавших от американских бомбардировок и коммунистического террора, увеличилось на 2 млн человек.

Еще весной, 24–25 апреля, на вьетнамо-лаосской границе состоялся съезд представителей Патет Лао, красных кхмеров и Партии трудящихся Вьетнама, на котором коммунисты провозгласили свое намерение вести общую борьбу. После свержения Сианука коммунисты превратили принца в удобный политический инструмент, используя в своих интересах ту огромную популярность, которой при всех своих недостатках Синуак пользовался среди своего народа.

Соединенные Штаты и Северный Вьетнам в равной мере несут ответственность за трагическую судьбу, постигшую Камбоджу в последующие десятилетия, кровопролитность и бесчеловечность которой была немыслимой даже по меркам тогдашнего Индокитая.

Журналист Джон Суэйн описывал свою встречу с двумя ранеными северовьетнамцами, взятыми в плен камбоджийской армией под Кампонгтямом: «Их грубая оливково-зеленая униформа была покрыта коркой из грязи и крови. Оба были ужасно изувечены и скулили от боли, словно животные. Внезапно осознав присутствие иностранца, они зашевелились, открыли глаза и посмотрели на меня с такой лютой ненавистью, что ее не могло скрыть даже тусклое освещение». Суэйн спросил камбоджийского майора, может ли он приказать отвезти пленных в госпиталь. Но тот ткнул в их раны своей тростью и сказал: «Пусть подыхают. Мы не приглашали их в нашу страну». Один из пленных был лейтенантом ВНА по имени Дао Ан Туат. Пролистав его блокнот, Суэйн нашел выцветшую фотографию Хо Ши Мина и стихи, написанные лейтенантом на вьетнамском языке:

Жить — это отдать себя Отечеству,
Отдать себя земле, горам и рекам.
Жить — это сохранять мужество во времена скорби,
Смеяться во времена гнева…
Жить — это сомкнуть зубы на шее врага,
Упиваться его кровью.

После того как пламенный коммунист Туат и его товарищ умерли в зловонной хижине, камбоджийцы облили их тела бензином и сожгли, а останки бросили в реку Меконг. Если бы судьба распорядилась иначе, эти северовьетнамские солдаты — и тем более прославившиеся своей жестокостью красные кхмеры — вряд ли бы проявили больше сострадания к пленным врагам.

Что касается американо-южновьетнамского вторжения в Камбоджу, то, хотя некоторые американские военные с воодушевлением отнеслись к этой операции, на проведении которой они настаивали несколько лет, социологические опросы показали, что 60 % их соотечественников, включая госсекретаря США Уильяма Роджерса, были против этой кампании. Войска союзников захватили в камбоджийских лагерях ВНА значительные запасы продовольствия и боеприпасов: 12 мая Абрамсу доложили об «изъятии риса в объеме 6500 человеко-год».

Однако генерал был в бешенстве: «Бо́льшая часть оружия, которое вы там захватили, — это хлам… Вы пытаетесь раздуть из этого невесть что, тогда как по факту они снова обвели нас вокруг пальца… Меня уже тошнит сидеть здесь и слушать, как мы разводим весь этот туман». Как всегда, разведданные были скудными и неточными, а в целях сохранения секретности командование ВСРВ было исключено из процесса планирования операции. Хотя северовьетнамцы понесли значительные потери, основные силы успели отойти из восточных провинций на запад, не желая «сцепляться рогами» с превосходящими силами противника.

Как впоследствии заметил Даг Рэмзи, в те годы все еще находившийся в плену у коммунистов, «[вторжение в Камбоджу] было либо следствием полного витания в облаках, либо циничной, оппортунистической попыткой… отсрочить неминуемое поражение в войне… ценой немыслимых издержек для Камбоджи». Он считал, что наземное вторжение могло принести плоды четыре-пять лет назад, но не в 1970 г.: «Мы пожертвовали долгосрочными жизненно важными интересами далекой крошечной страны, которая всеми силами старалась избежать вмешательства в индокитайский конфликт, ради периферийных и эфемерных интересов одного-двух поколений наших политиков… Мы без колебаний наделили себя исключительными прерогативами, чего никогда бы не позволили сделать другим нациям».

[Буль Баш]

Администрация США в первый же день объявила о том, что камбоджийская операция будет ограничена как территориальными, так и временны́ми рамками: войска США и ВСРВ не будут заходить дальше, чем за 30-километровую приграничную зону, и покинут территорию Камбоджи к концу июня. В телеобращении к нации Никсон объявил: «Сегодня вечером американские и южновьетнамские силы начали наступление на штаб-квартиру, откуда осуществляется руководство всеми боевыми действиями коммунистических сил в Южном Вьетнаме».

Однако ЦУЮВ представляло собой группу свободных, как ветер, людей, а не некий комплекс сооружений, как это представляли себе многие американцы: члены Временного революционного правительства собрали свои нехитрые пожитки и покинули бамбуковые хижины в пределах 30-километровой зоны вторжения, которой добровольно ограничили себя американцы. 19 мая Фил Дэвидсон мрачно сказал Абрамсу: «Полагаю, всем уже ясно, что ЦУЮВ сменило свое местоположение еще до того, как мы перешли границу». Это действительно было так: коммунистическое руководство предвидело наземное вторжение почти за два месяца до него и успело перебраться вглубь страны по заранее подготовленным путям отхода под прикрытием 7-й дивизии ВНА. Их бегство проходило под проливным дождем и бомбардировками американской авиации. Как позже писал один из министров ВРП, «наша передислокация была пронизана не столько отчаянием людей, бегущих от лап безжалостного врага, сколько тревогой за само продолжение нашей борьбы».

Член ВРП доктор Зыонг Куинь Хоа находилась на седьмом месяце беременности — от пережитого стресса, под взрывами снарядов, у нее начались преждевременные роды. Ребенок родился благополучно, но через несколько месяцев умер от малярии. В конце концов руководство добралось до камбоджийского городка Кратия, не потеряв ни одного человека, хотя Чыонг Ньы Танг позже признал: «Это был период острой тревоги и невыразимых физических тягот».

Танг назвал камбоджийскую авантюру Никсона «лучшим подарком для вьетнамской революции… [потому что] она помогла разделить руководство США и его народ, наделив многих американцев стойким скептицизмом по отношению к моральному компасу их правительства».

Эта операция, проведенная в рамках киссинджеровской «дипломатии принуждения к миру», безусловно, причинила противнику некоторый стратегический урон, однако этот урон не мог компенсировать и долю того политического ущерба, который она нанесла Никсону внутри США: на фоне резкого усиления антивоенных выступлений 4 мая 1970 г. в ходе митинга в Кентском университете, Огайо, Национальная гвардия застрелила четырех безоружных студентов, двое из которых просто проходили мимо, и ранила девятерых. Еще двое студентов были убиты и двенадцать ранены полицией в университете Джексона в Миссисипи.

После вторжения в Камбоджу весь индокитайский регион превратился в очаги отдельных, хотя и взаимосвязанных конфликтов: гражданская война на севере Лаоса, военные действия ВНА по поддержанию своих путей сообщения на юге Лаоса и на востоке Камбоджи, гражданская война в Камбодже, военные усилия НФОЮВ в пограничных районах Южного Вьетнама и отдельные ТВД в дельте Меконга, на Центральном нагорье и на севере ЮВ.

В дебрях южновьетнамских джунглей доктор Данг Тхюи Чам писала: «Бешеный пес Никсон разжег пламя войны еще шире… Почему на свете есть такие безжалостные, бесчеловечные люди, которые хотят поливать свои золотые деревья нашей кровью?.. О, моя страна!.. Кто-нибудь на этой земле страдает так же, как мы? Кто-нибудь сражается так же мужественно, упорно и стойко, как наш народ?.. Я — солдат в этой борьбе. Я продолжаю улыбаться… даже когда штурмовые вертолеты обрушивают ракеты на мою голову… И всегда помню слова великого Ленина о том, что революционеры должны иметь горячие сердца. У меня такое сердце».

Утром 22 июня пехотинцы 4-го батальона 21-го пехотного полка США услышали вдалеке голоса и звуки радио, по которому играла вьетнамская музыка. Они предупредили остальных членов патруля, которые вскоре обнаружили четырех человек, шедших по тропинке среди джунглей. Поскольку это была зона свободного огня, где было запрещено любое передвижение, пехотинцы открыли огонь: двоим нарушителям удалось сбежать, двое были убиты. Одной из них, одетой в черную «пижаму» и «сандалии Хо Ши Мина», была 27-летняя доктор Чам. Среди ее скудных вещей был найден маленький радиоприемник Sony, блокнот с медицинскими записями, несколько бутылок с новокаином, перевязочный материал, фотография ее любимого, капитана ВНА, и написанные им стихи, а также ее дневник.

Наземные вторжения вместе с операцией «Меню» — секретными бомбардировками стратегической авиацией В-52 территории Камбоджи — причинили ВНА серьезные логистические трудности, однако не могли радикально изменить игру, чего хотели Никсон и Киссинджер — последний негодовал из-за неспособности ВВС США надежно перекрыть тропу Хо Ши Мина. Конгресс, который первое время относился к администрации Никсона со значительным уважением, согласился не настаивать на немедленном уходе из Вьетнама. «Великая нация, — заявил президент, вступая перед конгрессом, — не может отказаться от своих обещаний». Он в который раз повторил набивший оскомину аргумент, что уход из Южного Вьетнама пошатнет доверие к США со стороны друзей по всему миру и сыграет на руку врагам. Мелвин Лэйрд вновь озвучил цели администрации: провести успешную вьетнамизацию, минимизировать американские потери, продолжать постепенный вывод войск и стимулировать конструктивные переговоры.

Однако в течение 1970 г., в немалой степени под влиянием сомнительного во всех отношениях набега на Камбоджу, все больше и больше американцев выступали за уход из Индокитая почти на любых условиях или вообще без всяких условий. Сенаторы-демократы Марк Хэтфилд от Орегона и Джордж Макговерн от Южной Дакоты возглавили поход против дальнейшего финансирования войны. 23 мая посол Эллсворт Бункер, вернувшись из Вашингтона в Сайгон, предупредил Абрамса: «Самое тревожное, на мой взгляд, то, что некоторые из очень влиятельных людей [таких как Дин Ачесон] теперь говорят: „Эта война не стоит того, чтобы разорвать нашу страну в клочья“». На этом фоне удивляет даже не то, что американские солдаты все меньше и меньше хотели рисковать своими жизнями, а то, что кто-то из них вообще был готов это делать.

На души Никсона и Киссинджера, вероятно, пролилась бы толика утешительного бальзама, если бы они узнали, какие трудности испытывает противник. Учитывая громадные размеры разведывательного аппарата США, просто поразительно, как мало Вашингтон знал о Северном Вьетнаме, и особенно о ханойском Политбюро. ЦРУ почти полностью зависело от разведданных, собираемых резидентурой Секретной разведывательной службы в британском генеральном консульстве в Ханое. Глава резидентуры, легендарная Дафна Парк, раз в пару месяцев прилетала в Сайгон, чтобы проинформировать «своих кузенов». Хотя у британских резидентов не было возможности ни вербовать агентов, ни отправлять зашифрованные телеграммы, ни пользоваться беспроводными передатчиками, они, по крайней мере, могли свободно общаться с дипломатами из соцстран, в первую очередь из СССР: Парк бегло говорила по-русски и по-французски. Когда американцы попросили британцев в Ханое помочь им с обслуживанием шпионского тайника, они получили категорический отказ: сотрудники консульства находились под пристальным наблюдением. Они почти не имели доступа к высокопоставленным лицам в северовьетнамском руководстве, хотя однажды к ним без предупреждения прибыл член Политбюро и шесть часов проговорил с ними на балконе консульства.

Один британский академик рассказал, как однажды, возвращаясь из отпуска, встретил в аэропорту Бангкока госпожу Парк: «Она сидела на груде чемоданов, и от нее веяло таким безошибочно английским духом, как от мисс Марпл в романах Агаты Кристи». Он подошел к ней и пошутил, что, видимо, теперь она работает грузовым курьером для британской разведки. «О нет, — со смехом ответила она, — это все для людей из восточноевропейских миссий, которым опротивела вьетнамская еда». В своей последней депеше из Ханоя, отправленной в октябре 1970 г., Парк описывала впечатления о вьетнамской столице, которую она вместе со своей единственной коллегой женского пола исходила пешком вдоль и поперек, днем и ночью. Группки детей бежали за британками и кричали «Льен Сo!» — «Русские!» — а самые смелые подбегали и щипали, отчего на коже у женщин оставались синяки. Британские шпионки наблюдали за тем, как вьетнамцы «собираются вокруг семейных жаровен прямо посреди улицы, едят рис, некоторые тут же укладываются спать. В самые жаркие месяцы всюду, словно обмякшие кули, лежат спящие тела, старики и молодежь, — на ступенях Министерства торговли, на мостовой, во дворах перед душными домами, где они живут в ужасающей скученности, целыми семьями в одной комнате. По спящим людям бегают крысы, сражаясь за остатки еды и отходов, некоторые тонут в воде, которая собирается в открытых бетонных ямах-убежищах… Крысы везде, даже в кинотеатрах».

Другой сотрудник британской разведки, Джулиан Харстон, рассказывал, как они пытались примерно оценить масштабы очередного призыва в армию, подсчитав количество использованных прививочных шприцев в мусорных баках рядом с военным госпиталем. Население было настолько нищим, что единственными подарками, которые осмеливались принимать местные работники консульства, были комплекты для ремонта велосипедов, бритвенные лезвия, аспирин и даже пустые бутылки. Опираясь на такие жалкие крохи информации было почти невозможно составить адекватное представление об этой стране: в конце 1970 г. даже Дафна Парк была уверена в шаткости ханойского режима.

Вывод Китаем своего контингента, хотя военные поставки продолжались в прежнем режиме, отчасти пошатнул авторитет Ле Зуана и Ле Дык Тхо — самых горячих приверженцев Мао в Политбюро. 18 января на пленуме ЦК была принята резолюция, в которой заявлялось, что страна «должна отвечать на вражескую агрессию не только вооруженным сопротивлением и политической активностью, но и посредством дипломатии». Это расплывчатое заявление ни в коей мере не отражало раскола в северовьетнамском руководстве: ни один голубь не осмелился бы подать голос в ханойском Политбюро, — однако же показывало подспудную усталость от войны.

Напряженность в отношениях между Ханоем и южновьетнамскими коммунистами заметно обострилась. Ханойские «пролетарии» высмеивали некоторых министров ВРП, таких как Чыонг Ньы Танг и Нгуен Ван Киет, за их буржуазное происхождение. Оскорбленный Танг писал: «Да, многие из нас были выходцами из зажиточных семей и привыкли к хорошей жизни, прежде чем присоединились к революционной борьбе. Нами двигали разные причины, но мы уже многим пожертвовали ради своей страны и были готовы пожертвовать ради нее всем». Сам Танг утверждал, что никогда не считал себя коммунистом. «Тогда, в 1920 г., — писал он, — единственным союзником, который поддержал вьетнамское национально-освободительное движение, был Коминтерн. И Хо Ши Мин ухватился за него, как утопающий за соломинку». Идеологическая непримиримость Ле Зуана вызывала у Танга все большее неприятие: «Они приносили в жертву совесть и прагматизм ради своей политической религии. Их непреклонное высокомерие не допускало никаких компромиссов».

Северовьетнамская армия испытывала хроническую нехватку людей, что отражалось на всем северовьетнамском обществе, но полиция и органы безопасности в зародыше подавляли любые протестные настроения. Вскоре кризис с нехваткой личного состава стал настолько острым, что ВНА была вынуждена призывать в свои ряды даже таких «ненадежных граждан», как 33-летний Нгуен Хай Динь, сын бывшего землевладельца.

Динь пошел в армию с единственной целью — дезертировать на Юге: «На Севере я был изгоем». Он лелеял тайную мечту уехать в Америку. После тяжелого и опасного перехода по тропе Хо Ши Мина Динь в составе 28-го батальона ВНА начал участвовать в боевых действиях и одновременно с таким усердием взялся за изучение коммунистической теории, что вскоре был назначен политруком: «Я делал все это умом, а не сердцем. Любому независимо мыслящему человеку, который хочет выжить в коммунистическом обществе, приходится быть хорошим актером».

В ходе одной из бомбардировок В-52 Динь получил разрыв барабанной перепонки; в конце концов в сумятице камбоджийского вторжения он сумел ускользнуть из своего подразделения и спрятаться в школе. 23 мая, дрожа от страха и размахивая белой тряпкой, он выбрался из своего укрытия и сдался солдатам 25-й дивизии США. Хотя он не ел два дня, когда ему дали рис с мясными консервами, он не смог проглотить ни крошки. Его отправили в лагерь перебежчиков в Сайгоне, где он чувствовал себя чужим среди других чиеу-хой, в большинстве своем простых крестьян: «Среди них были и убежденные антикоммунисты, но многие просто устали от войны». После годичного курса «перевоспитания» им дали полугодовой отпуск, после которого они были обязаны продолжить службу в рядах ВСРВ. Но Динь больше не хотел воевать — ни за коммунистов, ни против них. Не имея перспектив эмигрировать в Америку, он через своего дальнего родственника сумел поступить в местную католическую семинарию. Там он провел следующие четыре года, прислуживая в церкви и якобы готовясь стать священником. Теперь он по много часов читал Библию, изучая ее так же усердно, как прежде коммунистические труды, глядя из окна семинарии на особняк главы программы CORDS Билла Колби, стоявший напротив. Но «самое главное, впервые с 1954 г. я как следует наедался»: Динь поправился почти на 30 кг, став одним из немногих бенефициаров камбоджийской авантюры Никсона.

[Буль Баш]

К 1972 г. количество чиеу-хой, превысило 200 000: большинством, как и Динем, двигало нежелание воевать, а вовсе не любовь к сайгонскому режиму. Как-то вечером Фрэнк Снепп пригласил одного перебежчика, которого собирался сделать своим агентом, в сайгонский бар с его обычной толпой проституток и пьяных американских солдат. Спустя немного времени бывший коммунист что-то пробормотал себе под нос. Переводчик неохотно перевел американцу его слова: «Я сделал неправильный выбор. Мне тут не место». Снепп понял, что совершил серьезную ошибку: «Выпивка, женщины, развлечения — все это не интересовало этого человека. [Посещение ночного бара] наглядно показало, что мы не могли предложить того, что ему нужно».

В период с 1969 по 1972 г. на территории Южного Вьетнама осуществлялась так называемая программа «Феникс», разработанная опытным сотрудником ЦРУ Уильямом Колби, целью которой было уничтожение сети партизанского движения путем захвата, перевербовки или физического устранения ключевых фигур. Руководство программы утверждало, что за эти годы их силы «нейтрализовали» 80 000 вьетконговцев и их пособников, четверть из которых были убиты. Провинциальные разведывательные отряды «Феникса» состояли из вьетнамцев и финансировались из кармана ЦРУ, которое не скупилось: их жалованье было в три раза выше, чем у соотечественников в ВСРВ. Некоторые утверждают, что, если бы союзники запустили такую широкомасштабную программу на несколько лет раньше, в противовес целенаправленным политическим убийствам Вьетконга, это могло бы изменить исход войны.

Капитан морской пехоты Энди Финлейсон с удовольствием вспоминал то время, когда он работал с разведгруппами «Феникса»: он жил на вилле ЦРУ на базе в Тэйнине, где условия жизни и питание были «просто роскошными… это было словно в романе Грэма Грина». «Эти парни собирали на местном уровне такие разведданные, о которых мы раньше могли только мечтать», — и использовали их для нанесения точечных ударов по ячейкам НФОЮВ.

Фрэнк Скоттон был согласен с тем, что «Феникс» был эффективен, «хотя я бы предпочел менее летальный подход». Провинциальные разведывательные отряды пользовались репутацией безжалостных убийц: австралийский офицер САС Эндрю Фримантл описал их как «абсолютных дикарей… Однажды на моих глазах они секатором отрезали пленному безымянный палец».

Как и следовало ожидать, подобные эксцессы «Феникса», став достоянием гласности, забили очередной гвоздь в гроб внутренней поддержки войны в США. Выступая перед сенатским комитетом в феврале 1970 г., Колби отрицал, что это была контртеррористическая операция, но ему вряд ли кто-то поверил. По словам Фрэнка Снеппа, «„Феникс“… действительно наносил коммунистам серьезный ущерб», но «Колби открыто лгал, утверждая, что в ее рамках производились в основном только аресты. Эта программа всегда была нацелена на физическое уничтожение».

Можно с полным основанием утверждать, что Вьетконг использовал еще более кровавые методы: по оценкам американского исследователя Гюнтера Леви, эскадроны террористического крыла НФОЮВ «Бан-ан-нинь» убили 36 725 вьетнамцев и похитили 58 499, и эти цифры представляются вполне правдоподобными. Но американский народ не хотел, чтобы его армия была причастна к подобным расправам — вроде той, в которой участвовал сенатор, в то время лейтенант, Боб Керри.

Керри, уроженец Небраски и бывшая звезда университетской футбольной команды, по праву гордился тем, что летом 1968 г. был зачислен в ряды элитного спецподразделения SEAL — «морских котиков» — ВМС США. Тем не менее он надеялся, что война во Вьетнаме закончится, прежде чем он успеет туда попасть: «Я не думал о геополитике… У меня была романтическая мечта — стать командиром эсминца… Я не хотел идти на эту войну, но и отказываться тоже не хотел». Выбрав военное поприще, он был настроен «с энтузиазмом исполнять свой воинский долг». Керри было 25 лет, когда в начале 1969 г. он со своим взводом высадился в бухте Камрань. Их начальство не дало им никаких четких инструкций. В конце концов молодой лейтенант решил, что их задача — помочь сайгонскому правительству победить коммунистов, используя по умолчанию те же методы, что и «Феникс».

По собственной инициативе Керри разработал план операции: они прибывали на катерах Swift на пляжи на восточном побережье и отправлялись на поиск вьетконговцев во внутренние районы. Но их усилия не увенчались ни одним огневым контактом, поэтому они перебрались в дельту Меконга в Катло, откуда начали вести патрулирование в провинции Киенхоа (ныне Бенче), обширные районы которой контролировались Вьетконгом. Вскоре разведка сообщила, что в деревушке Тханьфонг в 120 км к юго-востоку от Сайгона, через которую проходил маршрут снабжения ВК, находится несколько высокопоставленных кадров НФОЮВ. К тому времени Керри и его люди находились во Вьетнаме всего пять недель, единственный опытный член их команды Майк Эмброуз, служивший здесь второй срок, отговаривал их от проведения операции, поскольку их вьетнамский переводчик-«скаут Кита Карсона» был в отпуске. Но Керри отверг все возражения; как он позже написал в своих мемуарах, глава округа заверил его в том, что деревня Тханьфонг находилась в зоне свободного огня.

Ночью 25 февраля 1969 г. катера Swift доставили «морских котиков» к месту высадки в километре от деревни. Когда они дошли до первого стоявшего на отшибе дома, «я не давал моим людям приказа убивать, но и не стал их останавливать, когда они начали это делать. По правде говоря, я очень смутно помню, что там происходило». После того как убили обитателей первого дома, «мы были уверены, что ночевавшие в деревне партизаны уже поднялись по тревоге. Мы думали, как поступить дальше: уйти или продолжить обыск домов в темноте. Но, прежде чем мы успели принять решение, по нам начали стрелять откуда-то со стороны группы женщин и детей, которые оказались в ловушке под перекрестным огнем. Мы ответили интенсивным заградительным огнем и начали отступать — я видел, как пули прошивали женщин и детей и разрывали их на куски. Я слышал их крики и другие голоса в темноте». Спецназовцы добрались до своих катеров и через час вернулись на базу в Катло. Керри позже писал: «Наши действия не были чем-то из ряда вон выходящим для партизанской войны, которая традиционно сопряжена с высокими жертвами среди гражданского населения». Он признался, что «на душе у меня было тошно оттого, что мы сделали», но в официальном донесении о результатах операции сообщил, что он и его люди убили 21 вьетконговца — за этот «подвиг» Керри был награжден Бронзовой звездой.

Неделю спустя команде Керри сообщили, что один из перебежчиков готов отвести американцев в лагерь саперного подразделения ВК на острове Хонтам недалеко от Нячанга. Глубокой ночью 14 марта 1969 г. «морские котики» высадились на пляже и, следуя за проводником, поднялись на крутой 100-метровый склон, где обнаружили спокойно спящих партизан. Керри оставил четырех человек из семи в лагере, а с остальными двинулся на поиски других вьетконговцев, которые могли находиться на острове. Уже через несколько минут они наткнулись на их патруль. Керри успел дать всего одну очередь, прежде чем рядом с ним взорвалась граната. Он упал на спину, едва не потеряв сознание. Правая нога пульсировала обжигающей болью; ощупав ее, он обнаружил, что ему почти оторвало ступню. Санитару, который шел рядом с Керри, осколком гранаты выбило глаз, поэтому он ничем не мог ему помочь.

Среди яростной стрельбы и взрывов лейтенант перетянул ногу над коленом жгутом и, превозмогая боль, поднялся, чтобы управлять огнем своих людей. Когда перестрелка наконец-то стихла, он выдавил в ногу шприц-тюбик морфия, а его товарищ всунул ему в рот сигарету «Кэмел». Радист вызвал медэвак, который они ждали в полной тишине, нарушаемой только городским шумом Нячанга по ту сторону пролива. В конце концов прибыла вертушка, бортмеханик скинул вниз спасательную стропу и поднял Керри на борт. На рассвете его в полубессознательном состоянии доставили в госпиталь. Его война во Вьетнаме продлилась всего 50 дней — и закончилась вместе с короткой карьерой в рядах «Морских котиков».

[Буль Баш]

Больше года спустя немногословный бывший лейтенант был приглашен в Белый дом, где Ричард Никсон вручил ему и 12 другим ветеранам вьетнамской войны высшую военную награду США — медаль Почета. По его словам, он чувствовал себя некомфортно, когда президент назвал их героями, потому что к тому моменту окончательно убедился в ошибочности этой войны. Тем не менее Керри считал, что «действительно было что-то героическое в том, что американские парни были готовы отправиться в чужую страну и сражаться за свободу народа, который они не знали и не понимали».

В последующие годы Боб Керри стал в Америке знаменитой личностью — губернатором штата Небраска, затем сенатором, в свое время крутившим роман со звездой Голливуда Деброй Уингер, о которой он сказал знаменитую фразу: «Она снесла меня с ног». Этот импозантный и обаятельный герой войны превратился в убежденного пацифиста. Только в начале XXI в. вскрылись шокирующие подробности его военного прошлого, о которых Керри «забыл». В апреле 2001 г. The New York Times опубликовала результаты проведенного совместно с телеканалом CBS расследования эпизода в Тханьфонге, которые существенно расходились с историей, рассказанной самим Керри.

Во-первых, он солгал, утверждая, что его команда ничего не знала об этой деревне: десятью днями ранее «морские котики» побывали там и провели разведку местности.

Во-вторых, все факты говорят о том, что убийства носили не случайный, а систематический характер; не делалось никаких попыток разобраться, были это боевики или мирные жители.

Как объяснил Керри в интервью The New York Times, «стандартная инструкция требовала ликвидировать людей, с которыми мы вступили в контакт». Его люди зарезали обитателей первого дома ножами, чтобы сохранить тишину. Когда они подошли к самой деревне, как признался один из коммандос Герхард Кланн, немец по происхождению, они расстреляли еще 15 жителей, в основном женщин и детей. Кричащий младенец был убит последним. Как сказал Кланн: «Там всюду была кровь и кишки». Другой коммандос, Уильям Такер, рассказал журналисту The New York Times, что на обратном пути, уже сидя в катере, он повернулся к Керри и сказал: «Мне не нравятся такие вещи», на что Керри ответил: «Мне тоже».

Другие члены группы Керри оспаривали утверждение газеты о том, что они расстреляли вьетнамцев без всякого повода, и настаивали, что подверглись обстрелу, прежде чем сами открыли огонь.

Что бы там ни произошло на самом деле, журналисты раскопали рапорт от 27 февраля 1969 г., в котором говорилось, что к офицерам армии США обращается пожилой вьетнамец и требует наказать виновных в бесчинстве в деревне Тханьфонг, где неизвестные американцы убили 24 человека, в том числе 13 женщин и детей. В том же военном документе отмечалось, что в этом районе действовали «морские котики».

Когда ему предъявили это доказательство, Керри сказал: «Это гораздо больше, чем груз вины. Это позор. Который ты никогда, никогда не сможешь с себя смыть. Я думал, что погибнуть за свою страну — это худшее, что может с тобой случиться. Теперь я знаю, что это не так. Убивать за свою страну может быть гораздо хуже». На протяжении многих лет коллеги Керри на Капитолийском холме были озадачены некой таинственностью, окружавшей популярного сенатора. Как оказалось, ее объяснение крылось в событиях 30-летней давности, произошедших в далекой азиатской стране.

Точные детали того, что произошло в ту ночь в Тханьфонге, по-прежнему остаются спорными, но суть представляется вполне ясной: группа воинственных коммандос в малознакомой местности совершила налет на деревню, контролируемую партизанами, и воспользовалась своей лицензией на убийство, коей нередко злоупотребляют спецназовцы всех национальностей во всех войнах. Они убили мирных жителей, после чего солгали о случившемся.

Эта неприглядная история подрывает институциональный авторитет ВМС США даже в большей степени, чем личную репутацию ее непосредственных участников. Именно этот институт уполномочил своих «морских котиков» действовать подобным образом, а затем щедро раздавал награды, движимый желанием расширить свои ряды героев вместо приверженности ответственным или, если так можно сказать, цивилизованным методам ведения войны.

Такие операции, как налет на Тханьфонг, а их было немало, наносили союзникам не только политический, но и серьезный моральный ущерб. Вьетконговцы также убивали своих врагов, зачастую с демонстративным садизмом. Однако все местные жители, которых сгоняли смотреть на показательные казни, знали, что люди, которых обезглавливают или хоронят заживо, — это враги революции. Что же касается союзников, то в отсутствие надежной местной осведомительной сети американцы и ВСРВ зачастую убивали всех гражданских лиц без разбора — не только партизан, коммунистов и им сочувствующих, но и нейтральных и даже лояльных режиму граждан. Такой неизбирательный, огульный характер американского террора подрывал моральную легитимность военных усилий США и, как следствие, препятствовал достижению их стратегических целей.

Операции группы «морских котиков» Керри контролировались капитаном ВМС США Роем Хоффманом, в штабе у которого висел график со статистикой вражеских потерь. По словам Керри, «от нас требовали высокие цифры»: адмиралы хотели увеличить свою «рыночную долю» в этой войне и в сопутствующей ей славе. «Газеты написали о нашей операции сразу после инцидента [расстрела студентов] в Кентском университете, что стало настоящим подарком для командования ВМС США». Керри признался, что после несправедливых обвинений, выдвинутых против него журналистами в 2001 г., он был готов вернуть свою медаль Почета. «Я не призываю сочувствовать мне, — добавил он. — В конце концов, я остался в живых». Он также подчеркнул, что, как бы люди ни рассматривали действия его команды «морских котиков» в Тханьфонге, патрульные катера ВМС США курсировали по водным путям в зонах свободного огня в дельте Меконга и убивали всех без разбора, и то же самое делали американские самолеты, постоянно кружившие в небе. В этих словах Керри кроется определенная доля истины: несправедливо осуждать за кровавые эксцессы только наземные группы наподобие его взвода «морских котиков», которые сталкивались с противником лицом к лицу, в то время как экипажи патрульных катеров, пилоты за штурвалами самолетов и прочие представители массивной американской военной машины уничтожали вьетнамцев сотнями и тысячами, однако же никто и никогда не пытался привлечь их к ответственности за эти убийства.

Когда Энди Финлейсон допросил старшего офицера ВНА, взятого в плен в Камбодже, тот обрисовал положение коммунистических сил на Юге как очень тяжелое, не в последнюю очередь из-за «Феникса». Американец спросил, означает ли это, что коммунисты обречены на поражение. Северовьетнамский офицер улыбнулся, покачал головой и сказал: «Вы находитесь далеко от дома и не понимаете стратегических реалий этой страны. Ваш народ устал от войны; он видит, что американские солдаты продолжают гибнуть, но нет никаких побед. Ваш президент уже сказал, что вы уйдете отсюда. Мы дождемся, когда вас не станет, а затем начнем атаковать, атаковать, атаковать, пока марионеточный режим не рухнет. Наша победа неизбежна».

Фрэнк Снепп, сотрудник ЦРУ, впоследствии вспоминал: «Коммунисты, которых я допрашивал, вызывали у меня искреннее уважение. Один из них был самым целеустремленным человеком, которого мне только доводилось встречать. Меня ошеломило, как сильно он нас ненавидел. Американцы к такому не привыкли. Этот человек был готов пойти на все, пожертвовать абсолютно всем, чтобы добиться своих целей. Это произвело на меня огромное впечатление».

В ноябре 1970 г. Фред Вейанд присутствовал при передаче ВСРВ бывшей штаб-квартиры 25-й дивизии США. Позже он с глубоким разочарованием сказал: «Мы уходили, а они не были готовы взять на себя ответственность. Как только мы начали выводить войска, мы лишились всяких рычагов влияния на Север». Ополчения Народных и Региональных сил несли даже более тяжелые потери, чем регулярные войска: в 1970 г. они потеряли убитыми в бою 15 783 человека по сравнению с 5602 у ВСРВ, а в следующем году еще больше. Вооруженные силы Республики Вьетнам на тот момент были четвертыми по величине в мире, но их боеспособность и воля к борьбе находились в плачевном состоянии.

Казалось, американцев на каждом шагу преследовали неудачи. Судьба американских военнопленных на Севере становилась все более чувствительной темой внутри США, и Никсон всячески старался продемонстрировать свою озабоченность этой проблемой: он опасался, что семьи военнопленных присоединятся к антивоенному движению. В ноябре 1970 г. он санкционировал рейд на Шонтэй, городок в 30 км к северу от Ханоя, где предположительно находились некоторые американцы. Но за три дня до назначенной даты воздушная разведка показала, что лагерь пуст: все военнопленные были переведены в другое место. Несмотря на это, Вашингтон все равно приказал провести операцию. В ночь с 20 на 21 ноября вертолетный десант высадился в Шонтэе — и вернулся с пустыми руками.

Почитатели Крейтона Абрамса утверждают, что к концу 1970 г. американцы впервые добились явного доминирования в наземной войне и только внутриполитический коллапс помешал им развить достигнутые успехи. Историк Льюис Сорли, один из самых красноречивых апологетов главы КОВПВ, писал: «Боевые действия еще не завершились, но война была выиграна». Даже на переднем крае оставались те, кто по-прежнему верил в возможность победы. Лейтенант Мел Стивенс, служивший в речных силах ВМС США, покинул Вьетнам в конце 1969 г., заработав Серебряную и Бронзовую звезды, два Пурпурных сердца и набор благодарностей, после чего стал адъютантом адмирала Элмо «Бада» Зумвалта, командующего военно-морскими силами во Вьетнаме. После увольнения из флота Стивенс присоединился к Джону Керри и другим ветеранам, публично поддерживавшим военные усилия США во Вьетнаме, и даже свидетельствовал по этому поводу перед Комитетом по международным отношениям в сенате. Он говорил: «Для меня это была хорошая война. Я получил потрясающий опыт, а боевые заслуги открыли мне двери к потрясающим возможностям. Я верил, что вьетнамизация может сработать, и все сложится так, как задумано».

Действительно, на фоне значительного ослабления сил и положения НФОЮВ вследствие боевых потерь и противопартизанской борьбы в рамках программы «Феникс» ситуация в Южном Вьетнаме вполне могла бы стабилизироваться под властью некоммунистического режима, пусть даже нелюбимого народом, если бы не два ключевых фактора: продолжающееся военное давление со стороны Северного Вьетнама и растущая антивоенная оппозиция внутри США. К сожалению для администрации Никсона, фанатичная приверженность Ле Зуана и присутствие ВНА были столь же неизменными реалиями этой войны, как муссонные дожди и скорпионы. Абрамс, вспоминая свой опыт 1944–1945 гг., с горечью констатировал, что северовьетнамцы «похожи на немцев — вы даете им 36 часов передышки, и, черт возьми, вам приходится начинать войну заново!». И к концу 1970 г. ему приходилось каждый раз «начинать войну заново» все с меньшими силами: в течение этого года 140 000 американских военнослужащих были отправлены домой.

В Париже Киссинджер оставил попытки добиться от Ханоя ответного вывода своих войск: он больше не верил в чудеса.

[Буль Баш]

Парадоксально, но факт: во главе Северного Вьетнама с его жестко контролируемым, тоталитарным обществом стояли гражданские лица; «демократическим» государством Южный Вьетнам правили генералы, демонстрировавшие удручающее отсутствие как политических, так и военных талантов. В своей биографии Крейтона Абрамса Льюис Сорли делает неожиданное утверждение, что Нгуен Ван Тхиеу, «судя по всему, был более честным и порядочным человеком, чем Линдон Джонсон, и — принимая во внимание различия в соответствующих обстоятельствах — более эффективным президентом своей страны». Он также сравнивает начальника штаба ВСРВ в 1965–1975 гг., генерала Као Ван Вьена с Эрлом Уилером и делает вывод, что первый «был менее непрофессиональным».

На самом же деле президент Тхиеу прилагал гораздо больше рвения к тому, чтобы сохранить доверие американцев и их готовность продолжать войну, удовлетворяя все их желания, чем пытался сделать то же самое в отношении собственного народа. Генерал Вьен был компетентным высшим офицером, однако он оказался вынужден назначать на ключевые командующие посты фаворитов Тхиеу, которых тот выбирал на основе личной лояльности, а не их способности командовать войсками.

Вьетнамизация буквально обрушила огромное бремя ответственности на южновьетнамскую военно-политическую элиту, которая внезапно встала перед необходимостью управлять собственной страной и вести собственную войну, вместо того чтобы стоять в сторонке и смотреть, как это делают американцы. Между тем в Париже северовьетнамцы и один американец — Генри Киссинджер — тайно обсуждали само продолжение существования режима Тхиеу, представители которого были лишены весомого права голоса во всех форматах переговоров — коммунисты были правы, называя правительство Тхиеу «марионетками США». В то же время никто даже среди самых ярых противников коммунистического режима, кроме Белого дома и консервативных американских СМИ, продолжавших пребывать в своем заблуждении, не считал ханойское Политбюро «инструментом» в руках СССР или Китая.

Вполне ожидаемо, что решение протестировать успешность вьетнамизации на поле боя было принято не в Сайгоне, а в Вашингтоне. Несмотря на скудные результаты камбоджийской кампании в 1970 г., чтобы заставить коммунистов пойти хотя бы на какие-то уступки в Париже, необходимо было если не наращивать, то хотя бы поддерживать военное давление на их силы. В этот период Киссинджер признался Артуру Шлезингеру, что «часто подумывает об отставке», но добавил, что в настоящий момент занимается кое-каким делом, о котором не может говорить, но которое должен довести до конца. Шлезингер догадался, что советник говорит о секретных переговорах. О Никсоне Киссинджер отзывался как о «совестливом человеке, которому можно только посочувствовать». Он считал, что в преддверии президентских выборов 1972 г., на фоне бушующих антивоенных страстей, у Никсона было «достаточно поддержки, чтобы победить, но недостаточно для того, чтобы управлять страной».

Принятая конгрессом в декабре 1970 г. поправка Купера — Черча запрещала любые операции наземных сил США за пределами Южного Вьетнама. Между тем необходимость перекрыть потоки людей и военных грузов, продолжавших течь по тропе Хо Ши Мина на Юг, стояла как никогда остро.

В 1970 г. Северный Вьетнам получал увеличенные поставки оружия и военной техники из Китая и СССР, оцениваемые в 2,5 млн тонн, в том числе по 500 грузовиков в месяц. КОВПВ докладывало: «Тыловые системы на юге Лаоса и северо-востоке Камбоджи в настоящее время выступают критически важным элементом военных усилий ВК/ВНА в Южном Вьетнаме».

В начале 1971 г. командующий 7-й воздушной армией генерал Люсиус Клей так прокомментировал распоряжения Крейтона Абрамса: «Он требует привести тропу Хо Ши Мина в такое состояние, чтобы вороне, которая захочет над ней пролететь, пришлось нести всю еду с собой» . Штаб Клея определил четыре «участка перекрытия» — перевалы Музя, Банкарай, Банравинг и еще один переход на западе ДМЗ. Были установлены новые датчики движения, передававшие данные на наблюдательные беспилотники. На протяжении 60 дней по каждому «участку перекрытия» ежедневно наносилось не менее 27 ударов стратегических B-52 и 125 ударов тактической авиации. Интенсивные бомбардировки и проливные дожди действительно сделали некоторые участки Тропы непроходимыми для транспортных средств на протяжении нескольких недель, однако части ВНА на Юге каким-то непостижимым образом продолжали получать достаточное снабжение, чтобы продолжать боевые действия.

Между тем готовность конгресса финансировать вьетнамизацию стремительно сходила на нет. Квота на боевые вылеты ВВС США была урезана до 14 000 в месяц — в два раза меньше, чем в 1969 г., и в конце 1970 г. Никсон и Мелвин Лэйрд столкнулись с перспективой сокращения военного бюджета на следующий год до $11 млрд по сравнению с $30 млрд в 1969 г. В свете этих новых реалий администрация Никсона решилась на рискованный шаг в попытке кардинально переломить военную ситуацию на Юге, а именно совершить вторжение в южную часть Лаоса, где проходила тропа Хо Ши Мина и находился тыловой центр ВНА, крупными южновьетнамскими силами при поддержке американской авиации и артиллерии. В декабре 1970 г. военный советник Киссинджера, бригадный генерал Александер Хейг был отправлен в Сайгон, чтобы изложить этот план Абрамсу.

До сих пор ведутся споры, кто именно придумал изощренное кодовое название операции — «Ламшон 719» : Льюис Сорли утверждает, что это был Хейг, а Хейг в своих мемуарах написал, что услышал его от Никсона и Киссинджера.

Босс Абрамса, главнокомандующий вооруженными силами США в Тихоокеанском регионе, адмирал Джон Маккейн, чья личная приверженность войне усугублялась тем, что его сын, пилот ВМС, находился в плену на Севере, одобрил вторжение в Лаос, как и ранее вторжение в Камбоджу, однако предупредил Абрамса: «Я отдаю себе отчет в том, что эта кампания может быть сопряжена с большими проблемами». Только после этого генерал отправился проинформировать обо всем президента Тхиеу, который согласился задействовать свою армию для нанесения наземного удара, конечной целью которой было взятие лаосского города Чепоне.

10 декабря адмирал Томас Мурер, преемник Эрла Уилера на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов, переслал Абрамсу президентский указ о проведении операции. «Отсутствие у противника мобильности, — заявил Мурер, — позволит нам изолировать район сражения и обеспечить победу южновьетнамским силам». Американцы считали, что разгром системы снабжения ВНА в Лаосе обеспечит им год передышки и даст возможность успешно завершить вьетнамизацию. Сам Абрамс был серьезно обеспокоен боевыми качествами ВСРВ и предупреждал, что, в отличие от Камбоджи, в Лаосе «следует ожидать, что противник будет защищать свой тыловой центр и пути сообщения со всей ожесточенностью». Тем не менее он не попытался наложить вето и даже взял на себя общее руководство операцией — таким образом, значительная доля вины за случившееся тоже лежит на нем.

На встрече региональных послов в Сайгоне 17 января глава местной резидентуры ЦРУ Тед Шекли сообщил, что коммунисты знают, что союзники планируют нанести очередной наземный удар по их тылам, и готовятся к нему. ВНА перебросили дополнительные силы в южную часть Лаоса, среди густых джунглей которой было мало пригодных мест для высадки вертолетного десанта. 26 января 1971 г. ЦРУ перехватило зашифрованное сообщение противника, которое предупреждало о предстоящем вторжении: «Будьте готовы мобилизовать силы и дать врагу мощный отпор. Будьте бдительны».

Официальная история Ханоя откровенно признает слабое положение коммунистических сил в Южном Вьетнаме в тот период: «Наш наступательный потенциал был истощен»; партизанская активность резко снизилась. Но в Лаосе — на пороге своего дома — коммунисты чувствовали себя гораздо увереннее: «Мы удерживали стратегическую инициативу и были сильнее врага». Драконий двор, почти наверняка опираясь на сведения своих информаторов в ВСРВ, ожидал вторжения 15–20 южновьетнамских батальонов. Он оценил район Бандонг — Чепоне как благоприятный для сражения, поскольку тот находился близко к Северному Вьетнаму, а его плотные джунгли обеспечивали хорошее прикрытие от авиации, и поставил цель истребить 12 000 солдат ВСРВ и уничтожить 300 самолетов и вертолетов. В резолюции Политбюро было сказано: «Эта битва будет иметь решающее стратегическое значение».

По мере приближения даты операции, назначенной на начало февраля 1971 г., Абрамс нервничал все сильнее: «Мы требуем от них [ВСРВ] слишком многого… и слишком рано». 29 января он сообщил Муреру, что коммунисты знают об операции, но не потребовал ее отменить. В очередном приступе коллективной недальновидности военное и политическое руководство США проявило свою неспособность признать, что риск операции «Ламшон 719» намного перевешивал любой возможный выигрыш. Провал такой амбициозной кампании, вероятность чего допускали многие американские офицеры, ставил под угрозу срыва всю программу вьетнамизации, тем более на фоне резкого ухудшения политического климата в США: в январе Никсон подписал Акт об экспортных поставках вооружений, поправка к которому отменяла Тонкинскую резолюцию, хотя Белый дом настаивал на том, что это не налагает каких-либо ограничений на конституционное право президента вести военные действия в Юго-Восточной Азии.

В предполагаемой зоне вторжения северовьетнамцы сумели мобилизовать порядка 60 000 человек, в том числе восемь саперных батальонов, большое количество артиллерии и даже танки. Согласно плану операции, южновьетнамские войска должны были захватить девять ключевых целей в пределах от 30 км до 65 км к западу от Кхешани. Общее командование южновьетнамскими силами осуществлял командующий I корпусом генерал Хоанг Суан Лам, о некомпетентности которого ходили легенды. Генерал-лейтенант «Джок» Сазерленд, командующий XXIV корпусом, отвечал за поддержку операции с американской стороны; в его распоряжение было выделено 53 тяжелых военно-транспортных «Чинука», 500 Huey, восемнадцать 155-мм и восемь 200-мм гаубиц и шестнадцать 175-мм орудий. В 100 м от лаосской границы стоял знак: «ВНИМАНИЕ, ПЕРСОНАЛУ США ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН».

У майора Чан Нгок Хюэ, который командовал ротой «Черных пантер» в 1968 г. в битве за Хюэ, а теперь — 2-м батальоном 2-го пехотного полка, были дурные предчувствия: накануне операции он откровенно рассказал о своих тревогах советнику Дейву Уайзману, который на этот раз оставался на базе. «Ты усыновишь моих детей?» — серьезно спросил он американца.

[Буль Баш]

Операция «Ламшон 719» началась 8 февраля 1971 г. Колонна бронетехники, состоявшая из 62 танков и 162 бронетранспортеров М-113, вела основное наступление на запад вдоль шоссе № 9; воздушно-десантные войска и рейнджеры обеспечивали прикрытие с северного фланга; 1-я пехотная дивизия — с южного.

Северовьетнамцы тщательно подготовились к вторжению: проложили тропы вокруг предполагаемых полей сражений, заблаговременно складировали боеприпасы, подготовили укрепленные позиции на ключевых высотах и на подходах к мостам, провели рекогносцировку местности, а некоторые подразделения даже провели учения. Тем не менее южанам удалось достичь временного тактического преимущества: ошеломленные размерами вертолетной и бронетанковой армады, двигавшейся с востока, северяне начали отступать. Немногие офицеры ВНА имели опыт ведения крупных общевойсковых сражений; нехватка радиостанций приводила к сбоям в оперативном командовании и координации сил.

Первые несколько дней южновьетнамцы не встречали сильного сопротивления; несмотря на неблагоприятные погодные условия, бронетанковые подразделения вместе с воздушно-десантным батальоном без труда взяли Бандонг (на американских картах А-Луой) в 20 км от границы. Пехота создала сеть баз огневой поддержки и окопалась на оборонительных позициях. Позже Драконий двор был вынужден признать, что некоторые его командиры были введены в заблуждение: «У нас не было четкого понимания того, что собирается предпринять противник… Многие подразделения вступили в бой преждевременно». 13 февраля генерал Вьен сообщил Абрамсу, что, согласно распоряжению президента Тхиеу, южновьетнамские силы не будут продвигаться дальше на запад. По неподтвержденным слухам, президент тайно приказал прервать операцию, когда потери ВСРВ превысят 3000 человек.

Между тем ситуация в Лаосе медленно, но неуклонно менялась не в пользу южан, по мере того как вокруг 16 батальонов ВСРВ сосредоточивались все более крупные силы ВНА. Абрамс напрасно пытался убедить командование ВСРВ продолжать наступление, предупреждая, что, если они будут сидеть на месте, противник уничтожит их по частям, неспешно концентрируя силы.

В ночь на 18 февраля два батальона ВНА атаковали 39-й батальон рейнджеров, обратив его в бегство. Базы огневой поддержки подвергались интенсивным обстрелам — одну из них пришлось оставить, после того как на ней были уничтожены все орудия. 23 февраля злой рок сыграл очередную шутку: при крушении вертолета на юге страны погиб генерал До Као Чи, уважаемый и опытный офицер. По слухам, он должен был заменить генерала Лама, некомпетентность которого совершенно очевидно ставила операцию «Ламшон 719» на грань провала.

Неделю спустя Сазерленд, не скрывая своей нервозности, доложил в КОВПВ по засекреченной линии связи: «Весь район наводнен этими чертовыми северянами, и, кажется, их становится все больше и больше… Там идет настоящая бойня». Взбешенный Абрамс обвинил своего подчиненного в неспособности остановить разворачивающуюся катастрофу.

Именно в Лаосе состоялись первые в этой войне танковые сражения. Между тем эффективность воздушных ударов была значительно снижена из-за отсутствия на местах американских авиационных наводчиков: мало кто из южновьетнамских офицеров достаточно хорошо владел английским языком, чтобы эффективно общаться с американскими пилотами. С каждым днем обстановка в небе ухудшалась: северовьетнамские зенитчики наносили авиаторам тревожно высокий уровень потерь. Самой неприятной неожиданностью стало резкое снижение эксплуатационной готовности американских вертолетов — всего четверть всех ударных Huey была готова к вылетам. Генерал-лейтенант Фред Вейанд негодовал: «У вас там есть командующий корпусом, который должен следить за каждой гребаной птицей. А он понятия не имеет, что там у вас творится!» Взбешенный Абрамс продолжал давить на Сазерленда: «Здесь на карту поставлена вся национальная стратегическая концепция!»

Белый дом охватила растущая тревога. В конце февраля Киссинджер заявил: «Я не понимаю, что делает Абрамс». Как язвительно заметил генерал-лейтенант Брюс Палмер, первый заместитель начальника штаба армии, «Киссинджер охотно играл роль фельдмаршала, когда дела шли хорошо. Однако он не понимал природы войны и присущей ей коварной неопределенности, поэтому, когда „Ламшон 719“ застопорилась, он стал нервным и раздражительным».

Между тем сам глава КОВПВ отказывался впадать в отчаяние: «Это действительно тяжелая схватка. Нам нужно сжать зубы и выстоять… Нам пророчат поражение раньше времени». Даже 9 марта Абрамс по-прежнему сохранял оптимизм, он «все больше и больше убеждался в том, что это может стать решающим сражением этой войны», которое союзники должны выиграть благодаря превосходящей огневой мощи. Главной проблемой было то, что американское командование не знало, что в действительности происходит на ТВД, и не могло послать надежных людей, чтобы достоверно узнать обстановку.

Крейтон Абрамс лично обратился к Тхиеу с просьбой перебросить в Лаос 2-ю пехотную дивизию, чтобы переломить ход кампании. Президент ответил: только в том случае, если американцы также задействуют свои наземные силы.

Поскольку северовьетнамцы с каждым днем наращивали давление, южновьетнамские генералы все настойчивее призывали Тхиеу уйти из Лаоса. Однако прибывший в ЮВ 18 марта эмиссар Александер Хейг предупредил Сазерленда, что Белый дом хочет, чтобы ВСРВ оставались в Лаосе на протяжении всего апреля: сообщения о том, что авиация наносит коммунистам тяжелые потери, вызвали в Вашингтоне кратковременный всплеск оптимизма. Каждые восемь минут на восстановленной базе в Кхешани приземлялся транспортный C-130 с грузом боеприпасов и предметов снабжения; над полями сражений на протяжении всего темного времени суток кружили три самолета-осветителя и три самолета огневой поддержки. За время операции тактическая авиация США совершила 8000 боевых вылетов, почти по 150 вылетов в день; стратегические B-52 совершили 1280 бомбардировочных вылета. Полковник ВНА Ан так описал район вокруг своего командного пункта на берегу реки Шаму: «Заросли тростника и все высоты, прежде покрытые высокой травой, были дотла выжжены напалмом. Участок леса, где мы находились, напоминал изолированный остров посреди черного океана опустошения».

Между тем потери ВСРВ уже превысили 5500 человек. Вскоре после приезда бригадный генерал Хейг резко переменил свое мнение и заявил, что, кажется, пришло время сворачивать операцию.

18 марта силы ВНА нанесли мощный удар в попытке отрезать несколько южновьетнамских подразделений. Один из людей Ана, командир отделения, так описал этот бой: «В ту ночь ярко светила луна. Как только стемнело, мы двинулись в наступление. Враг открыл заградительный артиллерийский огонь от шоссе вверх по склону, затем снова вниз, и так много раз туда-обратно. Двое бойцов моего отделения были ранены, так что нас осталось всего семеро. Все быстро окопались, некоторые использовали воронки от бомб или старые окопы, вырытые врагом. Потом я лег в свой окоп, накрылся гамаком и заснул как бревно. Проснулся я перед рассветом. Моя одежда насквозь промокла от дождя. Было так промозгло, что зубы стучали от холода и никак не могли остановиться. Чем было холоднее, тем было голоднее… Вчера вечером мы съели по рисовому шарику размером с кулак, но после ночной атаки в животе от него не осталось и следа». Один из его людей отправился на поиски еды и вскоре вернулся с полной каской риса, который нашел в брошенной вражеской землянке: «Я был так счастлив, словно мы выиграли это сражение!»

Так оно и было: северовьетнамцы изолировали одну за другой позиции ВСРВ и ровняли их с землей, используя свои 122-мм гаубицы с дальностью стрельбы почти 22 км и 130-мм пушки с дальностью стрельбы 27 км и демонстрируя полное равнодушие к собственным потерям. Они вели активные радиоигры, глуша радиосвязь противника и транслируя свои пропагандистские передачи: северяне и южане обменивались оскорблениями на общем языке. Южновьетнамские морские пехотинцы приходили в замешательство, когда слышали боевые приказы, передаваемые женским голосом.

Один командир отделения ВНА рассказал, что заставил своих людей обшарить поле боя в поисках брошенных гранатометов М-79 «Тамперов» и тут же попрактиковаться в их использовании: «Мы добились довольно высокой меткости». Уже через час они обрушили град 40-мм гранат на колонну ВСРВ, обратив южан в бегство. Когда воцарилась полная тишина, северовьетнамцы осторожно вышли на шоссе, чтобы подсчитать вражеские трупы, лежавшие на дороге среди брошенных грузовиков с все еще работающими двигателями.

Майор ВСРВ Чан Нгок Хюэ был представлен к званию полковника, после того как северовьетнамцы разгромили позиции его батальона на высоте 660. После шквального минометного обстрела, в ходе которого Хюэ получил осколочные ранения и лишился нескольких пальцев, северовьетнамцы пошли в атаку. В конце концов он приказал своим оставшимся в живых людям — одному капитану и 60 рядовым — отступить. Сам Хюэ попал в плен. Его конвоировали по тропе Хо Ши Мина, не оказав никакой медицинской помощи — в его открытых ранах копошились насекомые и черви. Когда он оказался в ханойской тюрьме, ему было 29 лет, и следующие 13 лет он провел в плену, как и сотни других его соотечественников, участвовавших во вторжении в Лаос.

Чтобы создать видимость успеха операции, Тхиеу лично приказал инсценировать символическое «взятие» Чепоне — конечного пункта вторжения. 3 марта американские вертолеты доставили в предместья несколько южновьетнамских подразделений, которые после ожесточенного сражения вошли в город, но были оттуда быстро вытеснены, а затем эвакуированы.

Пока южновьетнамские солдаты проливали кровь на полях сражений, их генералы погрязли в привычной грызне и бездействии. Командующий I корпусом генерал Лам словно впал в паралич, командующий воздушно-десантными войсками отказался обсуждать с ним ход операции, а командующий южновьетнамской морской пехотой ни разу не покинул пределы Сайгона. Полковник ВСРВ Нгуен Зюи Хинь с горечью писал, что «в ходе операции [„Ламшон 719“] разногласия между некоторыми командующими ВСРВ достигли степени неподчинения. Президент Тхиеу и генерал Вьен не могли об этом не знать, но ничего не предпринимали… вероятно, потому что эти генералы считались оплотом режима». В районе боевых действий пятеро из девятерых командиров воздушно-десантных батальонов были убиты или ранены, но один, целый и невредимый, забрался на борт медэвака и эвакуировался в тыл.

27 марта на совещании КОВПВ Фред Вейанд сказал, что пришло время признать тот факт, что весь мир рассматривает «Ламшон 719» как поражение: «У нас очень, очень серьезная проблема с общественным мнением, психологическая проблема». Абрамс, как всегда, обрушился с обвинениями на журналистов; особо сильную неприязнь он испытывал к Глории Эмерсон из The New York Times, называя ее «большой кобылой, а не женщиной». Об отношениях между американцами и южновьетнамцами он отзывался почти с отчаянием: «Между нами огромная культурная пропасть, которую мы порой не в силах преодолеть».

Первые южновьетнамские подразделения покинули Лаос еще 3 марта, и на протяжении всего месяца продолжалось постепенное отступление, в конце концов превратившееся в хаотичное бегство. ВСРВ потеряли больше половины всех танков и почти две трети бронетранспортеров; не все они были уничтожены противником, некоторые попросту сломались или были брошены из-за отсутствия горючего. Американцы потеряли больше 100 вертолетов, еще 544 были повреждены. Один из представителей КОВПВ заявил: «В ходе этой операции концепция воздушной мобильности подверглась серьезному испытанию». И это было мягко сказано. Поскольку противник яростно теснил отступающие подразделения ВСРВ, эвакуация зачастую происходила на грани паники — весь мир облетели фотографии с солдатами Тхиеу, толпой штурмующими транспортные вертолеты; некоторые улетали верхом на полозьях.

Спустя 42 дня, потеряв половину своих сил — почти 8000 человек, включая пленных, потрепанные и поверженные южновьетнамские войска покинули территорию Лаоса.

Как всегда выдавая желаемое за действительное, КОВПВ объявило, что в ходе операции «Ламшон 719» было уничтожено 13 000 солдат ВНА. После войны Ханой опубликовал более правдоподобные цифры, утверждая, что в ходе отражения лаосского вторжения ВНА потеряли 2163 человека убитыми и 6176 ранеными — 13 % от общей численности задействованных сил. Коммунисты приписывали половину своих потерь артиллерийскому и минометному огню; более трети — воздушным ударам, в том числе удивительно небольшие 2 % — бомбардировкам напалмом, который вызывал благоговейный трепет у американцев и южновьетнамцев; остальное — стрелковому оружию. Кроме того, они утверждали, что почти половина всех потерь была понесена «за линией фронта», вероятно имея в виду американские удары, а не сражения с южанами. Они также признали крупные потери техники: 670 зенитных орудий, 600 грузовиков, 88 танков и каждый пятый миномет.

Сотрудник ЦРУ Мерл Приббеноу сдружился с двумя южновьетнамскими десантниками, которые заходили к нему в гости каждый раз, когда бывали в Сайгоне. После «Ламшона» один из них пришел к нему домой без предупреждения и со слезами сообщил, что потерял в Лаосе своего близкого друга и бо́льшую часть своего подразделения. Приббеноу подумал: если так выглядит и чувствует себя боец элитного подразделения, то «что за ад должен твориться в остальных частях ВСРВ»?

Ветеран вьетнамской войны, специалист по допросам военнопленных Боб Дестатт в ярости сказал: «Преступниками, виновными в провале „Ламшона“, были не простые солдаты, которые сражались не на жизнь, а на смерть, а те, кто послал их туда».

Полковник Нгуен Зюи Хинь оценил операцию как общенародную трагедию: «Отступающим южновьетнамским силам пришлось оставить в Лаосе большое количество своих убитых и раненых. Это стало тяжелейшей трагедией для их несчастных семей, которые в своей традиционной приверженности культу мертвых и привязанности к живым отныне были обречены жить в вечной горести. Это было нарушением верований и устоев священного института семьи, которое вьетнамцы никогда не забудут и не простят».

Фрэнк Снепп из ЦРУ подвел итог: «Кампания „Ламшон 719“ со всей очевидностью показала нам — и Ханою тоже, — к чему в конечном итоге приведет вьетнамизация».

[Буль Баш]

Провал операции вызвал ярость в Белом доме. 7 апреля Никсон, сделав бравую мину при плохой игре, заявил по национальному телевидению: «Силы Южного Вьетнама продемонстрировали, что и без американских советников способны эффективно сражаться с лучшими войсками, которые может выставить против них Северный Вьетнам».

Что касается мирного урегулирования, то операция дала прямо противоположный эффект, заметно ослабив, а не усилив позицию США на переговорах в Париже. После сокрушительного поражения в Лаосе мало кто верил в устойчивость режима Тхиеу и боеспособность его армии, однако под давлением внутренней политики администрация США не могла остановить уже начатый процесс вывода войск.

Администрация решила частично обвинить в случившемся вьетнамцев, на которых сосредоточил свой гнев Киссинджер, но основную вину возложила на собственных военных. Как заявил Александер Хейг, «президент Никсон и остальные, кто был вовлечен в стратегическое планирование, были разочарованы тем, как министерство обороны провело эту операцию». В первоначальном приступе гнева Никсон хотел уволить Абрамса и заменить его первым попавшимся под руку офицером, т. е. Хейгом. «Садись на первый же самолет и лети в Сайгон! — бушевал он. — Заберешь у него командование!» Позже Хейг утверждал, что убедил президента подождать 24 часа, прежде чем принимать столь важное решение. После чего Никсон, разумеется, успокоился и смягчился. Эта история представляется вполне правдоподобной, хотя Киссинджер ее оспаривал. Сам советник по национальной безопасности заявил, что больше не поверит ни единому слову Абрамса.

Надвигающаяся предвыборная кампания занимала в дискуссиях в Белом доме все больше места. 19 марта 1971 г. Киссинджер сказал: «Мы не можем, грубо говоря, сдать их [Южный Вьетнам] перед выборами». — «Понятное дело», — согласился президент. Киссинджер уверял Никсона, что, если он признает поражение во Вьетнаме, американцы не простят ему этого и не проголосуют за него на выборах. Он предостерегал против совершения такой «популистской ошибки», как возвращение всех американских войск домой уже в этом году. Судя по имеющимся у нас сведениям, Никсон, Киссинджер и Холдеман никогда не обсуждали вопрос о том, требуют ли интересы южновьетнамского народа сохранения военного присутствия США после президентских выборов в ноябре 1972 г. Белый дом уже принял решение пожертвовать Южным Вьетнамом. Нужно было лишь выбрать подходящий момент.

Во внутренних дебатах все острее доминировал вопрос о судьбе почти 600 американских пленных, находившихся в руках у коммунистов: американцы купили 50 млн стикеров и 135 млн почтовых марок в поддержку военнопленных. Администрация неоднократно обращалась в конгресс с запросом выделить финансирование на минимальные военные усилия, чтобы сохранить хотя бы какое-то средство давления на парижских переговорах. Но 7 апреля, перед телевыступлением президента, в ходе заседания на Капитолийском холме один из сенаторов потребовал ответить на вопрос: если им не удалось заставить Ханой обменять пленных, когда во Вьетнаме находилось полмиллиона американских солдат, почему сейчас конгресс пытаются убедить в том, что сохранение 50 000 контингента поможет решить эту проблему?

На следующий день Никсон пожаловался Киссинджеру: «Я же не мог ему сказать: „Когда у нас останется там 50 000, мы сможем предложить им простую сделку — 50 000 в обмен на пленных — и они согласятся в ту же минуту, потому что спят и видят, чтобы мы убрали оттуда нашу задницу“». — «Понятное дело», — сказал Киссинджер. Никсон засмеялся: «Вот в чем штука».

Джон Пол Ванн, недавно назначенный глава программы принуждения к миру и старший гражданский советник на Центральном нагорье, после «Ламшон 719» так оценил ситуацию: «Конфликт постепенно перемещается на север, в зоны ответственности I и II корпусов, и перерастает во все более классическую войну между Северным и Южным Вьетнамом». Эта оценка очень точно отражала происходящее в ТВД. 7 апреля воздушная разведка показала, что плотность движения грузовиков по тропе Хо Ши Мина в Лаосе полностью восстановлена.

В этой кровопролитной драме порой находилось место и для комедийных эпизодов: как-то Абрамсу доложили, что ВМС США доставили в бухту Камрань пять дрессированных дельфинов-афалин, обученных атаковать пловцов-диверсантов. «Среди противника распространена информация, — продолжил офицер, — что дельфины приучены нападать только на пловцов мужского пола. По нашим последним сведениям, противник уже готовит пловцов-женщин для проведения диверсий». Вскоре генералу сообщили, что один дельфин уже дезертировал.

Тем временем в лагере спецназа в Бупранге межкультурная напряженность между местными горцами и камбоджийцами едва не вылилась в серьезный бунт. Горцы поклонялись священному питону, жившему в джунглях недалеко от лагеря: они приносили ему жертвы и просили, чтобы он сохранил им жизнь в бою. Но однажды камбоджийцы поймали этого питона и съели. Американские советники с трудом погасили вспыхнувший конфликт и заключили между сторонами перемирие: было решено, что для восстановления гармонии в лагере нужно принести в жертву белого водяного буйвола. Американцы стоически прочесали окружающие деревни, нашли подходящее животное и выкупили его у крестьян. Чтобы доставить его в лагерь, был вызван транспортный вертолет C-7. Однако во время транспортировки случилось несчастье: стропы, на которых был подвешен буйвол, запутались вокруг его половых органов, так что в лагерь тот прибыл уже мертвым и непригодным для жертвоприношения. После еще одного раунда сложных переговоров горцы согласились заменить буйвола 200 курицами, которые были доставлены в Бупранг, принесены в жертву в соответствии со всеми правилами и съедены.

Вскоре после краха лаосской операции Абрамс был приглашен на церемонию поминовения на вьетнамском национальном кладбище под Сайгоном. После завершения церемонии почетные гости, воинские подразделения и оркестранты начали расходиться, но генеральский вертолет задерживался. В конце концов на кладбище остался только Абрамс со своим эскортом. Стоя в тишине, он наблюдал за приближавшейся к кладбищу семьей — сержантом ВСРВ с женой и детьми: «Она была беременна. С ними было трое маленьких детей. Одного он нес на руках… Было видно, что они шли пешком издалека. Один из мальчиков лет девяти тащил в руках большой полиэтиленовый пакет. Из пакета торчала связка ароматических палочек, и, наверное, там еще лежала какая-то еда, чтобы перекусить… Думаю, они шли на могилу своего родственника». Как и многие ратные люди, Абрамс был склонен к редким, но острым приступам сентиментальности. «Все эти разговоры о том, что азиаты не ценят жизнь, — нелепый бред, — прочувствованно заключил он. — Они чувствуют так же, как мы».

[Буль Баш]

В течение 1971 г. многие подразделения Армии и морской пехоты США стремительно деградировали на фоне падения дисциплины, расовой напряженности, употребления наркотиков и нежелания жертвовать своей жизнью в этой дискредитировавшей себя войне. Среди американских солдат все больше распространялось опасное мнение, что любой из них имеет право отказаться выполнять приказ, если убежден в его неправильности.

В марте 53 морских пехотинца возле Кхешани отказались идти в бой и не подверглись никакому дисциплинарному взысканию; солдаты на БОП «Пейс» отказались ходить в патрули. Истории о таких случаях неповиновения ходили по всему Вьетнаму, заражая мятежным духом все больше подразделений.

В ночь с 27 на 28 марта 1971 г. на БОП «Мэри Энн» развернулась катастрофа, в которой 30 солдат — немногие из них заслуживали называться защитниками — были убиты и еще 82 ранены. База «Мэри Энн», названная в честь сестры ее первого командира, представляла собой обычное нагромождение стальных контейнеров, бункеров и стен из мешков с песком, топорщащееся лесом антенн и окруженное рядами колючей проволоки, на вершине лысой гряды в провинции Куангчи в 50 км от лаосской границы. Здесь размещалась рота C 1-го батальона 46-го пехотного полка 23-й дивизии «Америкал», чья репутация уже была запятнана резней в Милай весной 1968 г. Военнослужащие роты С «сидели на чемоданах»: через несколько недель они должны были передать базу «Мэри Энн» южновьетнамцам, которые уже укомплектовали своими людьми артиллерийскую батарею, и отправиться домой.

Рядовой 1-го класса Эд Ворос позже сказал: «Мы все считали эту войну бессмысленным дерьмом… поэтому все, чего мы хотели, — это остаться в живых самим и чтобы наши друзья тоже остались живыми». Рядовой Джеймс Крейвен был с ним согласен: «Мы не были тупыми. Мы знали, что уходим, а местные [ВСРВ] не хотели воевать. Какого черта рисковать жизнью ради тех, кому наплевать на все, что мы для них сделали? Только кадровые офицеры хотели остаться. Среди рядовых таких почти не было, только больные на голову отморозки по-прежнему горели желанием убивать гуков». Когда Крейвен и его товарищи сидели в засаде, они перестали открывать огонь по проходившим мимо солдатам противника: «Лично мне эти люди не сделали ничего плохого».

Дисциплина в 1-м батальоне 46-го полка была немногим хуже, чем во многих других подразделениях. Были зарегистрированы неоднократные случаи отказа от выполнения боевой задачи, один раз — целой ротой. Лейтенант Брайан Маграт, советник в дислоцированном по соседству подразделении ВСРВ, не раз слышал в радиоэфире, как «патрули с „Мэри Энн“ отказывались идти в определенные районы, которые считались особенно опасными». Четверо солдат батальона сняли заднюю крышку с мины Claymore, вытащили немного пластита С-4 и съели, поверив слухам о том, что так можно вызвать наркотический кайф, — один из них умер, остальных с трудом откачали. Капитан Пол Спилберг писал домой об одной из рот 1-го батальона 46-го полка: «В роте творится черт знает что… Солдаты шляются без дела, читают газеты, играют в карты… Бо́льшую часть времени они даже не носят с собой оружия». Капитан пользовался среди своих людей уважением как опытный, преданный делу профессионал, но, по замечанию одного из его взводных командиров, «Спилберг был недоволен тем, что мы, лейтенанты, обращаемся с рядовыми чересчур мягко. Но, если бы я стал закручивать гайки типа „Я командир, поэтому молчи и делай, что я говорю!“, меня вполне могли отправить на тот свет».

Некоторые утверждали, что вся ответственность за трагедию, произошедшую на базе «Мэри Энн», лежит на плечах командиров. Но командир 1-го батальона, подполковник Билл Дойл, невысокий коренастый 39-летний офицер с ирландскими корнями, славился своей подчас безрассудной храбростью. Он лично участвовал во многих огневых контактах, сражаясь плечом к плечу со своими подчиненными. Рядом с бункером, где располагался батальонный командный пункт, стояла табличка «Ф [ОР] Т „ХРАБРОСТЬ“. УБИВАЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНО», увенчанная черепом буйвола и рогами. Впрочем, кутить подполковник любил не меньше, чем воевать: недовольные говорили, что у него «в голове моча и ветер».

В командном составе 1-го батальона были разные офицеры: компетентные и нет, с твердым характером и не очень. В феврале в ходе одного огневого контакта лейтенант роты С направил огонь артиллерии на собственный взвод, в результате чего один человек погиб. Перед всеми командирами стояла фундаментальная дилемма: как много они могли требовать от своих солдат, чтобы не стать жертвами фраггинга или, что еще хуже, не спровоцировать коллективный отказ от выполнения боевой задачи — проще говоря, мятеж, хотя офицеры предпочитали не произносить вслух это слово. Офицерам приходилось вести ежедневные унизительные переговоры, торгуясь с солдатами по поводу того, какие задания те были готовы выполнить, а какие нет. Однажды рота D 1-го батальона заявила, что отправится на зачистку местности только в том случае, если их обеспечат собаками-ищейками, поддержкой ударных вертолетов Cobra, а в воздухе будет постоянно кружить медицинский вертолет. Только после вмешательства разъяренного подполковника Дойла рота неохотно выдвинулась в рейд.

Спустя месяц после этого инцидента, в безлунную ночь 27 марта, Дойл дремал в командном бункере на базе «Мэри Энн», капитан Спилберг спал в соседнем вагончике. За оборону базы отвечал командир роты С, капитан Ричард Найт, 24-летний сын владельца ресторана из Флориды, бросивший университет ради военной карьеры. Найт был преданным своему делу офицером, вернувшимся во Вьетнам во второй раз после тяжелого ранения в 1968 г. Но ему не хватало либо командирских навыков, либо личного авторитета, чтобы убедить своих людей нести дежурство на всех 22 сторожевых постах по периметру базы 500 на 200 м. А также установить вокруг периметра ракетницы на растяжках и Claymore. А также не спать в карауле. А также воздержаться от потребления алкоголя и марихуаны. На тот момент на базе находился 231 американский военнослужащий, включая офицеров, радистов, минометчиков, артиллеристов, пехотинцев, поваров и прочий вспомогательный персонал, и 21 военнослужащий ВСРВ.

Четверть личного состава роты С должна была стоять в карауле. Но большинство караульных — с самоубийственной в буквальном смысле слова халатностью, усугублявшейся и тем фактом, что «Мэри Энн» ни разу не подвергалась атакам, — спали, играли в карты, пили или курили травку; хотя некоторые выжившие впоследствии утверждали, что наркотиков на базе не было, никто не отрицал факт неумеренного потребления алкоголя. Найт приказал своим взводным командирам и сержантам «последить за базой» и отправился спать. В 02:00 дежурные включили установленный на джипе 60 см прожектор, обшарили лучом местность за колючей проволокой, как они делали это каждую ночь, и, не обнаружив ничего подозрительного, через 20 минут выключили прожектор, остановили генератор и также разошлись по вагончикам.

За несколько дней до этого на другой базе бывший сапер ВНА устроил для американских офицеров впечатляющую демонстрацию своего умения преодолевать заграждения из колючей проволоки. Крейтон Абрамс сказал по этому поводу: «Это был довольно шокирующий опыт. На наших глазах щуплая фигурка проходила через несколько рядов заграждения, словно его там не было вовсе, без единого звука». Именно это и произошло на «Мэри Энн» в 02:40 ночи 28 марта: около 50 вражеских саперов, одетых только в зеленые шорты, вымазавших оголенные части тела смесью жира и угольного порошка, подползли с юго-западной стороны к наружному заграждению из двойной спирали колючей проволоки и прорезали в нем четыре большие прорехи. Затем они так же преодолели два внутренних заграждения, которые и без того находились в плачевном состоянии. Некоторое время они лежали тихо прямо перед бункерами в ожидании минометного обстрела, который должен был послужить сигналом к началу атаки. Американцы узнали о том, что противник проник на их базу, только когда начали взрываться ранцевые подрывные заряды, гранаты, контейнеры со слезоточивым газом CS и обрушился плотный огонь из АК-47. В темноте защитники были парализованы охватившей их паникой. Капитан Найт был бесславно убит в своем вагончике вместе с сержантом-связистом. Саперы ВНА рассеялись по территории базы, хладнокровно расстреливая всех, кто попадался на их пути, и забрасывая гранатами каждый вагончик и бункер, в то время как две команды подрывников бросились к артиллерийским позициям на гребне.

Атаковавшие были бойцами 409-го саперного батальона ВНА, которые на протяжении предшествующих двух месяцев вели наблюдение за базой «Мэри Энн» — на их картах она была обозначена как Садок по названию ближайшей деревни. Подготовка к атаке поражала своей тщательностью: в ночное время были исследованы подходы к периметру и определены наиболее удобные места для прохода; для разработки оперативного плана использовался специально созданный макет местности; каждый командир отделения с наблюдательных постов хорошо изучил свои цели.

В назначенный день после обеда в небе неожиданно появились несколько вертолетов и самолет-разведчик L-19, а недалеко от базы прошел патруль спецназа США, что вызвало у командиров ВНА тревогу, они подумали, что американцы каким-то образом узнали о готовящейся атаке. Но затем все стихло — опасения оказались напрасными. Когда прожектор с «Мэри Энн» обшаривал землю вокруг базы, восемь саперов передовой группы уже лежали, затаив дыхание, между спиралями колючей проволоки. Хотя у многих от страха сжималось сердце, куда сильнее скручивало от голода их пустые желудки: в последние дни у них почти кончился рис, а перед атакой они поужинали только корнями маниоки.

В ответ на оргию взрывов большинство «защитников» базы затаились в своих бункерах, решив, что это всего лишь минометный обстрел. Вопреки приказу-инструкции бригадного штаба подполковник Дойл пренебрегал выставлением охраны у батальонного командного пункта. В результате он проснулся от мощного взрыва, когда атакующие бросили внутрь самодельную гранату: взрывом его швырнуло на пол и повредило ногу. Вскоре в бункер вбежал капитан Спилберг с пистолетом в руке. «Сэр, они используют слезоточивый газ!» — тяжело дыша, сообщил он. «Дерьмо собачье!» — выругался полковник. Контейнеры с газом были установлены в некоторые минометные мины и ранцевые заряды; газовая атака только усугубила неразбериху, когда американцы бросились искать противогазы.

Саперы действовали на территории базы четко и уверенно, точно зная, что им нужно делать, — чего, к сожалению, нельзя было сказать о защитниках. Когда пост связи наполнился желтым дымом, радиооператоры, сломя голову, бросились наружу. Практически все каналы радиосвязи были отключены. Только один оператор на оставшейся артиллерийской частоте сумел запросить осветительную поддержку. Однако он не сообщил, что «Мэри Энн» подверглась наземной атаке, поэтому штаб бригады остался в недоумении по поводу того, что там происходит. От взрыва в командном бункере сдетонировал ящик с зажигательными фосфорными гранатами, отчего в нем начался пожар. Сам Дойл был контужен, но оставался в сознании, хотя некоторые позже утверждали, что он просто был в шоке.

Первые полчаса после начала атаки почти все «защитники» «Мэри Энн» прятались по укрытиям и молились о том, чтобы не привлечь внимания врага. Мало кто успел добраться до своих винтовок, поэтому большинство были безоружными или в лучшем случае сжимали в руках пистолеты. Едва заметив движение, атакующие изрешечивали это место очередями из АК-47. Американцы из своих укрытий слышали, как вьетнамцы переговариваются друг с другом, и беспомощно наблюдали за тем, как те вытаскивают из разгрузочных жилетов самодельные гранаты в банках из-под кока-колы, бросают их внутрь вагончиков и захлопывают дверь, чтобы сдержать ударную волну.

Некоторые саперы снимали часы с запястий лежавших на земле американцев — убитых или притворявшихся таковыми. Один наклонился над залитым кровью пехотинцем и спросил по-английски: «Ты в порядке, Джи-Ай? Ты мертв, Джи-Ай?», после чего презрительно пнул его ногой. Но американец сумел сдержать стон и не шелохнуться, пока северовьетнамец снимал с него часы и обшаривал карманы в поисках бумажника.

Лейтенант Джерри Сэмс месяц командовал своим взводом и еще ни разу не побывал в огневом контакте. Он в спешке натягивал ботинки, когда брошенная в вагончик граната навсегда лишила его одного глаза и нанесла множественные осколочные ранения. Он лежал на полу, страдая от мучительной боли: «Я слышал, как они убивают моих людей!»

Размещенная на базе гаубичная батарея ВСРВ не сделала ни одного выстрела. Повара в панике метались по старому бараку столовой среди сыпавшихся гранат, задыхаясь в облаках слезоточивого газа.

Всего несколько человек оказали сопротивление. По словам очевидца, лейтенант Барри Макги, нелюбимый своими людьми выпускник Вест-Пойнта и обладатель боксерских «Золотых перчаток», убил сапера голыми руками, прежде чем его застрелили. Тони Йоргенсен застрелил из пистолета нападавшего, но тот успел выдернуть чеку из гранаты — Йоргенсен был ранен и до конца атаки пролежал на земле, залитый собственной и вьетнамской кровью. Двое снабженцев, Луис Мидс и Уильям Мик, были оглушены взрывом гранаты; когда они немного пришли в себя и высунули головы из-под обломков, они увидели двух тихо переговаривающихся друг с другом вьетнамцев, которых они застрелили. Как с гордостью сказал Мик, «мы не дали этим сукиным сынам разделаться с нами». В отчете ВНА описывается рукопашная схватка между их маленьким рядовым Чынгом и крупным американцем, который пытался его задушить, но вьетнамцу в конце концов удалось взорвать гранату и убить Джи-Ая. Еще один сапер размозжил американцу голову бангалорской торпедой.

[Буль Баш]

Когда капитан Спилберг вернулся в горящий командный пункт, он увидел, что подполковник Дойл и двое его людей безуспешно пытаются наладить связь. Раненый офицер Эд Маккей истерически крикнул: «Мы все умрем!» Полковник влепил ему оплеуху и взревел: «Заткнись, на хер, лейтенант!» Вскоре температура в бункере стала невыносимой; в темноте американцам удалось незаметно добраться до медпункта, где никого не оказалось.

Штаб бригады по-прежнему пребывал в неведении по поводу того, что происходит на «Мэри Энн». От осветительных снарядов было мало толку, поскольку база была окутана дымом от горящих строений и рвущихся боеприпасов. Когда Спилберг предложил Дойлу выбраться из укрытия и организовать оборону, раненый полковник покачал головой: «Пол, тогда мы точно погибнем». В конце концов, прислушавшись, они обнаружили, что вокруг медпункта в южном секторе базы воцарилась тишина. Бой продолжался только в северном секторе, где атакующие взрывали 155-мм орудия и расстреливали выбегавших из казармы артиллеристов. Как сказал один артиллерист в ходе последующего разбирательства, «все были так потрясены и напуганы, что просто бросились, сломя голову, во все стороны». Двое бегущих медиков едва не споткнулись о лежавшего на земле сержанта-снабженца, у которого оторвало обе ноги.

Саперы ВНА прекратили атаку в 03:25, через 45 минут после ее начала, когда над «Мэри Энн» появился первый Night Hawk Huey, оснащенный инфракрасными приборами ночного видения. Используя прожектора и трассеры, экипаж открыл огонь по вражеским солдатам, перебиравшимся обратно через проволочное заграждение с южной стороны. Вскоре после этого на базе приземлился первый медэвак. Сержант Джон Калхун, попавший в первую партию эвакуированных, получил пять ранений. Он впоследствии вспоминал: «Я родом с фермы, мы там привыкли резать свиней. Когда ты потрошишь свинью, стоит довольно мерзкая вонь — такой же тошнотворный запах был внутри вертушки, от раненных в живот. Люди кричали от боли, стонали, умоляли о помощи».

На базе защитники медленно приходили в себя. Подполковник Дойл хромал с перевязанной ногой и неловко пытался подбодрить других раненых шутками о «ранах на миллион долларов». Вскоре на базу прибыл командующий бригадой. Он был потрясен. Всюду полыхали пожары — языки пламени трепетали под воздушными потоками от винтов вертолетов; время от времени темноту освещали вспышки рвущихся боеприпасов. Когда пилот медэвака спросил, нужны ли мешки для тел, местный медик ответил: «Давай все что есть». От некоторых убитых американцев остались только обугленные останки. Пять сильно изуродованных трупов вражеских саперов были сожжены на мусорной свалке, из-за чего ответственные за это офицеры впоследствии едва не были обвинены в совершении военного преступления.

Саперы ВНА отступили с триумфом, хотя лавры победителей не увенчались сколь-нибудь осязаемой наградой: у них кончился рис, и следующие несколько дней они жили на подножном корму. Они признали потерю 14 человек убитыми и вынесли с поля боя 21 раненого, что свидетельствовало о том, что по крайней мере кто-то из американцев оказал сопротивление.

После эвакуации Дойла на «Мэри Энн» был назначен новый командир, подполковник Клайд Тейт, который запоздало принялся наводить дисциплину. На второй день он обнаружил на командном пункте бутылку виски и разбил ее об пол. Оставшиеся в живых, травмированные физически и психологически, убедили себя в том, что стали жертвами предательства со стороны южновьетнамцев, которые якобы предоставили противнику информацию и, возможно, даже обеспечили доступ внутрь периметра, — главной «уликой» было то, что их бараки не подверглись атаке. Это было ложное обвинение, которое, однако, отражало удручающее отсутствие доверия между американцами и их вьетнамскими союзниками.

Расследование генерального инспектора 23-й дивизии вскрыло неприглядные факты: солдаты, назначенные в караульный наряд, спали; большинство «защитников» попрятались по укрытиям вместо того, чтобы дать отпор нападавшим. В своем отчете генеральный инспектор безжалостно подытожил, что многие убитые и раненые стали «жертвами сознательного неисполнения тех обязанностей, которые они были обязаны исполнять». Он отдал должное мужеству и профессионализму нападавших. Среди американских военных, писал он, «существует вполне объяснимое нежелание признавать, что в существующих обстоятельствах ВК/ВНА способны сражаться лучше нас… Большинство солдат ВК/ВНА верят в правоту своего дела… чего нельзя сказать о среднестатистическом американском солдате во Вьетнаме по состоянию на весну 1971 г.».

Командующий дивизией генерал-майор Джеймс Болдуин решил не освобождать Дойла от командования 1-м батальоном 46-го пехотного полка, но взбешенный Абрамс снял с должности не только Дойла, но и самого Болдуина, а также командующего бригадой.

В июле КОВПВ опубликовало свой отчет о расследовании, в котором погибший капитан Найт был признан виновным в «неисполнении обязанностей» и еще несколько ключевых офицеров обвинили в «неэффективности»; Дойлу удалось избежать военного трибунала. Когда факты о случившемся на «Мэри Энн» просочились в СМИ, журналисты попытались раздуть скандал. Но после суда над Келли в марте того же года у американских военных не было никакого желания выставлять напоказ еще одну порцию грязного белья. Уэстморленд писал из Вашингтона: «Я и министр [Армии] стараемся сделать все возможное, чтобы свести к минимуму тот вред, которая армия наносит сама себе». Дойлу были оставлены погоны и звание, но с переводом в небоевые части. После «Мэри Энн» его жизнь, как и жизнь Болдуина, пошла наперекосяк: оба умерли в относительно молодом возрасте. Некоторые впоследствии утверждали, что этих двух офицеров попросту сделали козлами отпущения. Отчасти это действительно было так, поскольку трагедия на «Мэри Энн» была следствием тяжелой системной болезни, разъедавшей армию, в рамках которой командирам любого уровня было все труднее добиться подчинения и заставить своих людей выполнять даже минимальные уставные требования.

Пожалуй, ни один другой отдельно взятый эпизод с такой наглядностью не демонстрировал всего безумия выбранной США стратегии постепенного одностороннего выхода из войны, оставаясь при этом в непосредственном соприкосновении с непримиримым врагом. Эта стратегия игнорировала то ключевое обстоятельство, что, тогда как многие американские офицеры и солдаты уже «сложили оружие», противник вовсе не собирался этого делать. Многие впоследствии жалели защитников гарнизона, переживших кровавую драму. Однако практически каждый, кто находился на «Мэри Энн», от подполковника Дойла до рядовых, нес свою долю ответственности за постигшую их кару.

Хотя южновьетнамские силы продолжали вести военные действия при поддержке американской авиации и нескольких армейских частей, основная масса наземных войск США и близко не могла сравниться с мотивированностью, дисциплиной и, следовательно, боеспособностью своих врагов. Лейтенант Брайан Уолрат, советник в подразделении ВСРВ, базировавшемся рядом с «Мэри Энн», позже писал: «Сомневаюсь, что гарнизон базы сильно отличался от большинства других американских подразделений… на этом этапе войны».

21 мая произошел еще один похожий эпизод: в ходе обстрела одной из баз всего одиннадцатью 122-мм ракетами 33 человека были убиты и 21 ранен. Столь высокие потери объяснялись тем, что на момент начала обстрела многие солдаты находились в столовой, а затем укрылись в одном бункере, который был уничтожен прямым попаданием.

Абрамс был в ярости, поскольку командование базы предупредили о готовящемся обстреле. «С такими вещами [предупреждениями разведки] не шутят! — кричал он. — Вы играете с жизнями наших парней!»

Но вскоре такая же трагедия повторилась на базе «Инглиш», где солдаты играли в волейбол и собирались смотреть кино, когда на них обрушились снаряды. Абрамс был в отчаянии: «Это полный провал командования! У них были разведданные… Не понимаю, о чем, черт возьми, они там думают?!»

Они думали о возвращении домой: месяц спустя после нападения на «Мэри Энн» американцы навсегда покинули эту базу. На Рождество 1971 г. Боб Хоуп был освистан во время своего ежегодного шоу, которое он традиционно устраивал для американских военнослужащих во Вьетнаме.