Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

Гражданские войны с XI по XX век

Правила форума
О славянах и русах, их государственности и культуре в средние века

Гражданские войны с XI по XX век

Новое сообщение Буль Баш » 11 фев 2023, 18:49

Со времени пришествия варягов в 862 г. борьба за власть на Руси сводилась к убийству конкурентов. При этом соперникам удавалось избегать полномасштабных боевых действий.
Изображение

Согласно «Повести временных лет», во времена Рюрика в Киеве правили два варяга – Аскольд и Дир. В 882 г. Олег собрал войско из варягов и славян и двинулся из Новгорода на ладьях на юг. Как сказано в летописи,
«приде к Смоленску и прия град и посади муж свои, оттуда поиде вниз и взя Любеч, посади муж свои».
Перевести это, видимо, следует так: Смоленск сдался Олегу без боя, а Любеч пришлось штурмовать, и в обоих городах Олег оставил свои гарнизоны.

Подплывая к Киеву, Олег велел замаскировать свои ладьи под купеческие суда. Часть воинов изображала гребцов, а большинство легло на дно ладей. Ладьи пристали у Угорской горы, оттуда Олег послал гонцов сказать киевским князьям, что они варяги-купцы и плывут из Новгорода в Константинополь. Аскольд и Дир с небольшой свитой вышли из города для осмотра товаров. Когда они подошли к ладьям, оттуда выскочили варяги и убили обоих князей. После этого Киев без сопротивления сдался Олегу.

Однако есть все основания полагать, что летописец или последующие переписчики оговорили князя Олега, который на самом деле убил не двух, а одного киевского князя. Арабский историк IX в. Аль Накуби упоминает о князе русов Аскольде аль-Дире. Так что Дир – это прозвище Аскольда. В переводе с готского Dyr, Djur означает «зверь». Косвенным подтверждением того, что Аскольд и Дир были одним лицом, служат сведения византийцев и русских летописцев о деятельности Аскольда, о том, что Аскольд крестился в Византии и получил христианское имя Николай, о его погребении, возведении княгиней Ольгой храма Святого Николая над могилой Аскольда и т. д. О Дире же нет упоминаний вообще, кроме самого факта его убийства на берегу Днепра.

В Киеве начал править Олег, а затем сын Рюрика Игорь. У сына Игоря Святослава произошла какая-то неясная история с братом Улебом. Кончилась она тем, что Святослав убил брата.

В 977 г. сыновья киевского князя Святослава поссорились. Ярополк стал княжить в Киеве, а Владимир бежал в Швецию. В 980 г. Владимир вернулся на Русь с варяжской дружиной, захватил Новгород и начал готовиться к походу на Киев. По пути он захватил Полоцк, убил тамошнего князя Рогволода и насильно взял в жены его дочь Рогнеду. Откуда взялся Рогволод – установить вряд ли удастся. Многие историки считают, что он был варягом и «пришел из-за моря», другие же считают Рогволода потомком местных князьков, правивших Полоцком еще до Олега. Судя по имени это более правдоподобно.

Из Полоцка Владимир двинулся с большим войском на Ярополка. Владимир понимал, что взять хорошо укрепленный Киев будет нелегко. Тогда воеводы Владимира подкупили главного киевского воеводу, некоего Блуда. Якобы Владимир велел сказать ему: «Помоги мне. Если я убью брата, то ты будешь мне вместо отца и получишь от меня большую честь».

Блуду удалось уговорить Ярополка капитулировать и прийти к брату со словами: «Что мне дашь, то я и возьму». Ярополк с небольшой свитой пошел в княжеский терем в Киеве. По пути любимый дружинник Варяжко уговаривал Ярополка: «Не ходи, князь, убьют тебя. Беги лучше к печенегам и приведи от них войско». Но Ярополк не послушался и вошел в терем. Не успел князь войти в прихожую, как два варяга закололи его мечами, а Блуд держал двери, чтобы свита не могла помочь своему князю.

Кстати, Варяжко с несколькими воинами проложили себе дорогу мечами и ушли к печенегам.

Так Владимир стал властителем всей Руси.

Итак, мы видим, что за первые 150 лет правления Рюриковичей на Руси борьба за власть сводилась к убийствам конкурентов без развязывания гражданской войны. Обратим внимание, что исполнителями при устранении конкурентов были исключительно варяги. Это нам позже пригодится.

Еще в начале своего княжения Владимир попытался реформировать пантеон славянских богов и сделать язычество государственной религией. Потерпев в этом неудачу, князь в 988 г. принял христианство и, как утверждается, крестил Русь. Сам Владимир получил христианское имя Василий, однако и современники, и потомки помнили только его языческое имя. На самом деле христианизация Руси затянулась как минимум на два века. За крещение Руси князь Владимир был причислен к лику святых.

Увы, моральный облик святого братоубийцы был далек от идеала. В «Повести временных лет» о нем четко сказано:
«Любил жен и всякий блуд».
С.М. Соловьев писал:
«Кроме пяти законных жен было у него 300 наложниц в Вышгороде, 300 в Белгороде, 200 в селе Берестове».
В русских источниках упоминаются следующие законные жены Владимира: скандинавка Ольва, полочанка Рогнеда, богемка Мальфреда, чешка Адиль, болгарка Милолика, гречанка Предлава, византийка Анна и даже неизвестная дочь германского императора, на которой он якобы женился после смерти Анны в 1011 г.

Еще более существенно разнится число сыновей любвеобильного князя. Никифоровская летопись, В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин называют десять, С.М. Соловьев – одиннадцать, Новгородский и Киевский своды – двенадцать, а родословная Екатерины II – тринадцать сыновей: Вышеслава, Изяслава, Всеволода, Вячеслава, Мстислава, Станислава, Бориса, Глеба, Судислава, Позвизда, Святополка, Ярослава, Святослава. А в Ипатьевской летописи упоминается еще и Олег.

Тут следует заметить, что помимо славянских имен дети Владимира имели и церковные имена. Так, Святополк был Петром, Ярослав – Георгием (Юрием), Борис – Романом, Глеб – Давидом.

В «Житии Бориса и Глеба» сказано:
«Владимир имел 12 сыновей. Старший среди них – Вышеслав, после него – Изяслав, третий – Святополк, который и замыслил это злое убийство. Мать его, гречанка, прежде была монахиней, и брат Владимира Ярополк, прельщенный красотой ее лица, расстриг ее, и взял в жены, и зачал от нее этого окаянного Святополка. Владимир же, в то время еще язычник, убив Ярополка, овладел его беременной женой. Вот она-то и родила этого окаянного Святополка, сына двух отцов-братьев».
Этот разнобой связан с тем, что отечественные летописи почти полностью замалчивают события на Руси в последние 27 лет правления Владимира (988—1015 гг.). Казалось бы, все должно быть наоборот. С принятием христианства на Русь приезжают греческие священники и монахи и фиксируют в летописях славные деяния Владимира. Но, увы, об этом периоде историки располагают лишь отрывочными данными иностранцев. Создается впечатление, что кто-то после смерти Владимира уничтожил все, что касалось этих 27 лет, столь важных для нашей истории.

Где-то между 980-м и 986 годами Владимир разделил земли между сыновьями. Вышеслава он направил в Новгород, Изяслава – в Полоцк, Святополка – в Туров (в летописи указан Пинск), Ярослава – в Ростов. Следует заметить, что Владимир делал сыновей не независимыми правителями областей, а всего лишь своими наместниками.

Между 1001-м и 1010 годами умерли своей смертью два старших сына Владимира – Вышеслав и Изяслав. В 1010 г. Владимир производит второе распределение городов. В Новгород направлен из Ростова Ярослав, в Ростов якобы Борис из Мурома, а на его место – Глеб, Святослав – к древлянам, Всеволод – во Владимир Волынский, Мстислав – в Тмутаракань (в Крыму). Полоцк же был оставлен за сыном умершего Изяслава Брячиславом.

В конце 1012 г. или в начале 1013 г. Святополк вместе с женой (дочерью польского короля Болеслава) и ее духовником Рейнберном Колобрежским оказывается в киевской темнице. Подробности ареста туровского князя летописцы до нас не донесли, что дало повод разыграться фантазии историков. Так, Ф.И. Успенский писал:
«Епископ колобрежский [Рейнберн], сблизившись со Святополком, начал с ведома Болеслава подстрекать его к восстанию против Владимира… С этим восстанием связывались виды на отторжение России от союза с Востоком [Византией] и восточного православия».
В немецкой хронике Титмара Мерзебургского, умершего в 1018 г., говорится, что Болеслав, узнав о заточении дочери, спешно заключил союз с германским императором и, собрав польско-германское войско, двинулся на Русь. Болеслав взял Киев и освободил Святополка и его жену. При этом Титмар не говорит, на каких условиях был освобожден Святополк. По версии Титмара Святополк остался в Киеве и стал править вместе с отцом. Нам же остается только гадать, был ли Святополк при Владимире советником или, наоборот, Святополк правил страной от имени отца. Известно по крайней мере два типа монет, чеканившихся с именем Святополка.

Надо сказать, что перед смертью Владимира на Руси творился бардак или беспредел – кому как нравится.

К примеру, после смерти в 1001 г. Изяслава Владимировича, посаженного отцом в Полоцке, полоцким князем-наместником был назначен не следующий по старшинству брат, как было принято тогда и в последующие 400 лет на Руси, а сын Изяслава юный Брячислав. Это свидетельствует о фактической независимости Полоцкого княжества от Киева.

Затем и Ярослав Владимирович в Новгороде отказался платить дань Киеву. Там начинают готовиться к походу на Новгород. Но весной 1015 г. Владимир разболелся и 15 июля умер. Естественным возможным преемником Владимира был Святополк. Он был самый старший из сыновей Владимира, то есть законный наследник престола.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Кто убил Бориса и Глеба?

Новое сообщение Буль Баш » 18 фев 2023, 18:15

Сразу после смерти Владимира Красное Солнышко на Руси начинаются странные и таинственные события. И при проклятом царизме, и при развитом социализме, и при нынешней демократии наши историки, описывая дальнейшее, опирались исключительно на два древнерусских источника: «Повесть временных лет» и «Сказание о Борисе и Глебе».

Вопрос очень важный, и наберемся терпения, чтобы внимательно прочесть две длинные цитаты. Вот что говорится в «Повести временных лет»:
«Когда Борис возвратился с войском назад, не найдя печенегов, пришла к нему весть: „Отец у тебя умер“. И плакался по отце горько, потому что любим был отцом больше всех, и остановился, дойдя до Альты [небольшая речка, приток Трубежа, левого притока Днепра]. Сказала же ему дружина отцовская: «Вот у тебя отцовская дружина и войско; пойди, сядь в Киеве на отцовском столе». Он же отвечал: «Не подниму руки на брата своего старшего: если и отец у меня умер, то пусть этот у меня будет вместо отца». Услышав это, воины разошлись от него. Остался Борис с несколькими отроками. Между тем Святополк задумал беззаконное дело, воспринял мысль каинову и послал сказать Борису: «Хочу с тобою любовь иметь и придам тебе еще к тому владению, которое ты получил от отца», но сам обманывал его, чтобы как-нибудь его погубить. Святополк пришел ночью в Вышгород, тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им: «Преданы ли вы мне всем сердцем?» Отвечали же Путша с вышгородцами: «Согласны головы свои сложить за тебя». Тогда он сказал им: «Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса»…

…Посланные же пришли на Альто ночью, и, когда подступили ближе, то услыхали, что Борис поет заутреню: так как пришла ему уже весть, что собираются погубить его…».
[Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. Минск: Беларусь, 1990]

Борис молится и поет по очереди шестопсалмие, псалмы, канон и вновь молится.
«И, помолившись Богу, возлег на постель свою. И вот напали на него как звери дикие из-за шатра, и просунули в него копья и пронзили Бориса, а вместе с ним пронзили слугу его, который, защищая, прикрыл его своим телом».
А вот версия «Сказания о Борисе и Глебе»:
«Блаженный же Борис возвратился и раскинул свой стан на Альте. И сказала ему дружина: „Пойди сядь в Киеве на отчий княжеский стол – ведь все воины в твоих руках“. Он же им отвечал: „Не могу я поднять руку на брата своего, к тому же еще и старшего, которого чту я как отца“. Услышав это, воины разошлись, и остался он только с отроками своими. И был день субботний. В тоске и печали, с удрученным сердцем вошел он в шатер свой и заплакал в сокрушении сердечном, но, с душой просветленной, жалобно восклицая: „Не отвергай слез моих, Владыка, ибо уповаю я на тебя!“

…Посланные же Святополком пришли на Альту ночью, и подошли близко, и услышали голос блаженного страстотерпца, поющего на заутреню Псалтырь. И получил он уже весть о готовящемся убиении его. И начал петь: «Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня» – и остальные псалмы, до конца…

…И когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, и потекли слезы из глаз его, и промолвил: «Слава тебе, Господи, за все, ибо удостоил меня зависти ради принять сию горькую смерть и претерпеть все ради любви к заповедям твоим»…

…И вдруг увидел устремившихся к шатру, блеск оружия и обнаженные мечи. И без жалости пронзено было честное и многомилостивое тело святого и блаженного Христова страстотерпца Бориса. Поразили его копьями окаянные: Путьша, Талец, Елович, Ляшко. Видя это, отрок его прикрыл собою тело блаженного, воскликнув: «Да не оставлю тебя, господин мой любимый, – где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою!» Был же он родом венгр, по имени Георгий, и наградил его князь золотой гривной, и был любим Борисом безмерно. Тут и его пронзили…

…Блаженного же Бориса, обернув в шатер, положили на телегу и повезли. И, когда ехали бором, начал приподнимать он святую голову свою. Узнав об этом, Святополк послал двух варягов, и те пронзили Бориса мечом в сердце. И так скончался и воспринял неувядаемый венец. И, принесши тело его, положили в Вышгороде, и погребли в земле у церкви святого Василия».
[Древнерусская литература / Составитель О.В. Творогов. М.: Просвещение, 1995]

А тем временем сам сатана начал подстрекать Святополка на новое преступление – убийство еще одного брата – Глеба Муромского. Святополк отправил гонца в Муром: «Приезжай поскорее сюда: отец тебя зовет, он очень болен». Глеб с малой дружиной немедленно отправляется в путь. Вблизи Смоленска его нагнал посланец Ярослава из Новгорода. «Не ходи, – велел сказать ему Ярослав, – отец умер, а брата твоего Святополк убил». Но Глеб почему-то упорно жаждет смерти и тоже безропотно ждет убийц. Естественно, в конце концов и его зарезали.

За это двойное убийство наши историки назвали Святополка Окаянным. Ну, убивать братьев потомству Рюрика было не привыкать. Святослав убил родного брата Улеба, а святой Владимир – Ярополка, так что Святополк лишь продолжил традиции отца и деда, которых, кстати, никто не называл «окаянными».

Другой вопрос – о мотивах убийства Бориса и Глеба. Мы уже знаем, что Владимир вел с Ярополком борьбу за Киев, а фактически за владение Русью, и убийством брата предотвратил большую войну. Владимир был узурпатор, а Ярополк – законный наследник престола. Оставить его в живых – постоянно иметь дамоклов меч над головой.

Святополк оказался совсем в другой ситуации. Полоцкое и Новгородское княжества отделяются от Киева и готовятся к войне с ним. Значительная часть князей Владимировичей (Мстислав – князь тмутараканьский, Святослав – князь древлянский и Судислав – князь псковский) держат нейтралитет и не собираются подчиняться центральной власти. Лишь два младших по возрасту князя – Борис Ростовский и Глеб Муромский – заявляют, что готовы чтить Святополка «как отца своего».

Я не зря подчеркиваю, что Борис и Глеб были младшими братьями и им не светил киевский престол в случае гибели Святополка. По закону его должен был занять старший из братьев – Мстислав, Ярослав и т. д. Святополк же начинает свое правление с убийства… двух верных своих союзников. В выигрыше оказались лишь сепаратисты Ярослав и Брячислав, которые из мятежников превратились в мстителей за убиенных братьев. Создается впечатление, что Святополк тронулся головой.

Да и братья Борис и Глеб ведут себя как умалишенные или самоубийцы. С одной стороны, они не пытаются сопротивляться или бежать в Новгород, Полоцк, Тмутаракань или «за бугор», с другой – не пытаются объясниться с братом, рассказать ему, что тот окружен врагами и они его единственные верные вассалы.

К сожалению, наших дореволюционных, советских и демократических историков отличает неумение и нежелание разбираться в сложных и спорных ситуациях и тупая верность навешенным ярлыкам. Приклеили историческим персонажам этикетки «святой», «мудрый», и историки тысячу лет поют им осанну до очередного «высочайшего указания».

Церковь же в 1072 г. канонизировала братьев Бориса и Глеба, они стали первыми русскими святыми.

Здесь мне хочется сделать маленькое авторское отступление. В ряде книг рассказано без купюр о деятельности исторических лиц, после причисленных к лику святых православной и католической церквями. Некоторые читатели считают это невежливым по отношению к соответствующим конфессиям. На мой взгляд, правдивое освещение истории – это долг автора перед читателем, и ни в коей мере не затрагивает ни символа веры, ни сами конфессии. При этом замечу, что и в самих руководствах церквей нет единства при канонизации тех или иных одиозных исторических деятелей.

Так, борьба за канонизацию Николая II и его жены длилась в церковных кругах свыше 10 лет. И, в конце концов, они были канонизированы, но не отдельно, а чохом вместе со многими другими историческими лицами, погибшими от рук большевиков. Надо ли объяснять, что значит такое объединение в отношении последнего русского императора?

Не менее 8 лет ряд служителей церкви добиваются канонизации Григория Распутина, но пока конца этого процесса совсем не видно.

Наконец, здравомыслящие иерархи как в русской православной церкви, так и в Риме стараются исправить ошибки своих предшественников. Так, католическая церковь признала неправомерность процессов над Галилеем и Джордано Бруно, извинилась перед православным духовенством и греческим народом за разгром крестоносцами Константинополя и т. д. Русская православная церковь еще со времен патриарха Никона деканонизировала десятки святых князей и других исторических лиц.

С другой стороны, пока нет примеров репрессий церковных властей против священнослужителей и мирян, не признающих святости тех или иных деятелей, например, того же Николая II. Так что даже в церковных кругах вопрос о святости многих лиц остается открытым.

Культ Бориса и Глеба прижился. На Руси народ любит праздники: атеисты пьют на Пасху, демократы – на 7 ноября и т. п. А для сильных мира сего новые святые стали прямо находкой. Это было мощное идеологическое оружие против любых конкурентов в борьбе за власть. Забавно, что события тысячелетней давности используются и сейчас в политических играх. Главы правительств возлагают цветы к памятнику Ярославу Мудрому в Киеве, а бывший секретарь обкома заложил в Москве храм Бориса и Глеба. Не удивлюсь, если вскоре «чудесным образом» найдутся останки Бориса и Глеба. Их утеряли после взятия Вышгорода татарами в 1240 г. Императрица Елизавета Петровна, а позже Александр I делали безрезультатные попытки найти мощи Бориса и Глеба. Но нет крепостей, которых бы не взяли большевики, хотя бы и бывшие – они могут найти все, что угодно. Нашли же недавно останки московского князя Даниила Александровича, могила которого была утеряна еще в XIV в., нашли «останки царской семьи». А тут что – слабо?

Все бы было хорошо, но варяги, служившие у русских князей, имели дурную привычку рассказывать о своих походах скальдам – норманнским сказителям.

В Норвежском государственном архиве среди других древних текстов сохранилась «Сага об Эймунде». Эта рукопись, по мнению специалистов, датируется 1150–1200 годами.

В 1833 г. «Королевское общество северных антикваров» издало в Копенгагене малым тиражом (всего 70 экземпляров) «Сагу об Эймунде» на древнеисландском языке и в латинском переводе. Эймунд – праправнук норвежского короля Харальда Прекрасноволосого и командир отряда варягов, состоявших на службе у Ярослава Мудрого. Естественно, сага заинтересовала русских историков, и профессор Петербургского университета О.И. Сенковский переводит сагу на русский язык. Она привела достопочтенного историка в ужас.

Сага представляет собой незатейливое повествование о походах норвежского конунга Эймунда. Он с дружиной был среди варягов, нанятых Ярославом для борьбы с отцом. Эймунд потребовал у Ярослава (в «Саге» он фигурировал как Ярислейф, или Ярицлейв) платить каждому конунгу по эйриру серебра (около 30 граммов), а кормчим на кораблях – еще по половине эйрира плюс бесплатное питание. Ярослав начал торговаться, заявил, что денег у него нет. Тогда Эймунд предложил платить бобрами и соболями. На том и порешили.

Детали, приведенные в «Саге», свидетельствуют о ее древности и достоверности. С этим согласен даже составитель книги «Древняя Русь в свете зарубежных источников»:
«Как видим, практически все упомянутые в договоре Эймунда с Ярислейфом реалии имеют точные соответствия в практике найма военных отрядов русскими князьями X – начала XI в., как она отражена в летописях. Вкупе с архаичной терминологией это дает основания считать, что описанные условия, на которых Эймунд служил на Руси, отнюдь не являются выдумкой человека, записавшего сагу в „Книге с Плоского острова“, и даже не подробностями, выдуманными рассказчиками истории Эймунда в “век саг”».
[Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 2003]
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Кто убил Бориса и Глеба

Новое сообщение Буль Баш » 25 фев 2023, 18:59

«Сага об Эймунде» расставляет все точки над i. Ярослав из-за хлопот с женитьбой и набором наемников сумел выступить в поход из Новгорода лишь в конце лета 1016 г. Борис не ломал комедию с роспуском войска и ожиданием убийц, а, как и положено, встал на сторону старшего брата. Мало того, Борис нанимает отряды печенегов. Вполне возможно, что тут ему помогло его восточное происхождение (по матери).

Борис (в «Саге» – Бурислейф, или Бурицлав ) вместе со своей русской дружиной и печенегами идет навстречу войску Ярослава. В ноябре 1016 г. рати сошлись на берегу Днепра в районе города Любеча. Попробуем сравнить описания этой битвы в «Повести временных лет» и в «Саге».

[Интересную мысль высказала историк Фанна Гимберг: все славянские имена оканчивались на – мир или – слав (Ярослейф – Ярослав, Вартилаф – Брячислав), и варяги автоматически удлинили имя Борис – Борислав. Гимберг считает имя Борис не славянским, а тюркским. По мнению автора, могло быть и наоборот – в ходе гражданской войны Борис сам решил славянизировать свое имя и стал Бориславом. Кстати, христианские имена Бориса и Глеба – Роман и Давид.]

«Повесть временных лет» рассказывает:
«Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиною своею. Ярослав же наутро, приготовив дружину свою к бою, на рассвете переправился. И, высадившись на берег, они оттолкнули ладьи от берега и пошли в наступление, и сошлись обе стороны. Была битва жестокая, и не могли из-за озера печенеги прийти на помощь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили они [воины Святополка] на лед, и подломился под ними лед, и одолевать начал Ярослав. Увидев это, Святополк обратился в бегство».
Из приведенного текста видно, что войска Ярослава находились в более выгодном положении, у них была возможность переправиться на лодках. Воины же Святополка ступили на лед и начали проваливаться. Им некуда деваться, как будто сама природа зажала их между двух озер и рекой с обманчивым льдом.

А теперь процитирую «Сагу»:
«Дело пошло так, как думал Эймунд, – Бурицлав выступил из своих владений против своего брата, и сошлись они там, где большой лес у реки, и поставили шатры, так что река была посередине; разница по силам была между ними невелика. У Эймунда и всех норманнов были свои шатры; четыре ночи они сидели спокойно – ни те, ни другие не готовились к бою. Тогда сказал Рагнар: „Чего мы ждем и что это значит, что мы сидим спокойно?“ Эймунд конунг отвечает: „Нашему конунгу рать наших недругов кажется слишком мала; его замыслы мало чего стоят“. После этого идут они к Ярицлейву конунгу и спрашивают, не собирается ли он начать бой. Конунг отвечает: „Мне кажется, войско у нас подобрано хорошее и большая сила и защита“. Эймунд конунг отвечает: „А мне кажется иначе, господин: когда мы пришли сюда, мне сначала казалось, что мало воинов в каждом шатре и стан только для виду устроен большой, а теперь уже не то – им приходится ставить еще шатры или жить снаружи, а у вас много войска разошлось домой по волостям, и ненадежно оно, господин“. Конунг спросил: „Что же теперь делать?“ Эймунд отвечает: „Теперь все гораздо хуже, чем раньше было; сидя здесь, мы упустили победу из рук, но мы, норманны, дело делали: мы отвели вверх по реке все наши корабли с боевым снаряжением. Мы пойдем отсюда с нашей дружиной и зайдем им в тыл, а шатры пусть стоят пустыми, вы же с вашей дружиной как можно скорее готовьтесь к бою“. Так и было сделано; затрубили к бою, подняли знамена, и обе стороны стали готовиться к битве. Полки сошлись, и начался самый жестокий бой, и вскоре пало много людей. Эймунд и Рагнар предприняли сильный натиск на Бурицлава и напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй Бурицлава, и люди его побежали. А Эймунд конунг прошел сквозь его рать и убил там много людей, что было бы долго писать все их имена. И бросилось войско бежать, так что не было сопротивления, и те, кто спаслись, бежали в леса и так остались в живых».
Попробуем сравнить содержание этих источников. «Повесть временных лет» и «Сага» удивительно сходятся в деталях битвы у Любеча. Удивительно потому, что компиляция исключена, автор «Повести» не знал о «Саге», и наоборот. Есть только небольшое расхождение в дате сражения и принципиальное – в имени противника Ярослава. В «Повести» это Святополк, а в «Саге» – Борис-Бурислейф. Святополк в «Саге» вообще не упомянут. Это и понятно, «Сага» посвящена не гражданской войне на Руси, а действиям отдельного варяжского отряда, который не участвовал в битвах со Святополком.

Есть и еще один источник. Новгородский летописец освещал битву при Любече ближе к тексту «Саги», уточняя некоторые детали: новгородцы переправляются ночью, обвязывают головы белыми убрусами и побеждают Святополка на рассвете. Но, по мнению новгородского летописца, он бежит к печенегам.

Обратим внимание, согласно «Повести» Святополк бежит в Польшу, по Новгородской летописи Святополк бежит к печенегам, и, наконец, «Сага» утверждает, что Борис (Бурислейф) бежит к печенегам.

Единственным разумным объяснением этого противоречия является вариант, при котором Святополк не участвует в битве у Любеча, а бежал из Киева за помощью к своему тестю великому князю Болеславу, Борис же направился к своим друзьям печенегам. Через короткое время, опираясь на союзные войска, братья с запада и с востока атакуют Ярослава. Как видим, все братцы стоят друг друга: один привел варягов, другой – ляхов, третий – печенегов. Любопытно, что русские летописи представляют Святополка вездесущим – то он у поляков, то у печенегов. Что, он летал птицей через войска Ярослава?

Что касается Глеба, то он, по всей вероятности, был на стороне Ярослава, но вскоре был убит своими подданными муромчанами. Из «Повести временных лет» известно, что еще при жизни Владимира Святого муромчане не пускали Глеба в город, а гражданская война совсем развязала им руки. В конце 1016 г. войско Ярослава заняло Киев.

«Сага об Эймунде» частично подтверждается, увы, и другими зарубежными источниками. Современник Владимира Красное Солнышко Титмар, епископ Мерзебурга, оставил нам «Хронику», где довольно подробно описаны события в Польше и на Руси. Позднейшие историки считали его «Хронику» весьма ценным и достоверным источником. Титмар продолжал работать над «Хроникой» до самой смерти, последовавшей 1 декабря 1018 г. Но в рассказе о гражданской войне на Руси он нигде не упоминает о таком ключевом моменте, как убийство Бориса и Глеба. Таким образом, по крайней мере до середины 1018 г. Борис был жив.

Более сложный вопрос с «Польской историей» Яна Длугоша (1415–1480 гг.). Он писал о событиях 450-летней давности, опираясь на разные, в том числе и неизвестные нам, источники. Согласно Длугошу, Святополк и Борис (!) сразу после смерти князя Владимира
«вступают в битву с Ярославом и его народом. И Ярослав, побежденный со своими союзниками печенегами и варягами, бежит».
Правда, дальше Длугош пытается пересказывать версию русских летописцев, что, мол, позже Борис и Святополк поссорились, и последний убил Бориса.

Но для нас важно именно начало гражданской войны. Ведь Длугош не придумал ее, а опирался на какие-то документы.

О событиях, происшедших в 1017 году, русские летописи пишут кратко и невнятно.
«В год 6526 Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви».
Более загадочного сообщения в летописи нет. Во-первых, это повтор предыдущего сообщения о том, что после победы у Любеча Ярослав пришел в Киев. Во-вторых, совершенно непонятно, почему погорели церкви? Сведения других летописей о большом пожаре в городе, о нападении печенегов не раскрывают картины. Короче говоря, до сих пор причина большого пожара в Киеве неизвестна. Понять эту фразу можно только, если принять во внимание текст «Саги об Эймунде».

Варяги не называют ни город, ни дату, но описывают приготовления города к защите, сообщают о пребывании зимой Бурислейфа в Баярмии и о скором приходе его сюда, то есть туда, где жили в это время Ярослав и Эймунд. Все указывает на то, что это был Киев.

Эймунд занялся укреплением города – велел рубить деревья с ветками и ставить их на крепостные стены, чтобы таким образом создать помехи печенежским стрелам. Вокруг наружной стены Эймунд велел выкопать огромный ров, заполнить его водой и замаскировать ветвями. Местом сражения конунг наметил два городских воротных сооружения. План его был таков: впустить печенегов, привыкших к бою в открытом поле, и перебить их в тесных городских улицах.

Накануне того дня, когда в Киеве ждали нападения врага, Эймунд велел всем женщинам надеть самые лучшие украшения и выйти на стены, как только появятся печенеги. По его замыслу, дорогие украшения и наряды на красивых улыбающихся женщинах должны были усыпить бдительность печенегов и заманить их в город. Так и случилось. Бурислейф с дружиной и печенегами, увидев спокойно гуляющих по городским стенам нарядных женщин, устремился к городу. Тут многие попадали в замаскированный ров и погибли.

Бурислейф заметил, что все ворота города закрыты, кроме двух, но к ним не так-то просто было подступиться. Ярислейф и Эймунд заняли оборону – каждый у своих ворот. И началась жестокая битва, шедшая с переменным успехом. В самый ответственный момент Ярислейф был ранен в ногу, и Эймунд поспешил ему на выручку. Но печенеги уже ворвались в город. Они грабили дворцы и церкви, захватывали богатую добычу и поджигали церкви.

Эймунд быстро собрал своих варягов и контратаковал противника, занятого грабежом. Знаменосец Бурислейфа был убит, знамя упало, и печенеги решили, что погиб их предводитель. Началось паническое бегство. Эймунд и его люди преследовали беглецов до самого леса.

Согласно «Повести временных лет», в 1018 г. Святополк вместе с Болеславом ходил из Польши походом на Русь. На самом деле все было несколько иначе. При захвате Киева в 1016 г. в руки Ярослава попала жена его брата Ярополка, дочь великого князя Болеслава.

Однако Болеслав был поглощен борьбой с немцами, и судьба дочери и зятя его мало волновала. Поэтому Болеслав решил немедленно завести дружбу с победителем. Мало того, вдовый Болеслав предложил Ярославу Владимировичу скрепить союз браком с его сестрой Предславой. Одновременно «с лисьим коварством» (по словам Титмара Мерзебургского) Болеслав вел переговоры и с германской знатью и тоже отправил сватов к Оде, дочери майсенского маркграфа Эккехарда в Саксонии.

Ярослав же, овладев Киевом, считал себя непобедимым и грубо отказал Болеславу в союзе, как в политическом, так и в брачном. Мало того, Ярослав в первой половине 1017 г. отправил послов к германскому императору Генриху II, чтобы заключить наступательный союз против Польши. Генрих обрадовался русскому посольству, и в том же году была организована первая русско-германская коалиция против Польши. Кроме Руси и Германии в состав коалиции вошли чешский князь Олдржах и племя язычников лютичей.

Болеслав Храбрый решил бить врагов поодиночке. Войско его сына Мешко, будущего короля Мечеслава II (родился в 990 г., правил в 1025–1034 гг.), вторглось в Чехию и, пользуясь отсутствием Олдржаха, разорило страну.

Германо-чешское войско осадило польскую крепость Нимч, но вскоре было вынуждено отступить в Чехию. 1 октября 1017 г. Болеслав предложил Генриху начать переговоры о мире и отправил послов в город Мерзебург, где находилась ставка императора. Переговоры затянулись, и лишь 30 января 1018 г. в городе Будишине (Баутцене) был подписан мир между Польшей и Германской империей. Польша получила земли, принадлежавшие ей еще до начала войны 1015–1017 гг.: Лужицкую марку и Мильско (земли мильчан). Однако если раньше Болеслав владел ими на правах имперского лена, то теперь они прямо включались в состав Польского государства.

Генрих дал согласие на брак Болеслава с Одой. Бракосочетание состоялось с фантастической для того времени быстротой – всего через четыре дня после заключения Будишинского мира.

Между тем в 1017 г. Ярослав с войском двинулся к Берестью (Бресту). При этом войско Ярослава прошло через земли древлян, князем которых был его брат Святослав, поставленный там еще Владимиром. Согласно «Повести временных лет», Святослав, узнав о гибели Бориса и Глеба, испугался Святополка и бежал в Венгрию. Святополк Окаянный послал за ним погоню, и Святослав был убит в Карпатских горах. Замечу, о Святославе говорится скороговоркой, нет никаких причитаний, как о Борисе и Глебе.

Летописная версия о гибели Святослава более чем неубедительна. Древлянский князь имел сильную дружину и ряд крепостей, но, испугавшись слухов об убийстве братьев, в панике бежит в Венгрию… Между тем в это время Святополк контролировал лишь район Киева. На него с ратью шел Ярослав, враждебный нейтралитет (как минимум) держали брат Мстислав Тмутараканьский и племянник Брячислав Полоцкий. Так что официальная версия русских и советских историков не имеет логического объяснения.

Если же принять свидетельство «Саги» и других источников, что убийство Бориса произошло уже после похода войска Ярослава Мудрого, а не Святополка Окаянного (!), то и бежать ему пришлось не от слуха о мифическом убийстве Бориса, а от войска Ярослава. Вполне логично, что свирепый братец послал за беглецом погоню, которая настигла его в Карпатах и прикончила.

[О походе войска Святополка Окаянного в земли древлян сведений нет ни в одном источнике.]

Итак, пройдя Древлянские земли, Ярослав подошел к Берестью. Город к 1015 г. входил в состав Туровского княжества, и там мог находиться как русский гарнизон, преданный Святополку, так и польское войско. Взял ли Ярослав Берестье или нет, неизвестно, но хронист Титмар Мерзебургский кратко написал, что Ярослав, «овладев городом, ничего [более] там не добился». Итак, войско Ярослава вернулось назад. Возможно, это было связано с прибытием печенегов, ведомых Борисом Владимировичем.

Летом 1017 г. Болеслав двинулся с войском навстречу Ярославу. Помимо поляков у него было 300 наемных немцев, 500 венгров и 1000 печенегов. С поляками шла и русская дружина Святополка.

Рати встретились 20 июля 1017 г. на Волыни на реке Буг. Два дня противники стояли друг против друга и начали обмениваться «любезностями». Ярослав велел передать польскому князю: «Пусть знает Болеслав, что он, как кабан, загнан в лужу моими псами и охотниками». На что Болеслав ответил: «Хорошо ты назвал меня свиньей в болотной луже, так как кровью охотников и псов твоих, то есть князей и рыцарей, я запачкаю ноги коней моих, а землю твою и города уничтожу, словно зверь небывалый».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Кто убил Бориса и Глеба (2)

Новое сообщение Буль Баш » 04 мар 2023, 19:24

На следующий день, 22 июля, воевода Ярослава некий Буда начал насмехаться над польским князем, крича ему: «Вот мы проткнем тебе палкою брюхо твое толстое!».

[Тут стоит отметить любопытную деталь: здесь и далее русские и поляки ругаются и мирятся, понимая друг друга без переводчиков, что служит достоверным доказательством крайней близости древних русского и польского языков.]

По словам летописца, Болеслав был крупным и толстым, так что с трудом мог сидеть на лошади. Он не вытерпел насмешки и сказал своим дружинникам: «Если вам это ничего, так я один погибну», сел на коня и бросился в реку. Войско поспешило за своим князем. Русские полки не ожидали такой внезапной атаки, растерялись и обратились в бегство.

Разгром был полный. По свидетельству Титмара Мерзебургского: «Тогда пало там бесчисленное множество бегущих». То же говорят и русские летописцы: «И иных множество победили, а тех, которых руками схватили, расточил Болеслав по ляхам». В числе погибших называют и воеводу Блуда (Буду).

Сам Ярослав с четырьмя дружинниками убежал в Новгород. Там он решил бежать в Швецию. Но новгородцы во главе с посадником Константином, сыном Добрыни,
«рассекли ладьи Ярослава, так говоря: „Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком“. Начали деньги собирать: от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен. И привели варягов, и отдали им деньги, и собрал Ярослав воев многих».
Между тем бегство Ярослава открыло союзному войску Болеслава путь на Киев. Титмар Мерзебургский пишет:
«Добившись желанного успеха, [Болеслав] преследовал разбитого врага, а жители повсюду встречали его с честью и большими дарами».
Войско Болеслава шло через Владимир Волынский, Дорогобуж, Луцк и Белгород. Жители этих городов не оказывали сопротивления и признавали власть Святополка.

В начале августа 1018 г. поляки подошли к Киеву. Дружина Ярослава и наемники-варяги попытались оказать сопротивление. Но Болеслав не спешил со штурмом города, и вскоре защитники Киева сдались из-за нехватки продовольствия. Судя по всему, капитуляция была почетной.

14 августа союзники вошли в город. У собора Святой Софии (тогда еще деревянного) Болеслава и Святополка «с почестями, с мощами святых и прочим всевозможным благолепием» встретил киевский митрополит.

Польские хронисты утверждают, что великий князь Болеслав, вступив в завоеванный Киев, ударил мечом по Золотым воротам города. На вопрос, зачем он это сделал, Болеслав будто бы ответил «с язвительным смехом»:
«Как в этот час меч мой поражает золотые ворота города, так следующей ночью будет обесчещена сестра самого трусливого из королей, который отказался выдать ее за меня замуж. Но она соединится с Болеславом не законным браком, а только один раз, как наложница, и этим будет отомщена обида, нанесенная нашему народу, а для русских это будет позором и бесчестием».
В Великопольской хронике XIII–XIV вв. говорится:
«Говорят, что ангел вручил ему [Болеславу] меч, которым он с помощью Бога побеждал своих противников. Этот меч и до сих пор находится в хранилище краковской церкви, и польские короли, направляясь на войну, всегда брали его с собой и с ним обычно одерживали триумфальные победы над врагами… Меч короля Болеслава… получил название „щербец“, так как он, Болеслав, придя на Русь по внушению ангела, первый ударил им в Золотые ворота, запиравшие город Киев на Руси, и при этом меч получил небольшое повреждение».
В руки Болеслава попали все женщины из семьи Ярослава – его «мачеха» (видимо, последняя, неизвестная русским источникам, жена князя Владимира Святого), жена и девять сестер. Титмар пишет:
«На одной из них, которой он и раньше добивался [Предславе], беззаконно, забыв о своей супруге, женился старый распутник Болеслав».
В Софийской Первой летописи говорится более определенно:
«Болеслав положил себе на ложе Предславу, дщерь Владимирову, сестру Ярославлю».
Между прочим, «мудрый» Ярослав еще до битвы на Буге отослал в Новгород захваченную в полон жену Святополка. Болеслав взял Предславу к себе в наложницы, а позже увез ее с собой. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Видимо, Болеслав нарушил условия капитуляции Киева и вскоре отдал город на разграбление. Разделив добычу, наемники саксонцы, венгры и печенеги отправились восвояси. Сам же Болеслав с частью польского войска поехал в Киев, а остальная часть войска была размещена в ближайших городах. Польский князь явно не знал, что делать с Киевом. Он даже начал в Киеве чеканку серебряных монет, так называемых «русских денариев» с надписью кириллицей «Болеслав».

Но польский князь понимал, что удерживать Киев дольше будет невозможно. Он попытался даже вступить в переговоры с Ярославом, находившимся в Новгороде, и послал туда киевского митрополита. Поводом для серьезных переговоров стал вопрос об обмене дочери Болеслава и жены Святополка на жену Ярослава. Однако Ярослав не желал мириться в такой ситуации с Болеславом, кроме того, у него были весьма веские причины желать, чтобы жена его сгинула в польском плену.

Что же касается Святополка, то он не хотел ни мира с Ярославом, ни присоединения Киевской земли к Польше. В «Повести временных лет» говорится:
«Болеслав же пребывал в Киеве, сидя [на престоле]; безумный же Святополк стал говорить: “Сколько есть ляхов по городам, избивайте их”».
Киевлян и жителей других городов, оккупированных ляхами, долго уговаривать не пришлось. Почти синхронно началось изгнание поляков. Однако непонятным образом Болеславу удалось уйти из Киева с большей частью людей, а также с награбленными драгоценностями. Знатные русские пленники – бояре Ярослава, жены и сестры – были отправлены в Польшу, видимо, еще раньше. Болеславу удалось сохранить за собой и Червенские города, приобретенные еще князем Владимиром Святым.

После ухода поляков Святополк стал киевским князем и тоже начал чеканить собственную серебряную монету. А тем временем «мудрый» Ярослав счел себя холостым и послал сватов к шведскому королю Олафу I Шётконугу. Летом 1019 г. в Новгороде состоялось бракосочетание дочери Олафа Ингигерд, принявшей христианское имя Ирина, с «мудрым» Ярославом.

Тут русские и советские историки обычно ставят точку. А между тем Ингигерд еще раньше была обещана конунгу Олаву Харальдссону, которого она безумно любила.

В сборнике саг «Гнилая кожа» говорилось, что конунг Ярицлейф позвал Ингигерд в свои хоромы на пир и сказал:
«Видала ли ты где-нибудь такую прекрасную палату и так хорошо убранную, где, во-первых, собралась бы такая дружина, а во-вторых, чтобы было в палате той такое богатое убранство?»

Княгиня отвечала:
«Господин, в этой палате хорошо, и редко где найдется такая же или большая красота, и сколько богатства в одном доме, и столько хороших вождей и храбрых мужей, но все-таки лучше та палата, где сидит Олав конунг, сын Харальда, хотя она стоит на одних столбах».

Конунг рассердился на нее и сказал:
«Обидны такие слова, и ты показываешь опять любовь свою к Олаву конунгу», – и ударил ее по щеке.

Она сказала:
«И все-таки между вами больше разницы, чем я могу, как подобает, сказать словами».
И Ингигерд, разгневанная, ушла.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Кто убил Бориса и Глеба (3)

Новое сообщение Буль Баш » 11 мар 2023, 19:03

Летописи представляют нам Мстислава сказочным богатырем и опытным полководцем. Во время войны с касогами их князь богатырь Редедя предложил Мстиславу: «Зачем губить дружину, схватимся мы сами бороться, одолеешь ты, возьмешь мое имение, жену, детей и землю мою, я одолею, – возьму все твое». Мстислав убил Редедю и наложил дань на касогов.

Начало войны с Мстиславом было неудачно для Ярослава. В 1023 г. Мстислав осадил Киев, но не смог его взять и обосновался в Чернигове. Ярослав традиционно бежал в Новгород и отправил гонцов в Швецию за помощью. Вскоре из Швеции прибыла миротворческая миссия – конунг Якун Слепой (Одноглазый) с дружиной.

Ярослав и Якун двинулись к Чернигову. Войска братьев сразились у города Листвена (в начале XX в. Листвен был селом в 40 км от Чернигова). У Листвена Ярослав решил повторить тактический прием, принесший ему победу у Любеча семь лет назад. В середине войска он поставил свою ударную силу – дружину Якуна, а по краям – славянских дружинников. Но перед ним был не неопытный Борис, а хитрый Мстислав, который, наоборот, свою отборную дружину расположил на флангах, а в центр поставил недавно покоренных северян.

Еще до рассвета рать Мстислава атаковала противника. Грозные варяги контратаковали северян и врубились клином в их ряды. Большая часть северян погибла, но остальные упорно сопротивлялись и убили немало варягов.

В это время конница Мстислава легко разбила на флангах Ярославовы дружины, а затем с тыла и флангов обрушилась на варягов. Не берусь судить, слышал ли Мстислав о Ганнибале, но Листвен оказался ничем не хуже Канн. Тут полегла и дружина Ярослава, и почти все варяги. Как сказано в летописи, днем Мстислав объехал поле битвы и сказал: «Как не порадоваться? Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина моя цела».

Ярослав с Якуном бежали с поля боя. При этом Якун, чтобы не быть узнанным, сбросил свое золотое облачение – «луду». Ярослав добежал до Новгорода, а Якун перевел дух аж в Швеции.

После Листвена Мстислав мог легко овладеть и Киевом, и Новгородом, но он поступил благородно, почти как в рыцарских романах. Мстислав отправил грамоту Ярославу: «Садись в своем Киеве, ты старший брат, а мне будет та сторона», то есть левый (восточный) берег Днепра. Но Ярослав не решился идти в Киев и держал там своих посадников, а сам жил в Новгороде.

Только в 1025 г., собрав большое войско, Ярослав пришел в Киев и у Городца заключил мир с Мстиславом. Братья разделили Русскую землю по Днепру, как хотел Мстислав. Он взял себе восточную сторону с главным столом в Чернигове, а Ярослав – западную сторону с Киевом. «И начали жить мирно, в братолюбстве, перестала усобица и мятеж, и была тишина великая в Земле», – говорит летописец.

Между 1020-м и 1023 годами новгородцы за свою поддержку вытребовали у Ярослава особую грамоту (по другим источникам – «Правду», а говоря современным языком, конституцию). Текст Ярославовой грамоты до нас не дошел, ее уничтожили московские князья. Но из постоянных ссылок на нее в позднейших документах явствует, что грамота содержала налоговые льготы Новгороду, расширение прав народного собрания (веча) по сравнению с другими русскими городами, а также существенные ограничения власти киевского князя и его наместников в Новгороде.

Между тем Ладогой и прилегающей областью от имени княгини Ингигерд стал править ее родич ярл Рёгнвальд. Де-факто и де-юре эта область отпала от Киевской Руси. Рёгнвальд вскоре не только вышел из подчинения Ингигерд, но и сделал свою власть наследственной. После смерти Рёгнвальда Ладогой правил его первый сын Ульв, а затем второй сын Эйлив. Третьего же сына Рёгнвальда Стейнкиля в 1056 г. вызвали из Ладоги в Швецию, где он был избран королем и стал основателем новой шведской династии.

Лишь в конце XI в. новгородцы сумели выгнать варягов из города Ладоги.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Рождение мифа

Новое сообщение Буль Баш » 18 мар 2023, 19:12

В 1036 г. Ярославу неожиданно крупно повезло – на охоте погиб богатырь Мстислав. У Мстислава был единственный сын Евстафий, но тот умер еще в 1032 г. В связи с этим земли Мстислава мирно отошли к Ярославу. Князь Ярослав, впоследствии прозванный Мудрым, ввел новый свод законов («Русскую правду»), строил города и церкви и даже выдал дочь Анну за французского короля Генриха I. В 1060 г. Анна овдовела и стала официальной регентшей при своем сыне, малолетнем короле Филиппе I, от имени которого она и правила Францией два года.

Сам Ярослав и его воеводы ходили походом на поляков, литву, в Византию и на чудь заволоцкую (то есть к устью Северной Двины).

В 1030 г. сам Ярослав Мудрый возглавил поход в Эстляндию. Там Ярослав основал город Юрьев. Город получил название в честь Ярослава, который помимо славянского имел и христианское имя Георгий, то есть Юрий. В 1224 г. датчане переименовали город в Дерпт, в 1893 г. император Александр III вернул городу историческое имя Юрьев, но в 1919 г. эстонские националисты переименовали его в Тарту. К концу правления Ярослава большая часть Эстляндии входила в состав Киевского государства.

20 февраля 1054 г. умер Ярослав Мудрый. Два его сына – Илья и Владимир – скончались еще при жизни отца, еще пять сыновей – Изяслав, Святослав, Всеволод, Игорь, Вячеслав – были уже в солидном возрасте.

Наследовал отцу старший сын Изяслав. Ему же принадлежали Турово-Пинская земля и Новгород. Святослав, сидевший перед тем на Волыни, получил Чернигов, земли радимичей и вятичей, то есть всю Северную землю, Ростов, Суздаль, Белоозеро, верховья Волги и Тмутаракань. Всеволод получил Переяславль, Игорь – Волынь, а Вячеслав – Смоленск. Внук Ярослава, Ростислав Владимирович, сидел в «Червенских градах», в Галицкой земле.

Теперь почти вся Русь принадлежала детям и многочисленным внукам Ярослава. Все остальные дети и внуки князя Владимира Святого умерли или были убиты.

Исключение представлял Судислав Владимирович, который долгие десятилетия провел в темнице, заключенный туда братом Ярославом. Изяслав Ярославич перевел дядю из тюрьмы в монастырь, где тот и умер в 1063 г.

Да еще в Полоцке сидел правнук Владимира князь Всеслав Брячиславич по прозвищу Чародей. В Полоцком княжестве власть стала наследственной – в 1044 г. умер Брячислав, и ему наследовал единственный сын Всеслав.

Ярославовы внуки начали усобицы еще в 1063–1064 гг. Но тут в их дела вмешался полоцкий Чародей, который в 1066 г. захватил Новгород. Тут дети и внуки Ярослава объединились и пошли ратью на обидчика. Им удалось взять штурмом город Минск, население которого было полностью перебито. Но в марте 1067 г. кровопролитная битва на реке Нимиге закончилась вничью. Как сказано в «Слове о полку Игореве»:

У Немиги кровавые берега
не добром были посеяны —
посеяны костьми русских сынов…

В июле 1067 г. Изяслав, Святослав и Всеволод послали звать Всеслава к себе на переговоры, поцеловавши крест, что не сделают ему зла. Всеслав почему-то поверил им и не один, а с двумя сыновьями, без надлежащей охраны переплыл на челне Днепр. В ходе переговоров Изяслав приказал схватить Чародея с сыновьями. Вскоре их отправили в Киев и посадили в подземную тюрьму. Все прошло в лучших традициях «мудрого» Ярослава. Однако полоцких князей спасло появление половецкой орды. Навстречу им вышли три брата Ярославича. В сражении на реке Альте русские потерпели полное поражение.

Поражение переполнило чашу терпения киевлян, которым давно приелось правление «мудрого» Ярослава и его деток. На киевском торгу собралось вече, которое потребовало у князя Изяслава Ярославича раздать народу оружие для борьбы с половцами. Князь отказался. Тогда горожане осадили княжеский двор. Братьям Изяславу и Всеволоду Ярославичам ничего не оставалось, как бежать из Киева. Причем Изяслав боялся оставаться в пределах Руси и бежал в Польшу.

Киевляне освободили из тюрьмы полоцкого князя Всеслава Чародея и выбрали его князем киевским. Но усидеть на киевском престоле Всеславу удалось лишь 7 месяцев.

Весной 1069 г. к Киеву двинулось большое польское войско во главе с великим князем Болеславом II. Вел войско Изяслав Ярославич. Всеслав двинулся навстречу полякам, но у Белгорода, узнав о большом численном превосходстве врага, ушел со своей дружиной в Полоцк.

Киев был вынужден капитулировать перед поляками. В город вошел карательный отряд во главе с Мстиславом – сыном Изяслава Ярославича. 70 горожан было казнено, несколько сотен ослеплено. Изяслав вновь оказался на киевском престоле. Однако после этого очередная гражданская война на Руси не только не затихла, но разгорелась с новой силой.

Изяслав с дружиной и поляками двинулся к Полоцку и захватил его. Всеслав Чародей, как всегда, сумел скрыться. Изяслав посадил наместником в Полоцке своего сына Мстислава, а после его смерти другого сына – Святополка.

Полоцк вернулся под власть Киева всего на четыре года. В 1074 г. Всеслав Чародей навсегда вернул себе Полоцкое княжество, а Святополк позорно бежал.

Тем временем Святослав и Всеволод Ярославичи начали войну за киевский престол со старшим братом Изяславом Ярославичем.

Как видим, Изяслав Ярославич, вернувшись в Киев, сидел на киевском престоле как на горячих углях. В довершение всего в 1071 г. в Киеве объявились волхвы, открыто проповедовавшие о грядущих вселенских катаклизмах. В такой ситуации экстренно требуется какой-либо крутой пропагандистский трюк.

И вот в 1072 г. Изяслав организовывает торжественное действо – перенесение останков князей Бориса и Глеба в специально построенный каменный храм в Вышгороде близ Киева. Естественно, что около могил начинают твориться чудесные знамения и исцеления больных.

Любопытно, что в 1050 г., то есть еще при жизни Ярослава Мудрого, его внук, сын Изяслава, был назван Святополком. То есть в 1050 г. об истории Бориса и Глеба никто не помнил или не хотел вспоминать. Как мы помним, варяги убили Бориса тайно, и все они погибли или убыли на родину. За 50 лет в Киеве власть менялась насильственным путем раз двадцать, и у древних стариков в головах неизбежно перепутались многие события. Тем не менее даже из летописи видно, что канонизация прошла не совсем гладко. Так, при перезахоронении братьев глава русской церкви митрополит Георгий «бе бо нетверу верою к нима», то есть очень сильно сомневался, но «потом пал ниц». Первым внесли в храм Бориса в деревянном гробу, а вот с Глебом, которого несли в каменном гробу, вышла заминка. В летописи сказано: «…уже в дверях остановился гроб и не проходил. И повелели народу взывать: “Господи, помилуй”».

Мало того, митрополит Георгий вынул из каменного гроба правую руку Глеба и благословил ею стоявших рядом князей Изяслава и Всеволода Ярославичей. И только тогда гроб с телом Глеба прошел в церковь.

Интересно, зачем летописцу в краткое описание захоронения включать эту деталь?
Может, он хотел эзоповым языком сказать, что у Глеба были серьезные основания не лежать рядом с Борисом? :unknown:

Возможно, у кого-то возникнет вопрос: а как народ воспринял в 1072 г. такую фальсификацию? Ведь должны же были старики помнить события 54-летней давности?

Ну что ж, спросите у пожилых киевлян, кто из них в 1974 г. помнил все перипетии Гражданской войны, когда Киев в 1918–1920 гг. переходил из рук в руки столь же часто, как в 1015–1019 гг. Тем более что в «Саге об Эймунде» несколько раз говорится, что убийства Бориса никто не видел. Ну а кто помнил, того заставили молчать. Не зря же митрополит Георгий упорно не желал канонизировать Бориса.

Ряд церковных и светских авторов пишут, что сразу же после переноса мощей князей состоялась их канонизация. Тем не менее это не так. Первое упоминание о святом Борисе в древнерусских документах встречается после 1117 г. Как сказано в исследовании Н.И. Милютенко,
«канонизация состоялась только 2 мая 1115 г., когда мощи святых были перенесены внуками Ярослава в пятиглавый каменный храм. Это подтверждает и месяцеслов Архангельского Евангелия (1092 г.), где тоже нет памяти Бориса и Глеба. Впервые 24 июля упомянуто в Евангелии, переписанном для Мстислава, сына Владимира Мономаха, в начале XII в.».
[Святые князья-мученики Борис и Глеб / Исслед. и подг. текстов Н.И. Милютенко. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006.] Видимо, ежегодное поминание чтимых усопших постепенно превратилось в празднование памяти святых.

До перевода «Саги об Эймунде» на русский язык на нестыковки в летописи никто не обращал внимания. А вот потом наших историков начало буквально трясти. Закончив перевод «Саги», профессор О.И. Сенковский понял, что ее публикация может кончиться длительным путешествием на Соловки. Тогда он нашел неостроумный, но единственно возможный выход из положения – объявил Бурислейфа Святополком. Царское правительство этот подлог устраивал. А при советской власти шла борьба с норманнской теорией, и все, что связано с варягами, предавалось забвению.

Лишь с началом перестройки полемика об убийцах Бориса и Глеба вновь обострилась.

В 1990 г. в Минске выпущена книга Г.М. Филиста «История „преступлений“ Святополка Окаянного» с анализом «Саги» и других русских и зарубежных источников, доказывающим, что Борис убит Ярославом.

В 1994 г. в Москве выходит книга Т.Н. Джаксон «Исландские королевские саги в Восточной Европе». Эта дама, «не углубляясь в полемику», поддерживает версию Сенковского, мол, Бурислейф в «Саге» надо читать как Святополк, а не как Борис. Понятно, что с такими дамами вести полемику не следует, а лишь стоит задать один риторический вопрос: а зачем писать 250-страничную книгу и посвящать в ней самому интересному и единственному политически злободневному вопросу два абзаца – менее половины страницы?

Официальные же историки заняли в споре нейтральную позицию. С одной стороны, аргументы сторонников «Саги» более чем убедительны, и оспаривать их при отсутствии официальной цензуры – рисковать подвергнуться всеобщему осмеянию, но и назвать Ярослава убийцей страшно – придется переписывать все учебники и вступать в конфликт с церковью. Поэтому до сих пор школьники зубрят по учебникам: Ярослав – Мудрый, Святополк – Окаянный. Увы, историческим штампам не страшны ни революции, ни смены экономических формаций.

Еще ранее, в 1986 г., А.С. Хорошев в книге «Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.)» на странице 23 подробно изложил версию «Сказания о Борисе и Глебе» и «Саги об Эймунде» и… блестяще уклонился от изложения собственного мнения по данному вопросу. Помните анекдот советского времени: «А вы имеете собственное мнение? – Мнение-то у меня имеется, но я с ним в корне не согласен». :lol:
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Рождение мифа (2)

Новое сообщение Буль Баш » 25 мар 2023, 19:18

Канонизация Бориса и Глеба не помогла Изяславу Ярославичу, через несколько месяцев он с сыновьями был вынужден вновь бежать в Польшу. На киевский престол сел его брат Святослав Ярославич. Но усобицы по-прежнему продолжались.

В 1097 г. в город Любеч на Днепре съехались внуки и правнуки Ярослава Мудрого «на устроение мира». После долгих споров князья пришли к соломонову решению: «Пусть каждое племя держит отчину свою». То есть официально было объявлено о распаде единого государства. Произошла констатация сложившегося порядка вещей. Замечу, что Всеслав Чародей не поехал на Любечский съезд – Полоцк и так принадлежал его династии.

В Любече, «уладившись», князья целовали крест: «Если теперь кто-нибудь из нас поднимется на другого, то мы все встанем на зачинщика и крест честной будет на него же». После этого князья поцеловались и разъехались по домам.

Но, увы, ничего не изменилось, и вновь начались междоусобные войны. Зато историки получили точку отсчета – Любечский съезд – для нового параграфа в учебнике «Феодальная раздробленность Руси».

Возможно, кто-то из читателей выразит удивление: зачем нам сейчас в начале бурного XXI в. копаться в делах тысячелетней давности – какой князь куда ходил, кого убил и т. д.?

Увы, волею наших правителей Борис, Глеб и Ярослав Мудрый стали как бы нашими современниками. Мифы об этих трех князьях уже тысячу лет используют русские правители и церковь для борьбы со своими политическими противниками. По всей России воздвигнуты храмы в честь Бориса и Глеба, несколько провинциальных городов получили название Борисоглебск. Ну а ни в чем не повинный Святополк получил со временем прозвище Окаянный.

Но вот с Ярославом Мудрым ситуация несколько сложнее. Наиболее умные иерархи православной церкви, видимо, обладают сведениями о подлинной истории слишком «мудрого» Ярослава и не спешат провести его полную канонизацию. Хотя уже не один десяток русских князей причислены к сонму святых. Но, увы, в Святцах Русской православной церкви до сих пор нет Ярослава Мудрого. Другой вопрос, что в 2000 г. издательство «Спасский собор – “Держава”» выпустило анонимную (без имени автора или составителя) книгу «Русские святые воины», где приведен анонимный текст: «Святой благоверный Великий князь Ярослав Мудрый».

В начале марта 2004 г. Священный Синод Украинской православной церкви (подчиненной Московской патриархии) причислил Ярослава Мудрого к местночтимым святым. Он стал «небесным покровителем» государственных мужей, судей, прокуроров, ученых, учителей и студентов.

Что ж, князь, поднявший меч на своего отца, полжизни воевавший со своими братьями и племянником, убивший двух братьев (Бориса и Святослава), десятилетиями гноивший в одиночной камере невинного брата Судислава и т. д., и т. п. – достойный покровитель «государственных мужей» Кучмы, Ющенко, Тимошенко и K°, а также их судей и прокуроров.

Главное же, что первая русская гражданская война, развязанная слишком «мудрым» Ярославом, не только принесла великое разорение Руси, но и стала началом распада Древнерусского государства. Страна вступила в «эпоху феодальной раздробленности».

Фальсификация истории и откровенная ложь были сильнейшим оружием византийских басилевсов и преданного им духовенства. Вместе с греческими попами наши князья получили это гнусное оружие. Теперь русской историей станут не деяния ее правителей, а мифотворчество ученых холопов.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Накануне грозы

Новое сообщение Буль Баш » 01 апр 2023, 19:11

Чтобы понять причины и ход второй русской гражданской войны (1425–1453 гг.), нам надо сделать краткий исторический экскурс в систему престолонаследия князей Рюриковичей и разобраться с термином «татарское иго».

В домонгольский период на Руси господствовало так называемое «горизонтальное право» престолонаследия. Ну, к примеру, в Киеве правит старший брат Иван, в Смоленске – средний брат Федор, а в Вязьме – младший брат Александр. Вот Иван умирает, но киевский престол достается не его сыну Василию, а среднему брату Федору. Александр из Вязьмы переезжает в Смоленск, а старший сын покойного Василий едет в Вязьму.

Горизонтальная система имела немало преимуществ. Ведь среднее время жизни князей Рюриковичей колебалось между 30 и 40 годами, и естественно, 25—35-летний средний брат станет куда лучшим правителем, чем сын старшего брата.

С исторической точки зрения такое перемещение князей сплачивало русский народ. Ведь князь из города в город переезжал не один, а с боярами, дружиной, чиновниками (тиунами), у которых, в свою очередь, были семьи. Практически все князья, правившие в Киеве в 1200–1250 гг., ранее княжили в Северо-Восточной Руси, Новгороде или Смоленске. Поэтому говорить о какой-то особой культуре или языке Малой или Белой Руси невозможно. Это – фантазии современных белgруских и украинских националистов.

Батыево нашествие нарушило политические связи между русскими княжествами. Множество русских князей погибло. Сыграл определенную роль в разрыве связей между Северо-Восточной и Юго-Западной Русью и Александр Невский. Он в 1248 г. в Орде получил ярлык на Киев, а его младший брат Андрей – на Владимир. Титул великий князь Киевский был, как минимум, не ниже великого князя Владимирского. Но Александр в Киев ехать не пожелал, а предпочел остаться на Севере и подсиживать брата Андрея. В последнем Александр преуспел, навел на Русь Неврюеву рать и сам стал великим князем Владимирским. А вот с Юго-Западной Русью с этого времени северные князья совсем утратили политические связи. Хотя и Александр Невский, и его сын Даниил, и внук Иван Калита сохранили в своем титуле «великий князь Киевский».

Я умышленно подробно останавливаюсь на этом вопросе. Советские историки пошли на подлог и писали в учебниках, что юго-западные русские княжества были захвачены «польско-литовскими феодалами». На самом деле Александр Невский и его потомки сами оборвали связи с Юго-Западом, и лишь через 50—100 лет эти земли попали под власть литовских князей Гедеминовичей, а поляки пришли туда лишь во второй половине XVI в.

С начала XIV в. во всех крупных княжествах возникли собственные династии, и князей-чужаков туда не пускали, несмотря даже на старшинство рода. Крупные княжества стали в XIV в. именоваться Великими: Великое княжество Тверское, Великое княжество Московское, Великое княжество Рязанское, Великое княжество Смоленское и др.

Наследование в Великих княжествах шло, как и в старину, по горизонтальной линии, так и по вертикали – от отца к сыну. Причем передача власти нигде не была зафиксирована какими-либо письменными документами, за исключением завещаний (духовных грамот) князей.

Во Владимирском княжестве не было своей династии, поскольку им владел князь, назначенный Ордой, – московский, нижегородский или тверской. Великий князь Владимирский считался номинальным главой всех северо-западных русских княжеств.

С легкой руки царских, а затем и советских историков все русские князья XIV–XV вв. предстают перед нами правителями, предающими интересы родной земли в угоду своим амбициям и корыстным интересам. На их фоне контрастно выделяют династию московских князей – потомков Даниила Московского – собирателей русских земель. Православная церковь в 1990–2000 гг. канонизировала большую часть членов московской династии – Даниила Александровича, его сына Ивана Калиту и внука Дмитрия Донского.

Увы, ни одного документального подтверждения, что Иван Калита и его потомки до Василия II включительно мечтали о «великой России», попросту нет. Все они думали лишь о сиюминутных выгодах.

Риторический вопрос, почему наши горе-историки и писатели хулят русских князей за то, что они не хотели оставлять земли своих дедов и идти добровольно в Московское княжество, а население их княжеств не желало помимо татарского ярма получить еще и московское?

Вот, к примеру, некий Юрий Лощиц пишет:
«Олег [Рязанский] способен был сузить зрение на какой-то одной точке, надолго забыть напрочь про все остальное, про русское целое, которое больше Рязани, больше Москвы. Для него Москва, как и для многих его современников, все еще была одним из русских княжеств, ничем качественно от них не отличающимся. Ей просто везло и везет, но все это может сто раз измениться, вперед выступят другие, но и они возобладают лишь на время, условно, по указке ли Орды, по внутреннему ли согласию княжества-соседа».
[Дмитрий Донской. Сборник / Автор и составитель Ю.М. Лощиц. М.: Новатор, 1996.]

А вот пассаж о Господине Великом Новгороде:
«Дань с них берут немалую? Та и со всех берут, даже с самых захудалых, безлапотных тверских да ростовских мужичишек. Разве то дань, что с новгородцев взимается? Они с каждой гривны огрызок за щеку прячут, сундуками все хоромы заставлены, так что и гостю ступить негде. И все недовольны Москвой. Да куда они денутся без Москвы-то в своем скудоумии? Сколько раз им Москва по первой же просьбе помощь посылала – от немца, от шведа, от той же Литвы, с которой нынче шушукаются… Нет, что ни говори, а легкомыслый народ новгородцы, заелись волей-то, упились ею как балованным медом, совесть свою с волховского моста на дно спустили… Ну так что ж! Не хотят по-доброму, можно и по-сильному».
Ах, какие бескорыстные люди московские князья – защищают Новгород и Псков от врагов!
Но почему же тогда, получив достойную плату за защиту, не откланяться, а надо обирать вольные города, а их население делать своими холопами? :unknown:

Такая защита сейчас зовется рэкетом.

То, что Александр Невский один раз спас Псков от немцев, сейчас знает каждый школьник, а литовского князя Довмонта, десятки раз спасавшего Псков от врагов, знает лишь узкий круг историков. И это при том, что Александр Невский стал «казенным» святым – по указу московских князей, а потом Петра I, а вот Довмонт стал буквально народным святым, и чтят его простые люди без указаний сверху более пяти столетий. Вот, к примеру, в конце XVII в. казаков на Амуре окружило Богдыханово войско. Помолились казаки святому Довмонту и побили косоглазых.

Хорошую отповедь нашим лжеученым дал известный историк А.А. Зимин в книге «Витязь на распутье». Замечу, что написал он ее в разгар «застоя» в начале 1970-х гг. Писал, естественно, «в стол», и опубликована книга была лишь в 1991 г.

«Панегиристы разных родов внушали читателям, что все было ясно и предопределено. „Москве самим Богом было предназначено стать “третьим Римом”“, – говорили одни. „Москва стала основой собирания Руси в силу целого ряда объективных, благоприятных для нас причин“, – поучающе разъясняли другие.

О первых – что говорить! Хочешь верь, хочешь нет. А вот о вторых – стоит. При ближайшем рассмотрении все их доводы оказываются презумпциями, частично заимствованными из общих исторических теорий, выработанных на совсем ином (как правило, западноевропейском) материале. Главная из них заключается в том, что создание прочного политического объединения земель должно было произойти вследствие определенных экономических предпосылок – например, в результате роста торговых связей. Указывалось еще на благоприятное географическое положение Москвы, и, наконец, отмечалась роль московских князей в общенациональной борьбе с татарами. Эти два объяснения не соответствуют действительности. Никаких «удобных» путей в районе Москвы не существовало. Маленькая речушка Москва была всего-навсего внучкой-золушкой мощной Волги. Поэтому города на Волге (Галич, Ярославль, Кострома, Нижний) имели гораздо более удобное географическое (и торговое) положение.

М.К. Любавский писал, что древнейшее Московское княжество сложилось на территории, обладавшей «сравнительно скудными природными ресурсами. Здесь относительно мало было хлебородной земли – преимущественно на правой стороне р. Москвы; не было таких больших промысловых статей, какие были в других княжествах, – соляных источников, рыбных рек и озер, бортовых угодий и т. д.». Транзитная торговля (о роли которой писал В.О. Ключевский) едва ли могла захватить широкие массы местного населения, тем более что начала и концы путей, по которым она велась, не находились в руках московских князей. Москва, писал П.П. Смирнов, «как торговый пункт не обладал преимуществами в сравнении с такими городами, как Нижний Новгород или Тверь».

Не был Московский край и средоточием каких-либо промыслов…

Ну а Москва? В районах, прилегающих непосредственно к ней, не было никаких богатств – ни ископаемых, ни соляных колодезей, ни дремучих лесов. «В результате хищнического истребления лесов, – писал С.Б. Веселовский, – строевой лес в Подмосковье, главным образом сосна и ель, уже в первой половине XVI в. стал редкостью». Уже в 70-х годах XV в. появляются заповедные грамоты, запрещающие самовольную порубку леса.

Дорогостоящий пушной зверь был выбит. Только на юго-востоке Подмосковья сохранилась менее ценная белка. В первой четверти XV в. в последний раз в Подмосковье упоминаются бобры (на реке Воре). Поэтому зоркий наблюдатель начала XVI в. Сигизмунд Герберштейн писал, что «в Московской области нет… зверей (за исключением, однако, зайцев)».

Наиболее значительные места ловли рыбы располагались по крупным рекам, особенно по Волге, Шексне, Мологе, Двине, а также на озерах – Белоозере, Переславском, Ростовском, Галицком и др.

Москва не была и тем единственным райским уголком для тех, кто желал скрыться от ордынских набегов, приводивших к запустению целых районов страны (таких, как Рязань). Место было небезопасное: татары не раз подходили к Москве, Владимиру, Коломне и запросто «перелезали» через Оку. Гораздо спокойнее чувствовали себя жители более западных (Тверь) или северных (Новгород) земель».
[Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: Мысль, 1991.]

Что же возвысило Москву? :unknown:

Совокупность случайных и закономерных факторов. Случайные факторы не стоит перечислять. Основных же закономерных фактора три: умелое использование московскими князьями «татарского батога»; приручение митрополитов и использование их в качестве тяжелой артиллерии в борьбе с конкурентами; и большая на порядок беспринципность и жестокость по сравнению с другими князьями.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Накануне грозы (2)

Новое сообщение Буль Баш » 08 апр 2023, 20:00

К концу княжения Дмитрия Донского (1389 г.) Московское княжество поглотило Костромское, Стародубское, Белозерское и половину Ростовского княжества. Владимирское княжество и так принадлежало Москве, поскольку Дмитрий имел титул князя Владимирского. Стоит заметить, что все эти захваты и «купли» произошли с согласия золотоордынских ханов.

Независимым на Руси было лишь Смоленское княжество, которое с середины XIII в. не подчинялось владимирским князьям и не платило дань Орде (за исключением нескольких лет правления татарского «угодника» Федора Чермного).

Тверское и Рязанское княжества, а также Новгородская и Псковская республики были номинально зависимы от Москвы.

В 1380 г. войско Дмитрия Донского и его вассалов разгромило хана Мамая на Куликовом поле. Тут стоит заметить, что на современников она произвела несравненно меньшее впечатление, чем на потомков, воспитанных на трудах Карамзина и Соловьева. Так, к примеру, Псковская летопись под 1380 годом кратко упоминает сражение на Куликовом поле в длинном списке житейских событий за год: 6 ладей на Чудском озере потопло и т. д.

Увы, хан Мамай был не полноправным правителем Золотой Орды, а лишь стороной в гражданской войне с ханом Тохтамышем. Так что сражение на Куликовом поле никак не могло «переломить хребет Золотой Орде».

В августе 1382 г. хан Тохтамыш с сильным войском подошел к Москве. Дмитрий Донской не пожелал защищать город и бежал в Кострому «собирать рать», как пишут наши историки.

Неужели сии ученые мужи не могут сделать хотя бы примерный расчет – пока князь бежал, пока собирал полки (в самой Костроме войск не было, да и край был малолюдный), пока полки вернутся в Москву – так Тохтамыш 10 раз уйти успеет. Неужели за годы учебы на истфаке, в аспирантуре и докторантуре нельзя научиться хотя бы грамотно врать? :unknown:

Вся родня Дмитрия разбежалась, как тараканы. Я серьезно говорю: двоюродный брат Владимир Андреевич убежал в Волоколамск, его жена и мать – в Торжок, Евдокия, жена Донского, с детьми побежала за мужем в Кострому. Дало деру и духовное сословие – Герасим, владыка Коломенский, убежал аж в Новгород, а митрополит Киприан оказался в Твери, за что позже на него взъелся великий князь.

[Тверской князь Михаил Александрович был конкурентом великого князя Дмитрия в борьбе за ярлык на Владимирское княжество и уже 5 сентября 1382 г. отправился в Орду за ярлыком.]

Защищать Москву из Литвы приехал князь Остей, внук Ольгерда. Однако татары хитростью сумели взять и сжечь Москву.

Весной 1383 г. в Орду к Тохтамышу отправилось из Москвы посольство, которое возглавил 11-летний княжич Василий, старший сын Дмитрия Донского. С собой послы взяли 8 тысяч рублей серебром. Тохтамыш деньги принял и взял в заложники Василия. Зато Дмитрий Донской вновь получил ярлык на Великое княжество Владимирское.

В конце 1385 г. четырнадцатилетнему княжичу Василию вместе с несколькими дружинниками удалось бежать из Сарая.

Как ни принижали большевики роль личности в истории, а ведь именно отдельные личности на столетия определяли развитие одной страны, а то и мира в целом! Одна меткая татарская стрела, выпущенная в спину княжича Василия Дмитриевича, в корне бы изменила русскую историю. Мы не получили бы двух слабых и тугоумных Василиев (I и II), управляемых московскими боярами, не было бы тридцатилетней кровавой гражданской войны на Руси. Московским князем стал бы Юрий Дмитриевич – храбрый воин, мудрый стратег и политик. С ордынской зависимостью было бы покончено в самом начале XV в. Но увы, увы…

А пока целый и невредимый Василий Дмитриевич драпает из Орды, причем, обманывая погоню, устремляется на юг, в Молдавию к воеводе Петру. А оттуда он попадает в Великое княжество Литовское ко двору Витовта. Мудрый князь познакомил свою четырнадцатилетнюю дочь Софью с княжичем. Как и вся литовская знать, княжна прекрасно владела русским языком и исповедовала православие.

[По крайней мере официально. Многие литовцы, хотя и крестились, в душе оставались язычниками.]

После нескольких встреч юная пара решила обручиться. Витовт для порядка поломался, а затем уступил слезам дочери. Василий и Софья обменялись перстнями и нательными крестиками, и наш княжич в теплых санях под эскортом литовских дружинников отправился домой. В Москву он прибыл 19 января 1388 г., а всего через 16 месяцев, 19 мая 1389 г., скончался великий князь Дмитрий Иванович.

В завещании он благословил своего старшего сына Василия на Великое княжение Владимирское, которое назвал своей отчиной. Донской уже не боится соперников для своего сына ни из Твери, ни из Суздаля. У Дмитрия Донского осталось еще пять сыновей: Юрий, Андрей, Петр, Иван и Константин.

Принципиально важным в завещании является передача власти в Москве и Великом княжестве Владимирском сыну Василию, а в случае смерти Василия – следующему сыну, Юрию.

Позже историки объясняли это тем, что у Василия еще не было детей. Но Василию исполнилось всего 18 лет, и он был обручен с Софьей, дочкой князя Витовта. Что же, Дмитрий Донской заранее решил, что у молодых не будет детей, или он и его бояре были безграмотны и не могли написать в завещании, что престол переходит к старшему сыну Василия, а при отсутствии такового – к брату Юрию? :unknown:

9 января 1391 г. в Успенском соборе митрополит Киприан обвенчал Софью и Василия. Любопытный момент: в 1386 г. Софья в Кракове на свадьбе Ягайло с Ядвигой вместе с отцом перешла из православия в католичество.

[Еще в 1385 г. в местечке Крево был подписан акт об унии – объединении Польши и Литвы. Уния была личной. Сын Ольгерда Ягайло (православное имя Яков) женился на Ядвиге, дочери польского и венгерского короля Людовика, не имевшего сыновей. Таким образом, Ягайло, отрекшийся от православия и перешедший в католичество под именем Владислав, стал королем Польши.]

И сейчас в Москве ей вновь пришлось креститься, в результате чего она получила православное имя Анастасия. Тем не менее ее и в быту, и в официальных документах продолжали именовать Софьей.

18 мая 1395 г. у Василия I родился сын Юрий. За ним последовали Иван, Анна, Анастасия, Василиса, Мария, Даниил и Симеон. Однако сыновья Софьи оказались нежизнеспособными: Юрий прожил 5 лет, Даниил – 5 месяцев, а Симеон только 12 недель. Иван умер при невыясненных обстоятельствах в 1417 г. Дочери же все достигли совершеннолетия. Анна вышла замуж за наследника византийского престола, будущего императора Иоанна VIII Палеолога. (В 1417 г. она умрет, так и не дав империи наследника.) Анастасия вышла замуж за удельного киевского князя Александра Олелько, сына Владимира Ольгердовича. Василиса вышла за суздальского князя Александра Ивановича, Мария – за литовского князя Юрия Патрикеевича, служившего в Москве (из-за хитрости которого лис стали именовать Патрикеевнами).

И вот 10 марта 1415 г. Софья родила последнего ребенка, названного Василием.

Софья одна, а затем и с детьми стала совершать частые вояжи к отцу. Внешне это кажется вполне благопристойно – любящая дочь возит внуков к доброму дедушке. На самом же деле Софья получала конкретные инструкции от великого князя литовского.

У русских и литовцев за дочкой принято давать приданое, причем в средние века владетельные особы давали земли и крепости, но Софья за исключением какого-то барахла ничего не привезла в Москву. Наоборот, хитрый Витовт потребовал калым в виде Смоленска.

Независимое Смоленское княжество было надежным щитом для Северо-Восточной Руси и десятки раз в XIII–XIV вв. отражало нападения Литвы. Казалось бы, в интересах Москвы всеми силами поддерживать Смоленск. Но, увы, в Кремле правил не столько слабовольный и тугодумный Василий, сколько хитрая и наглая Софья.

Летом 1395 г. Витовт пригласил в гости смоленского князя Глеба Святославича и велел его заковать в цепи. 28 сентября 1395 г. Смоленск, оставшийся без князя, был обманом взят литовцами.

На воле остался брат смоленского князя Юрий Святославич, гостивший в то время у своего тестя Олега Ивановича Рязанского. Узнав о захвате Смоленска Витовтом, Юрий Святославич Смоленский и Олег Иванович с рязанской ратью вторглись в литовские пределы.

Московский же князь Василий I не только не помог смоленским князьям, а наоборот, в 1396 г. поехал в Смоленск на встречу с Витовтом. При въезде в Смоленск зять Витовта приказал салютовать из огромных картанов (пушек) в течение двух часов. В захваченном Смоленске родственнички отпраздновали Пасху.

Олег Рязанский в это время осадил литовский город Любутск, но Василий направил к Олегу посла, и тот, угрожая московской ратью, заставил рязанцев снять осаду.

Осенью 1396 г. Витовт с большим войском напал на Рязанскую землю. Как писал Д.И. Иловайский:
«…предал ее опустошению; причем „литовцы сажали людей улицами и секли их мечами“. По выражению летописца, Витовт „пролил рязанскую кровь как воду“. После этих подвигов прямо из Рязанской земли он заехал к своему московскому зятю в Коломну, где пировал с ним несколько дней».
[Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996.]

Интересно, как оценивают захват Смоленска литовцами и позицию Василия I наши официальные историки. Вот что, к примеру, пишет Л.Е. Морозова, доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН:
«…дружба между зятем и тестем окрепла. Вместе они совершали набеги на земли слишком свободолюбивых и независимых новгородцев, вместе боролись с коварным рязанским князем Олегом, вместе после этого весело пировали в Коломне, в княжеской резиденции на излучине Москвы-реки и Оки».
[Морозова Л.Е. Затворницы. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002.]

Какой «коварный» Олег Рязанский! Отражая постоянно нападения Москвы с севера и Орды с юга, он еще ухитрялся помогать Смоленску в борьбе с Литвой!

После смерти митрополита Киприана константинопольский патриарх Матвей 1 сентября 1408 г. поставил митрополитом киевским и всея Руси грека Фотия. 1 сентября 1409 г. Фотий прибыл в Киев, где и пробыл 7 месяцев. Там он сблизился с Витовтом.

Фотий хотел быть не московским митрополитом, а подлинным митрополитом всея Руси. Управлять митрополией только из Москвы или только из Киева означало стать на стороне Москвы или Литвы, поэтому Фотий стал «кочующим митрополитом». Пробыв несколько месяцев в Москве, в 1411–1412 гг. он совершил длительное турне по южным епархиям, посетив Киев, Галич, Луцк и т. д.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Юрий Галицкий

Новое сообщение Буль Баш » 15 апр 2023, 19:47

Василий I уже к 1423 г. предчувствовал приближение смерти и был крайне озабочен проблемой престолонаследия. Над ним дамокловым мечом висело завещание Дмитрия Донского, по которому, как мы знаем, Василию наследовал брат Юрий. Причем это была не прихоть Дмитрия, а норма древнерусского феодального права, существовавшего уже 600 лет.

Князю Юрию было 49 лет, и он показал себя опытным полководцем. Так, в 1392 г. он водил рати на Новгород и взял Торжок, в 1399 г. воевал в Булгарии и т. д.

К 1425 г. у Юрия Дмитриевича было четыре взрослых сына (20–25 лет): Василий Косой, Дмитрий Большой (Шемяка), Дмитрий Меньшой (Красный) и Иван. Таким образом, у Юрия Дмитриевича было кому продолжить династию и кому защищать княжество.

Любопытно происхождение прозвища Шемяка. Судя по всему, оно происходит от слова «шеемяка», то есть силач, способный любому намять шею. Дмитрий Шемяка при небольшом росте (около 168 см) был крепкого телосложения и обладал большой физической силой.

Согласно духовному завещанию Дмитрия Донского, Юрий Дмитриевич в 1389 г. получил в удел города Звенигород, Рузу и Галич Мерьский (он же Костромской). Столицей своего удела Юрий сделал подмосковный Звенигород. Точное время его основания неизвестно, но, во всяком случае, он существовал к началу XIII в. и принадлежал черниговским князьям. В начале XIV в. Звенигород был захвачен московскими князьями.

В центре города находился мощный деревянный кремль. Толщина земляного вала превышала 4 м, а высота – 8 м. Огромная добыча, захваченная Юрием в булгарском походе, позволила ему начать большое каменное строительство в Звенигороде. Почти в самом центре кремля Юрием на рубеже XV в. был построен белокаменный Успенский собор на Городке. Тогда же собор был расписан группой мастеров с участием молодого Андрея Рублева и Даниила Черного. Рядом с Успенским собором, к юго-западу от него, была возведена княжеская резиденция, а по соседству, уже за пределами крепости, находился конюшенный двор.

В полутора километрах от города на левом берегу речки Сторожки, близ ее впадения в Москву-реку, в самом конце XIV в. был построен Савво-Сторожевский монастырь, своим появлением обязанный бывшему игумену Троице-Сергиева монастыря Савве, которого Юрию удалось перезвать к себе. В течение семи или восьми лет он был первым игуменом основанной им обители. Большинство исследователей датой основания монастыря называют 1398 г. или 1399 г. В 1405 г. в монастыре строится белокаменный Рождественский собор.

Кто же мог противостоять Юрию Дмитриевичу после смерти великого князя Василия I?
Семилетний сын Василия I Василий и два иностранца – грек Фотий и литовка Софья Витовтовна?
На кого мог положиться Василий I? На Орду?

Конечно, ее нельзя было сбрасывать со счетов, но «замятня» там продолжалась, с 1411 г. по 1420 г. в Орде сменилось 9 ханов, причем ханы Пулат и Джелла-эд-дин вступали на престол дважды. А в 1421 г. Золотая Орда распалась на Западную и Восточную части. Ханом Западной части стал в 1421 г. Улу-Мухаммед, а Восточной – Хаджи-Магоммед (Хаджи-Махмуд-хан). В 1423 г. Борак-хан разгромил войско Улу-Мухаммеда и захватил его владения. Улу-Мухаммед бежал в Литву и попросил помощи у Витовта.

По наущению жены Василий Дмитриевич в 1420 г. отправил к Витовту митрополита Фотия со своей духовной грамотой, в которой отдавал своего сына Василия под покровительство великого князя литовского. Замечу, что этим актом сын Дмитрия Донского делал вассалом великого князя литовского не только своего сына, но всю Владимиро-Суздальскую Русь. Таким образом, Василий I из ревности, а может, и ненависти к брату готов был поступиться независимостью Московского княжества.

Витовт, естественно, согласился.
«А сразу за Фотием в Литву отправилась великая княгиня Софья Витовтовна, привезшая восьмилетнего Василия Васильевича на свидание с дедом в Смоленске. Очень вероятно, что именно тогда все еще находившийся в Литве (поскольку Борак доминировал в степи по меньшей мере до лета 1423 г.) хан Улу-Мухаммед и выдал на имя сына великого князя ярлык. Инициатива в этом, можно полагать, исходила от Витовта, желавшего таким образом еще более оградить владельческие права внука от возможных притязаний со стороны его дядьев с отцовской стороны».
[Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2003.]

В ночь на 27 февраля 1425 г. скончался Великий князь Московский. Буквально через несколько минут после смерти Василия I митрополит Фотий отправил в Звенигород к князю Юрию Дмитриевичу своего боярина Акинфа Ослебятева. Он должен был передать князю требование девятилетнего великого князя Василия II прибыть в столицу и присягнуть.

Князь Юрий немедленно начал собираться и вместе с дружиной отправился в… Галич. Это был открытый вызов московской клике. «Клика» – это самое скромное название людям, правившим от имени девятилетнего ребенка: властолюбивой старухе, честолюбивому греку и кучке бояр, не желавших делиться своим положением и своими доходами с боярами князя Юрия.

Славный витязь Юрий Дмитриевич, став великим князем, немедленно бы покончил с татарским игом. И это не личное мнение автора. Тот же А.А. Горский писал:
«…в Орде продолжалась борьба за власть между несколькими претендентами. Ни один из них не располагал серьезной военной силой: показательно, что Борак и Худайдат в период своего максимального могущества терпели поражения от относительно небольших литовско-русских воинских контингентов. Если бы в московских правящих кругах существовало стремление покончить с зависимостью от Орды, для этого был весьма подходящий с военно-политической точки зрения момент – средств для восстановления власти силой, как у Тохтамыша и Едигея, тогда не было».
Понятно, что Юрий Дмитриевич вовсе не мечтал стать холопом литовки и грека и тем более вассалом Витовта. Он бросил жребий. В Звенигороде рядом с Москвой оставаться было небезопасно, и он едет в Галич собирать войска. День отъезда князя Юрия из Звенигорода можно считать началом почти тридцатилетней гражданской войны. Но виновником ее был не Юрий, а корыстолюбивое московское боярство, которое ради тридцати сребреников готово было отдать Русь и Литве, и Орде, и хоть самому черту.

Однако весной 1425 г. к немедленному началу боевых действий обе стороны были явно не готовы. Поэтому Юрий Дмитриевич предложил Москве заключить перемирие до Петрова дня, то есть до 29 июня. Клика согласилась.

[Российские историки пишут: «Василий II заключил соглашение… Василий II двинул войска…» и т. д., но насколько нелепо это по отношению к 10-летнему ребенку.]

По мнению историка А.А. Зимина:
«Уже весной князь Юрий „разослал по веси своеи отчине, по всех людеи своих“, и собрались „вси к нему изо всех градов его, и восхоте поити на великого князя“. Похоже, что решение принято было с учетом пожеланий всех собравшихся воинов князя Юрия. Созвано было что-то среднее между древнерусским вечем и московским земным собором».
[Зимин А.А. Витязь на распутье.]

А тем временем Софья Витовтовна и Фотий лихорадочно раздавали земли своим потенциальным союзникам. Дядя Василия II Константин получил в удел Ржеву, князю Петру Дмитриевичу дали в удел волости Шачебал и Ликурги (правда, тот передал их Константину Дмитриевичу).

Задобрив дядей и заполучив их дружины, клика нарушила перемирие и двинула войско на Кострому, намереваясь оттуда наступать далее на Галич. Юрий Дмитриевич решил, что деревянно-земляные укрепления Галича слабы, и ушел в Нижний Новгород.

Вслед за ним на Нижний двинулась и 25-тысячная московская рать во главе с князем Андреем Дмитриевичем. Однако по каким-то причинам до Нижнего войско не дошло и без боя вернулось назад. Софья и Фотий подозревали князя Андрея в сговоре с братом. Понятно, что сейчас причину неудачи похода установить невозможно.

В случае неудачи московского войска в дело вступает… совершенно правильно, замполит Фотий. На Рождество Иоанна Предтечи (24 июня) он прибыл в Ярославль, где отужинал у ярославского князя Ивана Васильевича. Затем Фотий отправился в Галич. Юрий, узнав, что к нему едет митрополит, вышел встречать его с детьми, боярами и лучшими людьми, собрал всю чернь из городов и деревень и поставил ее по горе так, что Фотий мог видеть большую толпу народа при въезде в город. Но Юрию не удалось испугать митрополита. Тот, лишь взглянув на толпы черни, сказал: «Сын князь Юрий! Не видывал я никогда столько народа в овечьей шерсти», тем самым говоря, что люди, одетые в сермяги, плохие ратники.

Начались переговоры. Митрополит настаивал на вечном мире, то есть чтобы Юрий навечно признал мальчишку своим господином. Галицкий же князь был согласен лишь на длительное перемирие. Фотий рассердился и уехал из Галича, не благословив ни князя, ни города, и вдруг после его отъезда в Галиче начался мор (чума?). Видимо, чуму в Галич занесла свита Фотия, благо, в Москве чума была, а в Галиче нет.

[Как не вспомнить фильм «Адмирал Ушаков», где английский посол в Петербурге спрашивает турецкого: «В вашем Трапезунде чума, а в Херсоне нет чумы?» «Нет». «А ведь могла быть».]

Князь Юрий испугался то ли чумы, то ли суеверных сограждан, сам поскакал за митрополитом, нагнал его и со слезами упросил вернуться в Галич. Фотий приехал в Галич, благословил народ, и мор пошел на спад, а Юрий пообещал митрополиту послать двух своих бояр в Москву. И действительно послал, те заключили мир на том условии, что Юрий не будет искать великого княжения сам, но хан кому даст великое княжение, тот и будет великим князем. Но на Орду Юрий Дмитриевич не надеялся, и клика также боялась слать туда мальчика.

Но мы увлеклись усобицей дяди и племянника и забыли об опекуне, которому Василий I поручил сына. Наш опекун решил пока не вмешиваться в разборку, а пограбить по мелочам в Псковских землях.

1 августа 1426 г. Витовт осадил крепость Опочку. В его войске, кроме литовцев, были наемники (немцы, чехи и волохи), а также татары из дружины свергнутого уже к тому времени золотоордынского хана Улу-Мухаммеда. Два дня литовское войско безрезультатно простояло под стенами города, и тогда Витовт решил найти другое место в псковской обороне, которое можно было бы прорвать.

5 августа литовское войско подошло к Вороначу. Защитники крепости мужественно оборонялись три недели, несмотря на то, что литовцы использовали большие пушки. Под крепостью Котелно четыреста псковичей разбили семитысячный отряд литовцев и татар. Видимо, эти цифры не точны, но факт победы псковичей не вызывает сомнения. У крепостцы Велье жители города Острова уничтожили татарский отряд из сорока человек. Мужественно сражались и жители города Врева. Так что легкой прогулки у Витовта не вышло.

Не поддержал литовского князя и Ливонский орден, державший во время этой войны нейтралитет. Дело кончилось уступкой Псковом, по московской летописи, трех тысяч рублей, а по тверской летописи – тысячи рублей за захваченных в плен псковичей.

Но вот 14 августа 1427 г. Витовт пишет магистру Ливонского ордена:
«…как мы уже вам писали, наша дочь, великая княгиня московская, сама недавно была у нас и вместе со своим сыном, с землями и людьми отдалась под нашу защиту».
Итак, наступил звездный час великого литовского князя – ему покорилась Москва!

Русские летописи подтверждают факт обращения Софьи Витовтовны и московских бояр к Витовту. С 25 декабря 1426 г. по 15 февраля 1427 г. у литовского князя находился с дипломатической миссией московский митрополит Фотий, а затем прибыли и Софья с Василием.

Тем не менее эту постыдную историю постарались забыть как монархические, так и советские историки.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Юрий Галицкий (2)

Новое сообщение Буль Баш » 22 апр 2023, 20:40

Вслед за малолеткой Василием II на поклон к Витовту кинулись удельные князья – вассалы и союзники Москвы. Вот, к примеру, договор рязанского князя Ивана Федоровича с великим князем литовским:
«Я, князь великий Иван Федорович рязанский, добил челом господину господарю своему, великому князю Витовту, отдался ему на службу: служить мне ему верно, без хитрости и быть с ним всегда заодно, а великому князю Витовту оборонять меня от всякого. Если будет от кого притеснение внуку его, великому князю Василию Васильевичу, и если велит мне великий князь Витовт, то по его приказанию я буду пособлять великому князю Василию на всякого и буду жить с ним по старине. Но если начнется ссора между великим князем Витовтом и внуком его великим князем Василием или родственниками последнего, то мне помогать на них великому князю Витовту без всякой хитрости».
Вслед за московским и рязанским князьями в начале августа 1427 г. договор с Витовтом заключил и пронский князь Иван Владимирович. Согласно ему, князь «дался в службу» великому князю литовскому Витовту.

Дело в том, что рязанские земли почти ежегодно подвергались разорительным набегам татар, а оба московских Василия не только не помогали, но наоборот – вредили Рязани.

В том же 1427 г. великий тверской князь Борис Александрович стал вассалом Литвы. В договоре говорилось:
«Господину, господарю моему, великому князю Витовту, са язъ… добилъ есми челом, дался если ему на службу… А господину моему, деду, великому князю Витовту, меня, князя великого Бориса Александровича тверского боронити ото всякого, думаю и помощью. А в земли и в воды, и во все мое великое княженье Тверское моему господину, деду, великому князю Витовту не вступаться».
Итак, Борис Тверской признал Витовта своим господином, что же касается «деда», то дед Бориса Иван Михайлович был первым браком женат на сестре Витовта, то есть Витовт приходился Борису двоюродным дедом.

В силу этого договора в июле 1428 г. Борис Александрович послал свои полки на помощь литовскому сюзерену в походе на Новгород.

Витовту удалось взять Себеж, но крепость Порхов оказала ожесточенное сопротивление литовцам. Они стреляли по крепости из пищалей, тюфяков и пушек. Ответным огнем осажденным удалось взорвать огромную литовскую пушку «Галка» и убить немца Николая, заведовавшего осадной артиллерией. В итоге Порхов взять не удалось. Витовт взял выкуп за пленных пять тысяч рублей с Новгорода и столько же с Порхова и на том отправился восвояси. По словам летописца, Витовт сказал новгородцам, принимая у них деньги:
«Вот вам за то, что называли меня изменником и бражником».
Угроза похода Витовта на Галич произвела должное действие на Юрия Дмитриевича, и 11 марта 1428 г. между Москвой и Галичем был заключен мир, по которому 54-летний дядя признавал себя «молодшим братом» 13-летнего племянника. Тем не менее договоренность о том, что князья должны жить в своих уделах по завещанию Дмитрия Донского, оставляла за князем Юрием возможность поставить перед ордынским ханом вопрос о судьбе великого княжения.

Старый Витовт был в зените славы. Единственное, чего ему не хватало, так это королевского титула! Ну чем он хуже своего брата Ягайло? И Витовт обратился к германскому императору Сигизмунду.

Коронация Витовта должна была состояться в 1430 г. в Вильно. Днем коронации назначили праздник Успения богородицы. Но так как посланцы Сигизмунда не подвезли еще корону, коронацию перенесли на другой праздник – Рождество богородицы. В столице были собраны все вассалы великого князя литовского, среди которых были 15-летний внук Витовта Василий II, тверской князь Борис Александрович, рязанский князь Иван Федорович и другие. Понятно, что Юрий Дмитриевич Галицкий в эту компанию не входил.

Поляки знали о готовящейся коронации и расставили сторожевые посты по всей границе, чтобы не пропустить Сигизмундовых послов в Литву. На границе Саксонии и Пруссии схватили двух послов, Чигала и Рота, которые ехали к Витовту с известием, что корона уже отправлена, и с грамотами, по которым он получал право на королевский титул. За этими послами ехали другие, многочисленные знатные вельможи, везшие корону. На их перехват бросились трое польских вельмож с большим отрядом. Послы, узнав об этом, быстренько развернулись назад, к Сигизмунду.

Посланцы Сигизмунда убеждали Витовта венчаться короной, изготовленной в Вильно, поскольку это не помешает императору признать коронацию законной. Но Витовт колебался. 27 октября 1430 г. Витовт умер. Скорее всего причиной этому была старость, князю было уже 80 лет, хотя не исключено и отравление. Без особого преувеличения можно сказать, что смерть Витовта спасла Москву и всю Северо-Восточную Русь от включения в состав Великого княжества Литовского.

После смерти Витовта русские и литовские князья провозгласили великим князем литовским Свидригайло Ольгердовича, побратима и свояка Юрия Дмитриевича. Для начала новый князь занял литовские замки и привел к присяге их гарнизоны на свое имя, не упоминая Ягайло, тем обнаружив свое намерение отложиться от Польши. Надо ли говорить, что за этим последовала усобица между Ягайло и Свидригайло.

Ляхам и литовцам стало не до Московской Руси. Смерть Витовта развязала руки Юрию Дмитриевичу Галицкому.

К тому же 2 июля 1431 г. умер главный кукловод Василия II митрополит Фотий. Шестнадцатилетний князь остался теперь под влиянием властной, злой, но не очень умной мамаши.

Потеряв литовского опекуна, Василий II был вынужден обратиться за помощью в Орду, куда он и выехал 15 августа 1431 г. Свитой, да и самим князем Василием в Орде руководил его боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. Узнав об отъезде Василия II в Орду, туда же 8 сентября выехал и Юрий Дмитриевич.

При дворе золотоордынского хана Улу-Мухаммеда шла ожесточенная грызня ордынских кланов. Юрий Дмитриевич вошел в доверие знатного и могущественного мурзы Тегини, который обещал ему ярлык на Великое княжество Владимирское. По какой-то причине Тегиня и Юрий Дмитриевич отправились в путешествие в Крым, чем не преминул воспользоваться боярин Всеволожский. Он подольстился к другим мурзам, надавив на их самолюбие и ревность к могуществу Тегини.

«Ваши просьбы, – говорил он им, – ничего не значат у хана, который не может выступить без Тегинина слова: по его слову дается великое княжение князю Юрию. Но если хан так сделает, послушавшись Тегини, то что будет с вами? Юрий будет великим князем в Москве, в Литве великим князем побратим его Свидригайло, а в Орде будет сильнее всех Тегиня».

По словам летописца, этими словами Всеволожский «уязвил сердца мурз как стрелою; все они стали бить челом хану за князя Василия и так настроили хана, что тот начал грозить Тегине смертию, если он вымолвит хоть слово за Юрия».

Весной 1432 г. в Орде прошел суд между дядей и племянником: Юрий основывал свои права на древнем родовом обычае, доказывал летописями и ссылался на завещание Дмитрия Донского. За Василия же говорил боярин Всеволожский. Он сказал хану:
«Князь Юрий ищет великого княжения по завещанию отца своего, а князь Василий по твоей милости. Ты дал улус свой отцу его Василию Дмитриевичу, тот, основываясь на твоей милости, передал его сыну своему, который уже столько лет княжит и не свергнут тобою, следовательно, княжит по твоей же милости».
Русский летописец явно смягчил слова Всеволожского. По булгарской летописи это звучит так:
«От имени Василия Васильевича выступил боярин Иван Всеволожский. Обращаясь к хану, он сказал: “Царь верховный! Молю, да позволишь мне, смиренному холопу, говорить за моего юного князя. Юрий ищет великого княжения по древним правилам русским, а государь наш по твоей милости, ведая, что оно есть твой улус: отдашь его, кому хочешь. Один требует, другой молит. Что значат летописи и мертвые грамоты, где все зависит от воли царской?”».
[Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). Казань, 2002.] И эта лесть, выражавшая полное презрение к старинным русским обычаям, произвела на хана свое действие. Он дал ярлык Василию и даже хотел заставить Юрия вести коня под племянником, но Василий сам не захотел нанести такой позор дяде. Юрию также был уступлен Дмитров – выморочный удел его брата Петра, умершего в 1428 г. Так закончился суд в Орде.

Как видим, бедный мальчик Вася был готов на все: стать служилым князем при короле Витовте или «улусником» полухана [Улу-Мухаммед действительно владел лишь Западной частью Золотой Орды] Улу-Мухаммеда.

Юрий Дмитриевич прибыл в новоприобретенный удел Дмитров, но советники отговорили его долго там находиться. Слишком близко от Москвы – налетят изгоном (то есть внезапно) московские воеводы. Галицкие бояре как в воду глядели. Как только Юрий уехал, на Дмитров внезапно напало московское войско и овладело городом.

В конце 1432 г. Софья Витовтовна решила женить семнадцатилетнего сына на княжне Марии Ярославне, дочери верейского князя Ярослава Владимировича (сына Владимира Андреевича Серпуховского) и Марии Голтяевой, внучке московского боярина Федора Кошки. Нетрудно догадаться, что Софью Витовтовну энергично поддерживал боярин Захарий Иванович Кошкин (внук Федора Кошки). Тем более что в борьбе за власть Кошкиным противостоял их враг боярин Иван Всеволожский, доставший Василию II ярлык у хана Улу-Мухаммеда. Всеволожский намеревался женить Василия II на своей дочери. Партия Кошкиных победила.

8 февраля 1433 г. состоялась пышная свадьба Василия II с Марией Ярославной. В Москву на торжества прибыли два сына Юрия Галицкого – Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Осторожный Юрий Дмитриевич остался в Галиче вместе с младшим сыном Дмитрием Красным. На свадьбе на Василии Косом был надет золотой пояс, украшенный драгоценными камнями («на чепех с каменьем»).

Понять последующие события можно, лишь зная функции пояса в средневековой Руси. Пояс воспринимается нами сейчас как одна из самых обыденных, но скорее дополнительных деталей одежды. А когда-то все было совсем иначе. Женщина без пояса считалась символом разврата, а мужчина – бессилия. Распоясать человека значило обесчестить его. На Руси говорили, что «появление без шапки и босиком не удивит сторонних так, как появление без опояски». Пояса надевались не только поверх одежды, скрепляя ее элементы и образуя «пазуху», но и на голое тело. Препоясываться могли и туго, и свободно, и по центру живота, и сбоку («кособрюхо»). Все эти детали определяли возраст и социальное положение человека. Так, например, подпоясывающийся «под брюхо» заявлял окружающим о своем материальном благосостоянии. Считали, что, «не подпоясавшись, нельзя ни молиться, ни обедать, ни спать ложиться». Высшие должностные лица – князья, бояре, посадники – носили обычно пояса из золота. Иноземцы так и называли членов совета Новгородской республики – «золотые пояса». Пояса перечислялись в завещаниях князей как фамильные драгоценности. Так, у Ивана Калиты было десять таких поясов.

Московские бояре решили устроить провокацию, чтобы окончательно уничтожить Ивана Дмитриевича Всеволожского. На свадебном пиру Захарий Иванович Кошкин внезапно «узнает» пояс на Василии Косом. Этот пояс якобы был дан в 1366 г. суздальским князем Дмитрием Константиновичем Дмитрию Донскому в приданое за дочерью Евдокией. А тысяцкий Василий Вельяминов подменил этот пояс другим, менее ценным, а настоящий отдал своему сыну Николаю. Позже Николай Вильяминов злополучный пояс также дал в приданое за дочерью, которая вышла за Ивана Дмитриевича Всеволожского. А Всеволожский, в свою очередь, дал пояс в приданое своей внучке, вышедшей за Василия Косого.

Замечу, что у бояр Кошкиных, равно как и у Софьи Витовтовны, были основания ненавидеть галицких князей не только в качестве претендентов на московский престол, но и как… торговых конкурентов. Самым дорогим товаром «повышенного спроса» на Руси была соль. Хитрая Софья в свое время выпросила у мужа Василия соляные варницы в Нерехте. Другой частью нерехтинских варниц владел… Захарий Иванович Кошкин. Крупнейшим же производителем соли в Северо-Восточной Руси был городок Соль Галичская в верховьях реки Костромы, принадлежавший князю Юрию Дмитриевичу.

Надо ли объяснять, что версия бояр Кошкиных о подмене пояса была смехотворна. Недаром историк С.Б. Веселовский назвал ее басней. В январе 1366 г. ни княжна Евдокия, ни ее свита не узрели подмены пояса. А спустя 67 лет Захарий Кошкин вдруг узнал пояс. Как мог Николай Вельяминов отдать пояс Ивану Всеволожскому в приданое, если Николай погиб в 1380 г., когда Ивану было менее десяти лет от роду. До сих пор сохранился документ, обличающий мошенника Кошкина. Это духовная грамота (завещание). Там Дмитрий Донской завещал своему сыну Юрию Галицкому «пояс золот с каменьем, что ми дал отець мои, да другии пояс мои на чепех с каменьем, а третеи пояс ему же на синем ремени». А князь Юрий Дмитриевич завещал Василию Косому «пояс золот с каменьем, на чепех, без ремени».

Таким образом, на Косом мог быть пояс Дмитрия Донского, но владел он им на законном основании, получив от отца.

Хитрый Захарий правильно рассчитал, что на пиру никто не вспомнит о грамотах, и властная и жадная Софья Витовтовна будет действовать решительно. Пьяная старуха подбежала к Косому и сорвала с него пояс. Братья Василий и Дмитрий не рискнули отбивать пояс силой, это значило быть немедленно убитыми. Они немедленно покинули пир и с охранявшими их дружинниками отправились к отцу в Галич.

Инцидент на свадьбе был страшным оскорблением по тем временам, и по дороге братья в бешенстве отыгрались на городе Ярославле, принадлежавшем Москве. Московские воеводы разбежались, а городская казна была захвачена Юрьевичами.

История с поясом была последней каплей, переполнившей чашу терпения Юрия Галицкого. Он вспомнил все, и унижения от хана Улу-Мухаммеда, и захват города Дмитрова, и многое другое. Когда Косой и Шемяка въезжали в Галич, дружина отца уже готовилась к походу на Москву.

Василий II собрал большое войско, там была не только дружина, но и московское ополчение из «Москвы гостей и прочих». Рати сошлись 25 апреля 1433 г. на реке Клязьме в 20 верстах от Москвы.

Князь Юрий Галицкий и его сыновья были искусными воеводами. Да еще накануне битвы Василий II устроил пир, как писал А.А. Зимин – «москвичи в дым перепились». Рать Василия II была вдребезги разбита, а сам он, не дожидаясь конца сражения, бежал в Москву. Однако готовить оборону столицы молодой князь не стал, а, собрав казну, жену и мать, бежал в Тверь. Однако великий князь тверской Борис Александрович держал строгий нейтралитет в усобицах потомков Дмитрия Донского и посоветовал беглецам ехать дальше.

Тогда Василий с родней собрался сесть на струги и отправиться вниз по Волге в Кострому, а оттуда далее, до самого Сарая. Однако конная дружина Василия Косого сумела захватить Василия прежде, чем он добрался до стругов.

Замечу, что в соседних русских землях действия Юрия Дмитриевича рассматривались не как узурпация власти, а как восстановление нарушенной справедливости. Согласно Псковской летописи, князь Юрий Дмитриевич
«седе на великоем княжении во граде Москве во своеи отчине».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Юрий Галицкий (3)

Новое сообщение Буль Баш » 29 апр 2023, 19:51

Между тем Юрий Галицкий въехал в Москву и стал великим князем. Дядя поступил с захваченным племянником Василием II великодушно, дав ему в удел город Коломну.

Казалось, чем плохо восемнадцатилетнему выпивохе – красивый город на Оке, леса полны зверя (там и сейчас заповедники), да еще молодая жена. Но старомосковским боярам не понравилось быть на вторых ролях у великого князя Юрия Дмитриевича. Большинство из них, включая Кошкиных, отправились в Коломну подговорить Василия II выступить против дяди. Причем Юрий Дмитриевич не мешал отъезду бояр и служилых князей к племяннику. В итоге к Коломне были стянуты большие силы.

Есть версия, что бояре Василия Васильевича подкупили боярина Семена Федоровича Морозова, старого фаворита великого князя Юрия. В результате между Морозовым и сыновьями Юрия Дмитриевича возник конфликт. Они пеняли Морозову:
«Ты учинил ту беду [мир с Василием II с передачей ему Коломны] отцю нашему и нам; издавна ели коломолник, а наш лиходеи, не дашь нам у отца нашего жити».
В принципе братья были правы: своим «донкихотством» князь Юрий на долгие годы затянул гражданскую войну. Позже мы увидим, что Василий и его старший сын действовали совсем иными методами. Перепалка в сенях княжеского дворца в Кремле кончилась тем, что Василий Косой и Дмитрий Шемяка зарубили саблями боярина.

Юрий Дмитриевич разгневался на сыновей за убийство своего старого приятеля, и им ничего не оставалось, как покинуть Москву со своими боярами и дружинами. Таким образом, великий князь Юрий остался без союзников, а Василий II, наоборот, собрал большое войско.

В августе 1433 г., не дождавшись подхода войск племянника из Коломны, Юрий Дмитриевич покидает Москву и уезжает в Звенигород. Василий II вернулся в Москву и снова стал великим князем.

Через месяц дядя с племянником заключили мир. Договор был составлен от имени великого князя и союзных с ним князей «гнезда Калиты» (Константина Дмитриевича, Ивана и Михаила Андреевичей и Василия Ярославича) с князем Юрием и Дмитрием Меньшим. Князь Юрий признавал старейшинство Василия II («имети ми тобя, великого князя, собе братом стареишим»). Князья обязались оказывать друг другу помощь в случае борьбы с каким-либо недругом. В конкретных условиях того времени это означало совместную борьбу с Василием Косым и Дмитрием Шемякой. Один из пунктов договора прямо запрещал галицкому князю помогать своим старшим сыновьям:
«…детеи ми своих болших, князя Василья да князя Дмитрея, не приимати, и до своего жывота, ни моему сыну меншому, князю Дмитрию, не приимати их. А тобе их также не приимати».
В качестве компенсации за город Дмитров, отошедший к Василию, Юрий Дмитриевич получил Бежецкий Верх. Он обязался по-прежнему отправлять дань в великокняжескую казну для уплаты «ордынского выхода». Обязывался князь Юрий погасить задолженность за уплату Василием II «выхода» с его удела («а что еси платил в Орде за мою отчину, за Звенигород и за Галич, два выхода и с распанами, а о том ми с тобою разчестися, и чего ся не оточтусь, и мне то тобе подняти те выходы»). Василий II, со своей стороны, готов был заплатить долг князя Юрия гостям и суконникам (600 рублей), взятый, чтобы погасить задолженность Василия Васильевича (ордынского долга неким купцам Резеп-Хозе и Абипу).

Помирившись с дядей, Василий II решил разделаться с двоюродными братьями и двинул большую рать на Кострому, где укрылись Косой и Шемяка. Главным воеводой был назначен Юрий Патрикеевич, сын литовского князя Патрикея Каримантовича, приехавшего на службу к Василию I еще в 1408 г. Как мы уже знаем, жена Юрия Патрикеевича Мария приходилась родной сестрой Василию II.

Войско Юрия Патрикеевича дошло до Костромы, но братья Юрьевичи отступили вниз по левому берегу Волги до устья реки Унжи, а затем пошли на север к Галичу.

Москвичи преследовали неприятеля и углубились в дремучие заволжские леса. Между тем к Юрьевичам присоединился отряд вятских ушкуйников.

23 сентября 1438 г. на берегу речки Кусь, правого притока реки Немды, дружины Шемяки и Косого вместе с ушкуйниками напали на московское войско и в скоротечном бою наголову разгромили его. Сам Юрий Патрикеевич был взят в плен.

Братья обратились к отцу с предложением опять идти на Москву, но Юрий Дмитриевич отказался. Дальнейшие боевые действия были бессмысленны, и братья вернулись зимовать в Кострому.

Дядя поступил благородно по отношению к племяннику. А вот московские бояре сумели уговорить Василия II внезапно напасть на Галич и захватить там Юрия Дмитриевича.

Для начала Василий II сорвал свой гнев за поражение на боярине И.Д. Всеволожском и приказал его ослепить. Затем он собрал войска всех союзников – Василия Ярославича Боровского и сыновей умершего незадолго перед тем Андрея Дмитриевича Можайского, Ивана и Михаила. Кроме того, конный отряд прислал к союзной Москве рязанский князь Иван Федорович. Войско возглавил сам Василий II.

Однако Юрий Дмитриевич заранее узнал о затее племянника. Он в очередной раз показал себя опытным полководцем. Защищать Галич он оставил Шемяку и Косого, а сам с основной частью сил форсированным маршем пошел на Белоозеро. Там Юрий Дмитриевич разгромил дружину Михаила Андреевича Можайского.

Василий II осадил Галич, но взять его так и не смог. С горя москвичи вдоволь пограбили и пожгли в Галичской земле, как было сказано в летописи, «много зла сотворив земле той». Но тут Юрий Дмитриевич с войском вернулся с Белого озера и, спустившись вниз по реке Обноре, занял позицию, угрожавшую коммуникациям москвичей. В результате этого маневра воеводам Василия II ничего не оставалось, как снять осаду с Галича и двинуться восвояси.

Вернувшись в Галич и увидев, что натворил его племянник, Юрий Дмитриевич воспылал жаждой мщения. Он помирился с сыновьями, которые оказались прозорливее его.

В начале 1434 г. Юрий Дмитриевич с сыновьями и вятчанами двинулся в поход. Противники сошлись 20 марта 1434 г. у горы Святого Николая в Ростовской земле. Вместе с Василием II были можайский князь Иван Андреевич и отряд рязанцев. В ходе жестокой сечи Юрий Дмитриевич наголову разбил москвичей и их союзников. Как и в предшествующих сражениях, Василий II бежал, не дождавшись конца боя. Он прибежал 1 апреля в Новгород, а Иван Можайский укрылся в Твери.

К этому времени в Новгороде служилым князем был Юрий, сын Семена (Лугвеня) Ольгердовича. Новгородцы попросили Юрия избавиться от незваного гостя. 5 июня дружинники Юрия подъехали к стану Василия II. До применения силы дело не дошло, поскольку московские беглецы собрали пожитки и отправились в Тверь.

Юрий Дмитриевич послал в Тверь к Ивану Можайскому своего боярина Якова Жестова с предложением забыть старые обиды и ехать к нему. Иван Андреевич в тот же день выехал из Твери. Встреча Ивана Можайского и Юрия Дмитриевича состоялась в Троицком монастыре. Пробыв там два дня, новые союзники двинулись на Москву.

24 марта 1434 г., «в среду на страстной неделе», войско Юрия Дмитриевича подошло к Москве. Там находились жена и мать Василия II, а защитой города ведал воевода Роман Иванович Хромой.

Но осады как таковой не было. Галицкое войско и его союзники праздновали Пасху, то же самое происходило и в Москве. Великий князь Юрий Дмитриевич этим показал горожанам, что он прибыл не штурмовать вражеский город, а «в свою отчину».

И вот 31 марта, «в среду на Святой неделе», в Москве торжественно ударили в колокола. Ворота раскрылись, и народ радостно встретил дружину галицких князей. Воевода Роман Хромой поступил на службу к Юрию Дмитриевичу, а великие княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна под конвоем отправились в ссылку в Звенигород.

Итак, Юрий Дмитриевич вторично стал великим князем московским. Он начал энергично приводить в порядок разваленные Василием дела и укреплять единодержавие. Даже ближайшие союзники Василия II спешили заключить с князем Юрием докончания и признать его старшинство на Руси. В вассальные отношения с ним вступили великий князь рязанский Иван Федорович и князья Иван и Михаил Андреевичи (можайский и белозерский князья).

Иван Федорович обязывался «сложити» крестное целование к князю Василию Васильевичу и больше с ним не вступать ни в какие переговоры («не ссылатися»). Те же обязательства содержались и в докончании с князьями Андреевичами.

Юрий Дмитриевич решил перестроить всю систему взаимоотношений великого князя с союзниками и родичами. Отныне великий князь рязанский для московского князя становился «братаничем», то есть племянником, а не «братом молодшим», то есть дистанция между ними увеличивалась. Иван и Михаил Андреевичи должны были теперь «иметь» великого князя московского «отцом», а тот обязывался их держать «в сыновьстве». Это уже не отношения по типу «брат старейший» и «брат молодший». Юрий Дмитриевич пытался сделать более решительный шаг к утверждению единодержавия по сравнению с Василием Васильевичем.

В том же направлении шла и монетная реформа, начатая князем Юрием. Теперь на монетах изображался всадник, поражающий змия, то есть Георгий Победоносец. Святой Георгий был патроном князя Юрия. Выпуск монет с изображением победоносного всадника говорил и о стремлении Юрия утвердить единодержавие, и о его решимости бороться с Ордой, поскольку змий символизировал Восток. Василий II, вернувшись к власти, сохранил на монетах изображение Георгия Победоносца.

Однако в ночь с 5 на 6 июня 1434 г. Юрий Дмитриевич внезапно умер. Вполне возможно, имело место отравление – любимый метод племянника Василия, но доподлинных подтверждений этому, увы, нет.

Историк А.А. Зимин писал о Юрии Дмитриевиче:
«Князь Юрий Дмитриевич принадлежал к числу выдающихся политических деятелей первой трети XV в. Трезвый политический ум подсказывал ему решения, которые направлены были к укреплению единодержавия на Руси. Он понял, что опорой его на этом поприще наряду со служилым людом может быть русский город. Являясь наследником программы Дмитрия Донского, князь Юрий сознавал, что только в борьбе с Ордой можно добиться создания мощного единого государства. Он умел идти на компромиссы, когда это вызывалось насущной политической необходимостью. Он сам покинул столицу Руси, когда убедился, что сложившаяся там обстановка не давала ему шансов на успех. И вместе с тем князь Юрий снова начал борьбу за великое княжение, как только сумел сплотить вокруг знамени Дмитрия Донского достаточно сил, чтобы нанести поражение Василию II.

На Русском Севере распространен был культ Георгия Победоносца, поражающего змия. В.Н. Лазарев, давая общую характеристику русской живописи XV в., отметил: «Образ Георгия особенно почитался на Севере, в Новгородской, Двинской и Вятской областях. Здесь Георгию были посвящены многочисленные церкви; его воспевали в духовных стихах… Постепенно образ „Егория Храброго“… сделался одним из самых популярных тем новгородской иконописи». На Севере образ Георгия Победоносца мог ассоциироваться с князем Юрием, наследником славных традиций Дмитрия Донского, так же как змей – с ордынцами.

Умный политик, князь времени Предвозрождения, Юрий Дмитриевич был покровителем замечательных начинаний в русском искусстве, отмеченных гением Андрея Рублева. По рождению он должен был уступить великое княжение своему старшему брату, Василию, не обладавшему какими-либо особенными достоинствами. В решающую борьбу за власть князь Юрий вступил уже на закате своих дней. Смерть неожиданно оборвала его жизненный путь как раз тогда, когда он добился великого княжения и сложились условия, которые могли предотвратить дальнейшую братоубийственную войну. Завершение объединительного процесса русских земель могло быть куплено ценой меньших потерь, чем те, которыми заплатил народ после его кончины. Но история отнюдь не всегда выбирает прямые пути к прогрессу».
[Зимин А.А. Витязь на распутье.]

Небезынтересна оценка главных действующих лиц гражданской войны и известным историкам Николаем Борисовым:
«Как и положено харизматическому лидеру, Юрий ощущал себя избранником небес. Его отношения с Богом выходили за рамки обычного ритуального благочестия. С ранней юности пленившись тихими речами радонежских старцев, князь всю жизнь жертвовал на храмы, чтил святыни, и главное – старался елико возможно избегать греха. Как и его великий отец, Юрий знал, что копье святого Георгия может удержать не всякая рука…

Эпическая фигура Юрия Звенигородского исполнена шекспировского трагизма. Могучий разрушитель «рабского прошлого», он был обречен на гибель под колесами не менее рабского будущего. Времена благородных витязей, побеждающих дракона, но не способных победить собственную гордость, заканчивались. Приближались времена мирных холопов «государя всея Руси». И своевольный Юрий (а также и все ему подобные) неизбежно должен был быть признан «язвой общества».

Противник Юрия Звенигородского, Василий II был его полной противоположностью. Он был поздний ребенок. В год его появления на свет отцу исполнилось 44 года, а матери – немногим менее. Как все последыши, он, вероятно, был тщедушен и слабоват здоровьем. Единственный наследник, он вырос в своих московских теремах под усиленным надзором бабок и мамок, без шишек и синяков, но зато и без азартного духа потешных дворовых сражений. Сознание своей исключительности в сочетании с острым чувством физической неполноценности рано испортило его характер. В его поведении высокомерие смешивалось со склонностью к самоуничижению. Он трусил – и впадал в ярость от собственной трусости. Поэтому его героизм всегда носил несколько истерический характер.

Мать Василия, княгиня Софья, обучила его всем тонкостям придворных интриг, раскрыла перед ним все тайны восточноевропейских дворов. Ее холодная злоба порой пугала Василия не меньше, чем дикая сила звенигородского дядюшки Юрия. Ненависть к Юрию ему внушили с пеленок. В итоге он стал панически бояться его, хотя и старался скрыть страх под маской высокомерия».
[Борисов Н.С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2003.]

Но мы забыли бедного изгнанника Василия II. Тверской князь Борис Александрович продолжал держать твердый нейтралитет. Он не подписал договора с Юрием Дмитриевичем, но, с другой стороны, посоветовал Василию II ехать куда подальше. Василию бежать было некуда, в Литве его явно не ждали, и он отправился вниз по Волге-матушке через Кострому в Нижний Новгород. Оттуда оставался один путь – в Орду.

В Москве узнали о планах беглого великого князя, и к Нижнему отправился конный отряд во главе с Шемякой и Красным. Весть о смерти великого князя Юрия Дмитриевича застала Василия II и его спутников чуть ли не на пристани, готовившихся отплыть в Орду, а дружину галицких князей, ловивших Василия, – во Владимире.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Связь смуты русской и литовской

Новое сообщение Буль Баш » 06 май 2023, 19:02

Со смертью Юрия Дмитриевича закончился первый период Великой смуты. Надо ли говорить, что если бы Юрий Дмитриевич стал великим князем московским в 1425 г., то с зависимостью от Орды было бы покончено в год или два. И это не авторское предположение. Об этом писали многие историки. Однако никто не обратил внимания на то, что дальнейшая политика Софьи Витовтовны и московских бояр оказала огромное влияние на судьбу Великого княжества Литовского.

Мы уже знаем, что Софья в 1427 г. фактически отдала всю Русь под власть своего отца, но смерть Витовта кардинально изменила ситуацию. После смерти Витовта встал вопрос о его преемнике на великокняжеском престоле Русско-литовского государства и о дальнейшей судьбе унии с Польшей. Формально прежний великий князь, а теперь польский король Владислав II (Ягайло) мог претендовать на литовский престол. Но он не пошел на это в силу своего преклонного возраста, нерешительного характера, а также противодействия русских и литовских князей, дороживших самостоятельностью своего государства.

Кроме польского короля оставались в живых еще два внука Гедемина – Свидригайло Ольгердович и Сигизмунд Кейстутович. Кроме того, имелась еще большая компания правнуков Гедемина – внуков Ольгерда: удельные князья Корибутовичи, Лугвеневичи, Владимировичи и др. Но о последних и говорить не стоило, поскольку они по степени родства и по политическому значению не могли сравниться со Свидригайло и Сигизмундом. Кроме того, они все были православными.

Формально и Свидригайло, и Сигизмунд были на 1430 г. католиками, но Свидригайло был женат на православной княжне и фактически был скорее православным, нежели католиком. Сигизмунд же гораздо больше был склонен к католицизму. Кстати, это и следует из имен, под которыми они вошли в историю. Свидригайло – это языческое литовское имя, позже он принял православие и стал Львом, затем перешел в католичество и стал Болеславом. Но польские историки, дабы подчеркнуть его нелояльность к католицизму, везде именовали его языческим литовским именем. А вот с Сигизмундом все было сделано наоборот. Его литовское языческое имя Шигитас было польскими историками навеки забыто, и он вошел в историю как Сигизмунд.

Ягайло отдал предпочтение своему родному брату Свидригайло и торжественно венчал его великокняжеской короной в кафедральном виленском соборе в присутствии съехавшихся со всей страны литовских и русских князей и бояр.

Для начала новый князь занял литовские крепости, кроме Вильно, и привел к присяге их гарнизоны на свое имя, не упоминая Ягайло, тем обнаружив свое намерение отложиться от Польши.

Отношения с Ягайло у Свидригайло еще более испортились после того, как поляки, узнав о смерти Витовта, захватили Подолию. В 1431 г. Ягайло приехал в Литву на охоту, что являлось лишь поводом, главной же его целью было примирение с братом.

Великий князь литовский Свидригайло поначалу обращался с братом-королем с большим почетом. Когда Свидригайло узнал о вероломном захвате поляками Подолии, он немедленно вызвал короля, охотившегося в пущах под Вильно. Как гласит «Хроника Быховца», Свидригайло с гневом сказал Ягайло: «“Милый брат, для чего ты держишь Подольскую землю, отчину той земли Литовской; верни ее мне, а если не хочешь вернуть ее мне, я тебя из Литвы не выпущу”. После этого князь Свидригайло схватил короля Ягайло и посадил под стражу».

Ягайло был вынужден заключить с братом договор, который возвращал ему Подольские земли. Однако хитрые ляхи надули Свидригайло. В результате и в Литве началась большая смута. Поляки решили сделать великим князем литовским Сигизмунда. Надо отметить, что война в Великом княжестве Литовском шла не столько за то, кто будет великим литовским князем, сколько за то, каким государством станет Великое княжество Литовское. То есть пойдет ли Западная и Восточная Русь по пути создания независимого православного государства под названием Великое княжество Литовское или попадет под власть польских панов и ксендзов, стремившихся лишить людей их веры, языка, культуры и сделать из них «второсортных» поляков.

Казалось бы, в интересах великих московских князей, да и всех князей Северо-Восточной Руси было всеми силами поддержать Свидригайло. Но, увы, этого не произошло. Софья и московские бояре стали на сторону Сигизмунда. В свою очередь, Юрий Дмитриевич и его сыновья поддержали Свидригайло. Они послали ему на помощь какие-то силы, но, понятно, главная рать им требовалась в Москве.

До нас дошло письмо великого князя литовского Свидригайло, отправленное 7 апреля 1434 г. из Вязьмы гроссмейстеру ордена:
«…князь Юрий, великий князь Московский, и великий князь Василий, сын его брата, дрались с многочисленными силами и с ужасным упорством и ожесточением. Всевышний помог князю Юрию низложить врага своего, князя Василия, и разбить его воинство; завладеть городами, селами и всею его землею; взять в плен не токмо старую великую княгиню и супругу Василия, но и всех поднявших против него оружие и, наконец, изгнать самого Василия из его владений; князь же Юрий с давнего времени искренний и верный наш друг, обещал подать нам помощь и прислать к нам своего сына».
Как мы уже знаем, рязанский князь Иван Федорович пошел явно не в деда, по дурости начал поддерживать Василия II и тоже ввязался в литовские дела.

Лишь тверской князь Борис Александрович решительно поддержал Свидригайло. Их союз был скреплен династическим браком – в 1431/1432 г. Свидригайло женился на тверской княжне Анне, дочери покойного Ивана Ивановича, дяди Бориса Александровича.

Осенью 1432 г. Свидригайло собрал сорокатысячное войско [это число приведено в хронике Быховца, что, видимо, преувеличение] и двинулся на Сигизмунда. К Свидригайло присоединилась дружина под командованием князя Ярослава Александровича, брата великого князя тверского. Русское (литовское и тверское) войско подошло на 10 верст до Вильно и стало в Ошмянах. 8 декабря 1433 г. состоялась битва между Свидригайло и Сигизмундом. Несмотря на большой численный перевес, русские были разбиты. Тверской боярин Семен Зобин погиб, но князьям Ярославу и Свидригайло удалось бежать.

Тем не менее Свидригайло и не думал сдаваться. Зимой 1432/1433 г. он страшно опустошил окрестности Вильно. Летом 1433 г. Свидригайло стал снова собирать войска. На этот раз он получил помощь от Немецкого ордена, и тверской князь Борис Александрович послал ему свое войско. Гражданская война в Литве продолжалась.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь

Новое сообщение Буль Баш » 13 май 2023, 19:30

Еще до второго вступления на великокняжеский престол (где-то между июлем 1432 г. и 25 апреля 1433 г.) Юрий Дмитриевич составил духовную грамоту. В ней он завещал Василию Косому Звенигород, Дмитрию Шемяке – Рузу, Дмитрию Меньшому – Галич и Вышгород. Совместно они должны были владеть жребием князя Юрия в Москве, Вяткой и Дмитровом. В семитысячный «выход» со Звенигорода шло 511 рублей, с Галича – 525 рублей. Перед смертью Юрий Дмитриевич так и не успел решить, кто будет новым великим князем московским.

Как мы уже знаем, в момент смерти Юрия Дмитриевича в Москве был его старший сын Василий Косой, а Шемяка и Красный гонялись за Василием II. Не мудрствуя лукаво, Косой объявил себя великим князем московским. Однако этому решительно воспротивились… его братья. Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный объявили Василию Косому: «Ащще не восхоте Бог, да княжит отец наш, а тебя и сами не хотим».

Мотивы действия братьев мне абсолютно не ясны. Ряд серьезных историков, в том числе А.А. Зимин, считают, что они поступили в соответствии с нормами древнерусского права, соблюдением «княжеской чести» и т. д. А.А. Зимин писал:
«Василий Косой преступил закон „гнезда Калиты“. Уже одно это могло вызвать негодование у его братьев. Но он выступил также и против того самого родового принципа наследования престола, за который боролись князь Юрий и его сыновья. Факт захвата престола Василием Косым превращал борьбу за „идею“, „принцип“, „наследие Дмитрия Донского“ в обыкновенный разбой. Права на великокняжеский престол, согласно толкованию духовной грамоты Дмитрия Донского галицкими князьями, отныне принадлежали Василию II».
На мой взгляд, несколько ближе к истине точка зрения Н.С. Борисова:
«Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный менее всего хотели оказаться в подчинении у своего жестокого и властного брата. К делу примешивалась и острая жажда мести. Сложившаяся в момент кончины Юрия ситуация позволяла им наконец-то посчитаться с Василием Косым за давние обиды. Своего родного брата они ненавидели и боялись куда сильнее, чем двоюродного брата, Василия Васильевича. Этого последнего Юрьевичи попросту презирали. Им казалось, что при необходимости они смогут расправиться с ним так же легко, как это делал их отец».
[Борисов Н.С. Иван III.]

Хотя и это мнение достаточно схематично. Так или иначе, мы никогда не узнаем причин столь недальновидных поступков двух Дмитриев.

Узнав об оппозиции братьев к Василию Косому, Василий II пришел в неописуемый восторг. Естественно, что вопрос о поездке в Орду отпал. Вместо этого Василий II с несколькими спутниками едет во Владимир, где его ждут Шемяка и Красный со своими дружинами. Примирившиеся враги идут на Москву.

Василию Косому удалось просидеть на великокняжеском троне всего лишь месяц. Он не стал дожидаться войска братьев и бежал. «Побрав злато и сребро, казну отца своего, и градьскыи запас весь», взяв в качестве заложницы Марию Голтяеву (мать жены Василия II), Василий Косой направился к Ржеве – в один из городов князя Юрия.

Таким образом, братья Дмитрии Юрьевичи буквально «за ручку» привели двадцатилетнего Василия II в Москву и посадили его на престол. Факт, который тщательно обходили московские дьяки и царские историки.

Естественно, что Василий щедро вознаградил своих спасителей. Дмитрий Шемяка получил в дополнение к Рузе Углич и Ржеву, а Дмитрий Красный – к Галичу Бежецкий Верх. В докончании с двумя Юрьевичами (около 5 июня 1434 г. – 6 января 1435 г.) Василий II санкционировал их право на владение землями, завещанными им их отцом князем Юрием Дмитриевичем, а также подтвердил собственное им пожалование. Оно состояло из удела недавно умершего князя Константина Дмитриевича (Ржева и Углич) и Бежецкого Верха. «Бежичами» жаловался Дмитрий Меньшой «по старине», то есть на условиях «сместного» (совместного) владения с Великим Новгородом. Положение Вятки определялось распоряжением Юрия Дмитриевича («по отца вашего последнему докончанью»), то есть Вятка должна была находиться в совместном владении Юрьевичей. В качестве компенсации за сожжение Галича зимой 1434 г. Василий II освободил этот город от уплаты «ордынского выхода» на три года («а галицькие ми выти не взяти в выход три годы»).

Между тем Василий Косой через Тверь бежал в Господин Великий Новгород, где он пробыл до октября 1434 г. Собрав войско, Косой двинулся в Бежецкий Верх, затем в вологодские земли, а оттуда – на Кострому. Пробыв несколько недель в Костроме, Косой двинулся на Москву.

6 января 1435 г., в самый праздник Богоявления, московское войско во главе с самим великим князем Василием II разгромило полки Василия Косого в кровопролитной битве на реке Которосль, между Ярославлем и Ростовом. (Современный поселок Козьмодемьянск в 15 км южнее Ярославля.)

Юрий Косой с уцелевшими ратниками бежал в Кашин, то есть на территорию Тверского княжества. Согласно Тверской летописи:
«Ко князю же Василию Юрьевичу в Кашинъ присла князь великий Борисъ Александровичъ Тферской кони и порты и доспехъ, и собрася к нему дружины его 300 человек».
[Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994]

Таким образом, тверской князь впервые с 1425 г. нарушил свой нейтралитет по отношению к сваре между потомками Дмитрия Донского.

Василий II и его бояре не решились вторгнуться в пределы Тверского княжества. Вместо этого московская рать сосредоточилась в Вологде. Расчет был прост: рано или поздно Василий Юрьевич вынужден будет покинуть тверские земли и направиться в свой галицкий удел.

Так и оказалось. Войско Косого выступило из Кашина и скрылось в заснеженных лесах. Московские разведчики потеряли его. Косой по зимней дороге проделал путь более чем в 300 верст и внезапно напал на Вологду. Московское войско не успело оказать серьезное сопротивление нападавшим. Нападавшие повязали московских бояр Ф.М. Челядина, В.М. Шею (из рода Морозовых), А.Ф. Голтяева и других.

Ограбив Вологду, войско Косого двинулось в Заозерье «и, пришед, ста у Дмитрея Святаго на устьи». Речь идет о реке Устье. Князь Дмитрий Заозерский (союзный с Дмитрием Шемякой, а значит, в то время и с Василием II) не хотел пропустить Василия Косого в Новгород, но тот, «бив его», взял в плен его мать и сестру, а также «имение его все взяв». «…Много же людеи заозерян на том бою избьено бысть», – отмечал летописец.

Затем Косой подошел к городу Устюг. Московский воевода служилый князь Глеб Иванович Оболенский приказал открыть ворота. Косой был рад новым союзникам. Упоенный победами в Вологде и в Заозерье, князь потерял бдительность. Между тем «начальные люди» Устюга решили убить Василия Косого на Пасху. По обычаю князь Василий шел во главе процессии – крестного хода вокруг храма, которым начиналась пасхальная заутреня. Это был самый благоприятный момент для внезапного нападения: князя окружали заговорщики, а его дружинники шли где-то позади. Но в последний момент кто-то из горожан предупредил Косого, и тот с дружинниками стал пробиваться через напавших на него устюжских ратников и вооруженных горожан. Зима в том году была холодная, и на Сухоне к 17 апреля ледоход еще не начался. Поэтому князю Василию и нескольким десяткам его дружинников удалось перебраться на другую сторону реки. Остальные дружинники были перебиты, а все пленные, взятые в Вологде и в Заозерье, освобождены.

Тем не менее через пару недель Косой снова собрал войско и занял Кострому. На помощь к нему из Вятки подошли несколько сотен местных ушкуйников.

В конце мая 1435 г. московское войско подошло к Костроме и остановилось у Ипатьевского монастыря. Противников разделяла лишь река Кострома. Василий II помнил Вологду и не спешил начинать генеральное сражение, а вместо этого вступил в переговоры с кузеном. У Косого положение было более чем сложное, и он охотно согласился на «мирное докончание».

За отказ от претензий на великокняжеский престол Василий II пожаловал Василию Косому Дмитров, как это было в свое время с его отцом. Договор закрепляло соглашение великого князя с союзными ему Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным. Обе стороны обязались освободить пленных.

Докончание оказалось недолговременным. В Дмитрове Василий Юрьевич пробыл всего с месяц, а затем снова отправился в Кострому, послав великому князю «разметные грамоты». В чем была причина очередного конфликта между князьями, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. В Костроме Василий Юрьевич прожил до «зимнего пути». Когда установились холода, он вместе с вятчанами двинулся к Галичу. Удар и на этот раз был направлен по слабому звену великокняжеской коалиции: в Галиче находился союзный Василию II брат Василия Косого Дмитрий Меньшой.

Дмитрий Меньшой не отличался полководческим дарованием, а галичанам вовсе не хотелось воевать с Василием Дмитриевичем. В результате город был занят Косым без боя.

В первых числах ноября 1435 г. уже по снегу Василий Косой двинулся из Галича к Устюгу. В сложившейся ситуации взятие Устюга не имело серьезного стратегического значения, но Косой руководствовался исключительно жаждой мщения за подлое нападение и погибель друзей. В заговенье на Филиппов пост (15 ноября – 25 декабря) он вышел на реку Кичменгу и двинулся по реке Югу. Устюг был осажден 1 января 1436 г. Осада затянулась на девять недель.

По некоторым данным, устюжане заключили с Василием Косым условия почетной капитуляции, но князь нарушил их. Во всяком случае, город был взят и разграблен. Местный воевода Глеб Оболенский погиб при штурме, а представитель ростовского владыки Иев Булатов, один из организаторов пасхальной резни, был публично повешен. Казнили и других участников нападения на дружину Косого.

Взятие Устюга серьезно напугало Василия II, и он начал собирать большое войско. Не доверяя своим воеводам, он назначил командовать войском литовского князя Ивана Дмитриевича Бабу Друцкого, который зимой 1435/1436 г. находился в Пскове.

Между тем Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный не участвовали в войне своего родного брата с двоюродным.

Зимой 1436 г. в Москву приехал Дмитрий Шемяка. Он пригласил Василия II к себе в Углич на свадьбу. Невестой Шемяки была дочь князя Дмитрия Васильевича Заозерского Софья. Как писал А.А. Зимин:
«Вряд ли этот шаг означал попытку заманить великого князя в ловушку или устроить на свадьбе какой-либо скандал по образцу происшедшего в феврале 1433 г. Дмитрий Шемяка в это время воздерживался от поддержки своего старшего брата и, вероятно, пытался нормализовать свои отношения с Василием II. Однако Василий Васильевич иначе оценил его намерения и решил по-своему использовать предоставленную ему возможность. Он попросту „поимал“ князя Дмитрия и отправил его с приставом Иваном Старковым на Коломну».
Везли Шемяку в оковах и лишь через несколько дней пребывания в Коломне его расковали.

Результатом этой подлой, а главное, глупой акции стал переход дружины Шемяки на сторону Косого.

Решительная битва между двумя Василиями состоялась 14 мая 1436 г. в Ростовской земле на реке Черехе (между Волгой и селом Большим), у церкви Покрова в Скорятине (по другим сведениям – «в Ростовском Нализе»). Сначала враждующие стороны взяли перемирие до утра. Полки, распущенные Василием II, разъехались «вси кормов деля». Этим попытался воспользоваться Василий Косой. Нарушив достигнутое временное соглашение, он совершил дерзкий набег на лагерь великого князя. Однако «сторожа» предупредили Ивана Бабу Друцкого. Он сумел отбить атаку противника, а затем собрать все силы и нанести поражение войскам Косого. Сам Косой был лично схвачен Иваном Друцким.

Василия Косого доставили в Москву, где он и был ослеплен по приказу Василия II. Затем его в железах отвезли в заточенье в Вологду. Жестоко были наказаны и атаманы вятских ушкуйников. Один из них, Дятел, был повешен в Москве, а другого, Семена Жадовского, «в Переславли чернь мужики ослопы убили», то есть забили насмерть.

Замечу, что одной из причин поражения Косого было то, что он отпустил 400 ушкуйников вверх по Волге на Ярославль. Узнав о начале сражения, вятчане повернули обратно, но опоздали и не сумели помочь своему князю и оставшейся с ним части ушкуйников.

Далее ушкуйники вновь отправились в Ярославль и там каким-то способом (все источники молчат об этом) сумели разгромить семитысячное московское войско, а его воеводу князя Александра Федоровича Брюхатого взять в плен. Позже Брюхатый был доставлен в Вятку.

[Формально Александр Брюхатый, единственный сын великого князя ярославского Федора Васильевича, был последним удельным ярославским князем, но фактически он был подручником Василия II. Юридически он уступил свои права на княжество Ивану III лишь в 1463 г.]

Расправившись с Косым, Василий II присоединил к своим владениям и его уделы: города Звенигород и Дмитров.

13 июня 1436 г. Василий II и Дмитрий Шемяка составили новое докончание. В обмен на свое освобождение Дмитрий Юрьевич признал себя «молодшим братом» Василия Васильевича. Он подтвердил переход удела Василия Косого (Дмитров и Звенигород) Василию II. Удел Константина Дмитриевича (Ржева и Углич) остался по-прежнему за Дмитрием Шемякой и его братом Дмитрием Красным. Очевидно, были составлены договора Василия II и с другими его союзниками – князьями Иваном и Михаилом Андреевичами. В «прибавку» к своей отчине князь Иван Можайский получил Козельск и Лисин. Андреевичи, как и Дмитрий Юрьевич, признали Василия Васильевича «братом старейшим». Так Василий II юридически закрепил плоды своей победы над Василием Косым.

В войне между потомками Донского наступило почти пятилетнее перемирие. За эти годы в церковной истории произошло много важных событий, как, например, знаменитый Флорентийский собор, который должен был объединить православную и католическую церкви. Но это выходит за рамки темы.

Куда важнее для хода гражданской войны на Руси были дела ордынские. В 1437 г. в Золотой Орде началась война между ханом Улу-Мухаммедом (Улук-Мухуммедом) и Кичи-Мухаммедом, сыном Тимур-хана.

В начале 30-х годов XV в. орда Кичи-Мухаммеда кочевала в Средней Азии, а в начале 1437 г. он двинулся на северо-запад. Вскоре Кичи-Мухаммед захватил район низовий Волги, Дона и Днепра, некоторое время он контролировал и Крым.

Ряд эмиров Улу-Мухаммеда перебежали со своими дружинами к Кичи-Мухаммеду. Спасаясь от соперника, Улу-Мухаммед двинулся с ордой на север и занял район города Белева. Белев находился в верховьях Оки и в начале XIII в. входил в состав Черниговского княжества. После же развала Черниговского княжества в конце XIV в. Белевское княжество стало независимым. Первым князем белевским был Василий Романович. Его сын Михаил бежал в 1407 г. в Москву после захвата княжества войсками Витовта.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь (2)

Новое сообщение Буль Баш » 20 май 2023, 20:43

Создание нового татарского государственного образования в непосредственной близости от Москвы вызвало ярость у великого князя Василия II и его бояр. Кроме того, московское правительство и само имело виды на Белевское княжество. Недаром сыновья изгнанного белевского князя Михаила Васильевича Федор и Василий паслись на московских хлебах.

[Они вернутся в Белев лишь в конце 50-х годов XV в., но в 1459 г. признают себя вассалами великого князя литовского Казимира.]

В итоге на Белев было отправлено большое войско, в состав которого входили и дружины «молодших князей». Во главе войск были поставлены князья Дмитрий Юрьевич Шемяка и Дмитрий Юрьевич Красный. С ними великий князь послал и «прочих князеи множество, с ними же многочислении полки».

Как утверждает великокняжеская летопись, братья Юрьевичи не преминули по дороге заняться грабежом – «все пограбиша у своего же православного христьянства, и мучаху людеи из добытка, и животину бьюще, назад себе отсылаху, а ни с чим же не разоидяхуся, все грабяху и неподобная и скверная сеяху».

[Цит. по: Зимин А.А. Витязь на распутье]

Немногочисленные татарские полки под Белевом были разбиты и отброшены в город. Но закрепить этот успех русским войскам не удалось. Ворвавшиеся в Белев воеводы Петр Кузьминский и Семен Волынец погибли. Наутро татары,
«убоявся князеи Руськых, и нача ся давати им в всю волю их, и в закладе дети своя давати, и что где взяли, и не в великого князя отчине, полону, то все отдавали, и по тот день не чинити им пакости».
Переговоры вели «зять зарев» Елбердей и князья Усеин Сараев и Сеунь-Хозя, а с русской стороны – В.И. Собакин и А.Ф. Голтяев.

Таким образом, Улу-Мухаммед готов был стать вассалом Василия II. Видимо, это было неплохое предложение для великого князя московского. Орда Улу-Мухаммеда могла стать хорошим подспорьем в борьбе с литвой, с галицкими князьями и с другими недругами Василия II.

Однако русские отвергли все предложения татар. Резонно предположить, что князья Юрьевичи не были заинтересованы в появлении сильного вассала у их потенциального противника. «Видевъше своих многое множество, а сих худое недостаточьство», они решили окончательно добить врага.

5 декабря 1437 г. началось новое сражение, которое закончилось совсем не так, как виделось воеводам. Летописец с горечью писал:
«…малое и худое оно безбожных воиньство одолеша тмочисленым полком нашим, неправедне ходящим, преже своих губящем».
Старожилы рассказывали, что в разгроме русских войск был повинен мценский воевода Григорий Протасьев, состоявший на службе у великого князя литовского. Глубоко вдвинутый в Степь верховский город Мценск (на реке Зуше) часто подвергался нападениям ордынцев. Поэтому дурной мир с ними горожане предпочитали хорошей войне. Эти настроения сказались и на событиях под Мценском в 1437 г. Протасьев якобы «сотвори крамолу, хотяше бо лестию промеж их мир сотворити». Протасьев якобы заявил московским воеводам:
«Великий князь мой [то есть литовский] прислал ко мне приказ, чтоб я не бился с ханом, а заключил с ним мир и распустил полки».
Русские воеводы склонились было к его доводам, а Протасьев тем временем перешел на сторону противника и послал своего человека к Улу-Мухаммеду, подбивая его выступить против русских. Воспользовавшись мглой, ранним утром татары незаметно вышли из острога и ударили по русским полкам. Позже, в 1439 г., по приказу Василия II воевода Григорий Протасьев был ослеплен.

Результатом похода московского войска стало то, что Улу-Мухаммед осознал неудобства создания своего государства в верховьях Оки, где сходились интересы Москвы и Вильно. Кроме того, там не было исключено и нападение Кичи-Мухаммеда. В итоге Улу-Мухаммед двинулся на Нижний Новгород, а оттуда – на Булгары.

И русские, и ордынские источники сообщают о захвате Улу-Мухаммедом Нижнего Новгорода. Разница лишь в том, что русские летописи сообщают только об отдельных фактах пребывания Улу-Мухаммеда в Нижнем Новгороде, как, например, в 1445 г., а современные татарские авторы (Мифтахов, Муслимов и др.), основываясь на булгарских и ордынских летописях, считают, что татары Улу-Мухаммеда занимали Нижний Новгород с 1438 г. по 1445 г.

Занятие татарами Нижнего Новгорода прошло относительно мирно. Еще 15 августа 1389 г. татарский посол Шахмат сверг последнего нижегородского князя Бориса Константиновича и передал город Василию I. Московский князь не стал сажать служилых князей в Нижнем Новгороде, а держал там беспородных воевод. Население города не любило и не уважало их. Понятно, что особого желания умирать за Василия II у нижегородцев не было, и они открыли ворота Улу-Мухаммеду.

Татары согнали с вотчины шуйского князя Василия Юрьевича, правнука великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича (годы правления 1359–1363). Он был вынужден бежать в Господин Великий Новгород. Новгородцы сделали его вторым служилым князем (первый был литовский князь Иван Владимирович). В 1445 г. в ходе войны Новгорода с орденом Василий Юрьевич был воеводой в крепости Ям. Запомним этого князя, к нему мы еще вернемся.

А мы возвратимся к Улу-Мухаммеду, который после занятия Нижегородского княжества отправился в Булгарию. Город Булгар был к тому времени разрушен, и Улу-Мухаммед идет к Казани. Здесь имеется в виду старая Казань, построенная еще во времена Батыя и к этому времени влачившая жалкое существование.

Улу-Мухаммед строит рядом новую Казань, там, где она сейчас и находится. [Ряд авторов опровергают это утверждение и считают, что новая Казань была построена в 90-х годах XIV в.] Как писал М.Г. Худяков:
«Город [новая Казань]… расположен в 100 верстах от Булгара, вверх по течению Волги, в том самом месте, где река круто поворачивает на юг; угол, образуемый течением Волги – гора Услон, – находится как раз напротив Казани. Город расположен при впадении в Волгу р. Казанки, последнего из волжских притоков, имеющих меридиональное направление. Местоположение Казани менее выгодно, чем Булгара, стоящего близ самого слияния Волги и Камы, но природою Казань еще сильнее укреплена. Подобно Булгару, она расположена на левом, луговом берегу Волги, в значительном расстоянии от реки. Такое положение города составляло условие, чрезвычайно выгодное для его обороны, в особенности со стороны русских: неприятелю приходилось переплавляться через Волгу и по болотистой низменности подступать к крепости, расположенной на высоком мысу. Наиболее укрепленная природою часть города обращена как раз в сторону русских, а тыловая, наиболее слабая, – в противоположную сторону, тогда как если бы Казань была расположена на правом, горном берегу реки Волги, ее тыл был бы обращен в сторону русских.

Утвердившись в Среднем Поволжье, хан Мухаммед решил восстановить господство свое над Россией и заставить московского великого князя платить дань по-прежнему ему, а не сарайскому хану Кичи-Мухаммеду».
[Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. М.: Инсан, 1991.]

В начале лета 1439 г. Улу-Мухаммед двинулся на Москву. По традиции потомков Калиты Василий II «отправился собирать полки за Волгу», видимо, в район Костромы. Защищать Москву великий князь оставил князя Юрия Патрикеевича. А 3 июля Улу-Мухаммед осадил Москву. Опять же по традиции отдельные татарские отряды пустошили московские княжества и доходили до границ Тверского княжества.

Улу-Мухаммед постоял под Москвой десять дней, но города взять не смог и двинулся назад. По пути он взял и сжег Коломну.

Любопытно, что булгарская летопись утверждает, что в поход на Москву Улу-Мухаммед отправился из Нижнего Новгорода, туда же он и вернулся обратно. [Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.)]

В конце 1444 г. хан Улу-Мухаммед взял Муром. Причина этого похода была весьма прозаическая. Зима выдалась холодной, и татары уже совершенно объели окрестности Нижнего Новгорода. Узнав об этом, Василий II собрал большое войско и двинулся к Мурому. С ним шли князья Дмитрий Шемяка, Иван и Михаил Андреевичи и Василий Ярославич. Великий князь шел в поход «со всеми князи своими, и боляры, и воеводами, и со всеми людьми».

«Переднии полци» (воеводы), отправленные Василием II, побили татар и под Муромом, и «в Гороховце, и во всех инех местех». Основные же силы Улу-Мухаммеда отошли в Нижний Новгород. На этом кампания окончилась. Успокоенный легкой победой на востоке, Василий II поспешил вернуться через Суздаль и Владимир в Москву, куда он торжественно вступил 26 марта 1445 г.

Возможно, имело место и какое-то соглашение между Василием II и Улу-Мухаммедом. Я лично не люблю предположений, но в смуте XV века на Руси так много темных мест, благо наши дьяки и историки вдоволь постарались искромсать отечественную историю, что без предположений просто не обойтись. Во всяком случае, можно только московско-татарским договором объяснить поход московских воевод и двух татарских царевичей на земли Великого княжества Литовского, начатый еще в феврале – марте 1445 г. Союзники разорили Вязьму и Брянск и дошли почти до Смоленска. С богатой добычей и большим полоном они вернулись восвояси.

Великий князь литовский Казимир среагировал немедленно. Во главе литовского войска были поставлены ковенский староста Волимунт Судивой, виленский воевода маршалок Радзивилл Осикович, смоленский наместник Николай Немиров, полоцкий наместник Андрей Сакович и другие. Литовцы разорили Козельск, Верею, Калугу и Можайск. По новгородским сведениям, литовская рать «5 городов взя, и плени земли много и повева, и христьянсьству погибель велика бысть». Московские летописцы дают более точные сведения: против семи тысяч литовцев русские смогли выставить едва только сто можаичей, сто верейцев и 60 серпуховичей и боровичан. Воеводой у ратников князя Василия Ярославича был Жичев. Сопротивлялись они упорно. Так, под Козельском литовцы стояли целую неделю, но на реке Суходрев, притоке Угры, им удалось нанести поражение малочисленным войскам русских, хотя литовцы и потеряли убитыми 200 человек.

Среди погибших русских воевод был суздальский князь Андрей Васильевич Лугвица, служивший можайскому князю Ивану Андреевичу. Возглавлявший войска князя Михаила Андреевича Иван Федорович Судок Монастырев попал в плен. Затем он вернулся на Русь, служил Ивану Андреевичу и позднее вместе с ним бежал в Литву.

Трудно понять, зачем Василию II понадобилось нападать на Литву при полной неподготовленности западных рубежей Московского княжества к войне.

Стоит упомянуть и о походе в 1444 г. царевича Мустафы на Рязанские земли. Замечу, что сей царевич подчинялся не Улу-Мухаммеду, а сарайскому хану Кичи-Мухаммеду. Согласно летописи, он
«повоевал волости и села рязанские и остановился в степи для продажи пленников, которых выкупали рязанцы. Когда пленные были все выкуплены, Мустафа пришел опять в Рязань, на этот раз уже с миром; хотелось ему зимовать в городе, потому что в степи не было никакой возможности оставаться: осенью вся степь погорела пожаром, а зима была лютая, с большими снегами и сильными вьюгами; от бескормицы лошади у татар перемерли. Когда в Москве узнали об этом, то великий князь отправил на Мустафу двоих воевод своих – князя Василия Оболенского и Андрея Голтяева с двором своим да мордву на лыжах. Московские воеводы нашли Мустафу под Переяславлем на речке Листани, потому что рязанцы выслали его из своего города. Несчастные татары, полузамерзшие, бесконные, не могшие владеть луками по причине сильного вихря, должны были выдержать нападение с трех сторон: от воевод московских, от мордвы и от казаков рязанских, которые упоминаются тут в первый раз. Несмотря на беспомощное состояние свое, татары резались крепко, по выражению летописца, живыми в руке не давались и были сломлены только превосходным числом неприятелей, причем сам Мустафа был убит».
[Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Издательство социально-экономической литературы. 1959–1961. Кн. II.]

Несколько слов стоит сказать и о взаимоотношениях Василия II с сыновьями Юрия Дмитриевича. В 1440 г. при весьма странных обстоятельствах в Галиче умер Дмитрий Красный. Процитирую летопись в переложении Карамзина:
«Меньший брат, Дмитрий, скоро умер в Галиче, достопамятный единственно наружной красотою и странными обстоятельствами своей кончины. Он лишился слуха, вкуса и сна; хотел причаститься Святых Таин и долго не мог, ибо кровь непрестанно лила у него из носу. Ему заткнули ноздри, чтобы дать причастие. Дмитрий успокоился, требовал пищи, вина; заснул – и казался мертвым. Бояре оплакали князя, закрыли одеялом, выпили по нескольку стаканов крепкого меду и сами легли спать на лавках в той же горнице. Вдруг мнимый мертвец скинул с себя одеяло и, не открывая глаз, начал петь стихиры. Все оцепенели от ужаса. Разнесся слух о сем чуде: дворец наполнился любопытными. Целые три дня князь пел и говорил о душеспасительных предметах, узнавал людей, но не слыхал ничего, наконец действительно умер с именем Святого: ибо – как сказывают летописцы – тело его, через 23 дня открытое для погребения в московском соборе Архангела Михаила, казалось живым, без всяких знаков тления и синеты».
[Цит. по: Борисов Н.С. Иван III.]

Возможно, князь был отравлен, но почему-то наши археологи не спешат исследовать его останки, находящиеся в Архангельском соборе в Кремле рядом с могилой великого князя Юрия Дмитриевича.

Василий II сразу после смерти Дмитрия Красного захватил Бежецкий Верх – самый лакомый кусок из его удела.

Мало того, осенью 1441 г. Василий II попытался внезапно овладеть Угличем – столицей удела Дмитрия Шемяки. Однако московский дьяк Кулудар Ирежицкий отправил Дмитрию Юрьевичу грамоту с предупреждением. Тот немедля ускакал на запад с частью дружины. Василий II приказал несчастного дьяка забить до смерти кнутом «по станам водя». Но взять Углич московское войско так и не смогло.

После снятия осады с Углича туда вернулся Шемяка и начал собирать войско. К нему приехал удельный князь Иван Андреевич Можайский, в очередной раз обиженный московской кликой (Василием II, Софьей Витовтовной и K°). Сия компания быстро осознала свою ошибку и послала грамоту Ивану Можайскому с предложением добавить в удел еще город Суздаль с окрестностями. От такого подношения Иван отказаться не мог и отправился в Москву. Но тут опять был допущен просчет – Суздаль находился в кормлении у литовского князя Александра Чарторижского (Чарторыского). Сей князь участвовал в убийстве великого князя литовского Сигизмунда и был вынужден бежать в Москву. Потеряв Суздаль, наш Гедеминович с горя отправился к Шемяке и стал одним из лучших воевод.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь (3)

Новое сообщение Буль Баш » 27 май 2023, 19:06

Шемяка и Чарторижский двинулись из Углича на Москву. По пути они заехали в Троицкий монастырь, игумен которого Зиновий решил взять на себя функции миротворца.

Посредничество игумена увенчалось успехом, и двоюродные братья заключили очередной мир. По его условиям Шемяка сохранял за собой Углич, Галич, Ржеву и Рузу. Земли, принадлежавшие сидевшему в заточении Василию Косому (Звенигород, Дмитров и Вятка), признавались владениями Василия II.

Василий II потребовал у Шемяки крупную сумму ордынской дани.
«А что, брате, еще в целовании [то есть в мире] будучи со мною, не додал ми еси въ выходы серебра и в ординские протори, и что есмь посылал киличеев [послов] своих ко царем к Кичи-Маметю и к Сиди-Ахметю, а то ти мне, брате, отдати по розочту, по сему нашему докончанью».
[Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. Москва, Ленинград, 1950.]

Любопытно, что трусливый Василий II одновременно платил дань сразу двум ханам – сарайскому Кичи-Мухаммеду и кочевавшему в причерноморских степях Сеим-Ахмету.

[Шемяка же предпочитал не платить ни одному хану. Любопытно, что по сему поводу Н.С. Борисов дюже возмущается: «Утаивание части ордынского „выхода“… все эти грешки Шемяки как-то не вяжутся с образом благородного рыцаря, борца за свободу, каким рисуют буйного Юрьевича некоторые историки» (Борисов Н.С. Иван III). «Некоторые историки» – это, явно, про А.А. Зимина. А мнение же Борисова таково: раз платят «прогрессивные» московские правители, надо и всей Руси платить и пресмыкаться перед татарами.]

Надо ли говорить, что это не понравилось Улу-Мухаммеду. Надо же – двум его конкурентам улусник Васька платит, а ему, самому ближнему хану – нет!

Весной 1445 г. Улу-Мухаммед отправил двух своих сыновей, Махмуда (в русских летописях Мамутякяк или Махмутек) и Якуба, в поход на Москву. В июле им навстречу отправился и Василий II с московской ратью. По пути к нему присоединились вассальные князья Иван и Михаил Андреевичи и князь Василий Ярославич. Дмитрий Шемяка на этот раз не пришел.

Московское войско подошло к Суздалю и разбило лагерь на реке Каменке. 6 июля в стане началось движение – ратники одели доспехи, подняли знамена и выступили в поле. Но татар не было видно, и Василий Васильевич вернулся в лагерь и сел с князьями и боярами ужинать. Пили и гуляли долго, спать легли под утро. Великий князь проснулся поздно, отслушал заутреню и собрался было опять лечь спать, но тут разведка донесла, что татары переправляются через реку Нерль. Великий князь тут же послал поднимать войска, сам надел доспехи, поднял знамена и выступил в поле.

В битве у Спасо-Евфимьевского монастыря русские поначалу стали одолевать, татары отступили. Но многие русские, по словам летописца, «начаша избитых татар грабить». Этим воспользовался бек Кураиш, который завернул своих бежавших киргизов и контратаковал русских. Московская рать была вдребезги разбита. Василий II, его двоюродные братья Михаил Андреевич Верейский и Иван Андреевич Можайский попали в плен и были отправлены в Казань.

Затем татары разграбили Суздаль и, перейдя через Клязьму, стали напротив Владимира, но штурмовать его не решились и отправились назад через Муром в Нижний Новгород.

Когда в Москве узнали о пленении Василия II, то «поднялся плач великий и рыдание многое». Но за этой бедой пришла и другая: ночью 14 июля «загорелась Москва и выгорела вся, не осталось ни одного дерева, а каменные церкви рассыпались и каменные стены попадали во многих местах». Людей погибло много, по одним данным – 700 человек, по другим – гораздо больше, потому что из города мало кто бежал: боялись татар. Добра всякого сгорело множество, так как в Москве собрались жители других городов и окрестных сел и готовились к осаде.

Паника в Москве была пресечена приходом Дмитрия Шемяки, который взял власть в свои руки. Между тем Улу-Мухаммед отправил в Москву своего посла мурзу Бигича с поручением возвести на великокняжеский престол Шемяку. Дмитрий очень обрадовался, так как давно мечтал об этом. Вместе с Бигичем он отправил к хану своего посла Федора Дубинского, чтобы выразить Улу-Мухаммеду благодарность за оказанную честь. Бигич и Дубинский до Мурома ехали на лошадях, а там пересели на судно. Так пожелал Бигич: он хотел полюбоваться речными просторами Оки.

Но пока Бигич пьянствовал в Москве и путешествовал по Оке, хан Улу-Мухаммед был убит в Казани своим братом Кара Якубом. Дальнейшую историю З.З. Мифтахов описывает так:
«После этого [убийства Улу-Мухаммеда] Кара Якуб освободил из тюрьмы Василия II, а также его двоюродного брата и бывших при них бояр. Первым делом великий князь отправил Андрея Плещеева в г. Переяславль, чтобы сообщить матери и жене о своем освобождении, а также о том, чтобы привезли выкуп в г. Курмыш. В деревне Иваново-Кислеево Плещеев встретил Плишко Образцова, который с лошадьми ожидал прибытия на судне Бигича и Дубинского. На берегу Оки, недалеко от переправы, между ними состоялся обмен информацией. Плещеев сообщил о том, что Василий II освобожден из плена, а Образцов – о том, что в Москве великим князем провозглашен Дмитрий Шемяка. Когда подплывшие на корабле мурза Бегич и посол Дубинский узнали о случившемся, то они вернулись в г. Муром, где Бигич был арестован сторонниками Василия II.

Тем временем Кара Якуб вместе с Василием и его приближенными прибыл в г. Курмыш, расположенный на берегу Оки. Здесь он стал ждать, когда привезут выкуп. В Казани Кара Якуб оставил своего племянника Якуба, перешедшего на его сторону, с 500 кыргызами, а также ногайского служилого князя Кильдибека с 2500 всадниками.

Якуб освободил из тюрьмы Гали-бия, который сразу стал претендовать на власть.

Когда Махмуд и Кураиш узнали о гибели Улу-Мохаммеда, то «были потрясены этим вероломством и изменой». В сопровождении тысячи кыргызов они прибыли в г. Курмыш. Здесь «между ними и злодеем произошел бой». Во время этого боя Кара Якуб «бросился на Махмудтека с ножом, но тот опередил дядю» и ударом кинжала убил его. Так закончил свой жизненный путь братоубийца Кара Якуб».
[Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.).]

Узнав об освобождении Василия II, Дмитрий Шемяка бежал из Москвы в Углич. А Василий тем временем добрался до Мурома, а оттуда направился во Владимир. «И бысть радость велика всем градом Русскым», – с умилением пишет московский летописец.

В Переяславле состоялась торжественная встреча великого князя. Туда загодя прибыли великие княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна с сыновьями Василия II Иваном и Юрием, а также весь великокняжеский двор. А на Дмитриев день, 26 октября, Василий прибыл в Москву.

Но к ужасу москвичей, великий князь приехал не один, его сопровождали 500 вооруженных татар, которые вели себя в Москве как в побежденном городе. В народе пошли толки, что де князь Василий за свое освобождение пообещал татарам фантастическую по тем временам сумму – 200 тысяч рублей, а также несколько русских городов, из которых он намеревался выгнать местных князей. Наши историки XIX—ХХ вв. задним числом будут утверждать, что это, мол, только сплетни, распускаемые врагами великого князя. Но каковы же подлинные условия договора – об этом наши мудрые профессора молчат.

Видимо, договор был столь скандален, что всю информацию о нем уничтожили или засекретили. Другой вопрос: когда это было сделано? В XV или в XIХ в.? А может, подлинный договор и сейчас лежит в секретной части какого-нибудь архива? Ведь у нас и сейчас, в эпоху гласности и демократии, в секретных частях архивов лежат тысячи документов, возраст которых 100 и более лет.

В любом случае сумма выкупа за Василия II была огромная. Все простые воины, взятые в плен в Суздальской битве, и мирные жители, захваченные татарами, не возвратились, а были проданы в рабство. Мало того, Василий II начал передачу татарам русских городов, чего не было со времен Батыя. Впервые в истории Руси в наших городах татарским князьям было разрешено строить мечети.

Василий успел передать татарам лишь один русский город – Мещерский городок на Оке. Он перешел в потомственное владение Касиму, сыну Улу-Мухаммеда.

Позже наши историки будут нагло врать, что Василий II просто принял на службу татарского царевича Касима и дал ему в кормление Мещерский городок, как московские князья и ранее давали в кормление городки и села татарским и литовским князьям. Лживость последнего утверждения очевидна. Никогда и ни при каких обстоятельствах московские или иные князья не позволяли литовским, татарским и иным служилым князьям строить на Руси латинские храмы, литовские языческие капища, мечети и т. д.

Василий за себя и своих потомков поклялся вечно платить дань царевичу Касиму и его потомкам. Как писал историк В.В. Похлебкин:
«Дань Касимовским царевичам (ханам) зафиксирована в следующих документах:

А. Договор князей Ивана и Федора Васильевичей Рязанских от 19 августа 1496 г.

Б. Договор между сыновьями Ивана III Василием и Юрием от 16 июня 1504 г. и завещание Ивана III, составленное в 1594 г. (Собр. Гос. Грамот и договоров, ч. I, док. 144, с. 389–400, М., 1813 г.).

Более того – эта дань сохранялась даже при Иване IV Грозном чуть ли не после покорения Казани! (Последнее упоминание о ней относится к 12 марта 1553 г.!)».
[Похлебкин В.В. Татары и Русь. М.: Международные отношения, 2000.]

Вот, к примеру, завещание Ивана III (умер 27 октября 1505 г.!):
«В ордынские выходы: в Крым, Казань, Астрахань, Царевичев городок (Касимов), для других царей и царевичей, которые будут в Московской земле, на послов татарских назначена тысяча рублей в год: из этой суммы 717 рублей платит великий князь, остальное доплачивают удельные».
[Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. III.]

Выходит, это дань. Таким образом, через 25 лет после освобождения от ига Русь платила дань Крыму, Казани, Астрахани и Царевичему городку (Касимову)! Риторический вопрос: если это не дань, а жалованье касимовского правителя, то тогда и казанские, и крымские ханы должны были состоять на службе московского князя.

Постыдные действия Василия II вызвали возмущение во всех слоях русского общества.

В начале февраля 1446 г. Василий II поехал замаливать грехи в Троицкий монастырь. В ночь на 12 февраля москвичи открыли ворота дружинам Дмитрия Шемяки и Ивана Можайского. Им никто не сопротивлялся. Воины Шемяки схватили Софью Витовтовну и жену Василия Васильевича. Лишь детям великого князя удалось бежать в село Боярово (недалеко от Юрьева Польского), принадлежавшее князю Ивану Ряполовскому. Вместе с ними бежали бояре В.М. Шея Морозов и Ю.Ф. Кутузов.

Согласно летописи, Василий II 13 февраля служил обедню в монастыре, как вдруг в церковь вбежал рязанец Бунко и объявил, что Шемяка и Можайский идут на Василия ратью. Василий не поверил, потому что Бунко незадолго до этого перешел от него к Шемяке. «Эти люди только смущают нас, – сказал великий князь, – может ли быть, чтобы братья пошли на меня, когда я с ними в крестном целовании?» После чего повелел выгнать Бунко из монастыря. Тем не менее Василий все-таки послал разведку к Радонежу (на гору), но дружинники Ивана Можайского заметили ее, не выдав себя.

Тогда Можайский велел собрать много саней и положить в них по два человека в доспехах, прикрыть их рогожами, а третьему велел идти сзади, как будто за возом. Таким образом дружина въехала на гору, ратники повыскакивали из возов и перехватали сторожей Василия, которые по глубокому снегу не смогли убежать. После этого войско Можайского двинулось к монастырю.

Василий II увидел неприятелей, когда те скакали с Радонежской горы к селу Клементьевскому, и бросился на конюшенный двор. Но там не оказалось ни одной запряженной лошади. Тогда Василий побежал в монастырь, к Троицкой церкви, пономарь впустил его и запер дверь. В этот момент в монастырь въехала неприятельская дружина во главе с боярином Шемяки Никитой Константиновичем, который взлетел на коне даже на церковную лестницу.

Следом въехал в монастырь и сам князь Иван Можайский и стал спрашивать, где великий князь. Василий, услышав его голос, закричал из церкви: «Братья! Помилуйте меня! Позвольте мне остаться здесь, смотреть на образ Божий, пречистой богородицы, всех святых. Я не выйду из этого монастыря, постригусь здесь».

Василий много раз нарушал клятвы и договоры, и ему, естественно, никто не поверил. Его схватили и привезли в Москву. Ночью ему прочитали приговор: «Зачем навел татар на Русскую землю и города с волостями отдал им в кормление? Татар и речь их любишь сверх меры, а христиан томишь без милости; золото, серебро и всякое имение отдаешь татарам, наконец, зачем ослепил князя Василия Юрьевича?», а затем ослепили. После казни Василий II получил прозвище Темный. С помощью рязанского епископа Ионы Шемяка захватил и детей Василия II. Ослепленный великий князь с сыновьями был сослан в заточение в Углич.

Однако победу Шемяки можно без преувеличения назвать пирровой. Значительная часть московских бояр отказалась служить галицкому князю.

Победа Шемяки над Василием II вызвала явное неудовольствие у ордынских покровителей московского князя. И 17 апреля 1446 г., «на Велик день», казанские татары, простояв три дня под Устюгом, пошли на штурм. Они «приступили к городу, несучи на головах насад». Насады (лодьи) должны были защищать татар от града камней, стрел и копий, которые сыпались на них с крепостных стен. Однако захватить Устюг татарам не удалось, и они отошли, получив с него «откуп, комейщину, за 11 000 денег и всякою рухлядью» (мехами). В Устюг меха поступали с Севера, а отсюда уже шли на рынки Новгорода, по Волге и в центр. На этот раз татары остались без полона.

Затем татары, миновав Галич, «приходили… на Кичменгу» и вверх по Югу через волок направились на Ветлугу, приток Волги. До Казани они плыли на плотах, «да в полоех тонули». Из отборного отряда «царева двора» численностью в 700 человек в Казань вернулось 40 человек.

Значительная часть сторонников Василия II бежала в Литву. Первым туда бежал боярин Федор Басенок с дружиной, затем – князь Василий Ярославич Серпуховской, которому Казимир IV дал «в вотчину» города Брянск, Гомель, Стародуб и Мстиславль. Брянск Василий Ярославич уступил князю С.И. Оболенскому и Федору Басенку.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Re: Гражданские войны с XI по XX век

Новое сообщение konde » 30 май 2023, 02:46

Варяги в той что от года 275 славяне-новолатинцы Понта назвали «Rosia» (она же «Великая Скифь» - метрополия империи славян) были и до 862 года при этом даже христианами, о чем подтверждает даже летопись «Повесть временных лет» в сказе своем о том как христианин-монотеист житель-варяг города Киева на крыше дома своего в его родном городе Самватасе защищал от язычников своего сына. Прибыл ведь по ссылке Вещий Олег в Киеве в котором не только уже имелась соборная церковь местной христианско-монотеистической церковной организации но при которой уже была паства из местных коренных жителей в числе них и варяги. Ссылку читать нужно по внимательнее. Начать надо с Иордана единственная ссылка пока что еще полностью не испоганенная «Сатаной».
Аватара пользователя
konde
сержант
 
Сообщения: 708
Зарегистрирован: 07 май 2012, 11:48
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь (4)

Новое сообщение Буль Баш » 03 июн 2023, 20:04

На литовском порубежье находились татарские царевичи Бердедат Кудудатович, Касим и Якуб Мухаммедовичи, сохранявшие верность Василию II.

Экономика Владимиро-Суздальской Руси была доведена Василием II, как говорится, до ручки. Разруха заставила Дмитрия Шемяку провести денежную реформу. Князь дважды уменьшал вес монеты: первый раз до 0,54—0,5 г (по галицкой норме), а второй раз – до 0,39—0,4 г. На монетах Дмитрия Шемяки изображался всадник с копьем и буквами «Д.о.», что означало «Дмитрий-осподарь». Также помещал Шемяка на монетах надпись: «Осподарь всея земли Русской», твердо заявляя свое стремление к утверждению единодержавия на Руси. Выразительно было и второе изображение на монетах Дмитрия Юрьевича – князь на троне. Позднее опыт чеканки монет и их символика были использованы Василием II. Реформа первого «Государя русского» привела к существенному росту цен.

В сложившейся ситуации Шемяка решил примириться с Василием Темным. Вместе с несколькими церковными иерархами он поехал в Углич, где содержался в заключении Василий. Приехав туда, Шемяка выпустил Василия с детьми из заключения, покаялся и попросил у него прощения. Василий же, сознавая свою вину, говорил: «И не так еще мне надобно было пострадать за грехи мои и клятвопреступление перед вами, старшими братьями моими, и перед всем православным христианством, которое изгубил и еще изгубить хотел. Достоин был я и смертной казни, но ты, государь, показал ко мне милосердие, не погубил меня с моими беззакониями, дал мне время покаяться». Как говорил летописец:
«Когда он это говорил, слезы текли у него из глаз как ручьи; все присутствующие дивились такому смирению и умилению и плакали сами, на него глядя».
Дмитрий Шемяка в честь примирения с Василием закатил для него, его жены и детей большой пир, куда были приглашены все епископы, многие бояре и дети боярские. Василий получил богатые дары и Вологду в отчину, поклявшись Шемяке впредь не искать великого княжения.

Но Василий, естественно, и не собирался выполнять условия крестного целования и, освободившись, немедленно возобновил гражданскую войну. Помимо московского боярства у него нашлось еще несколько союзников. Так, тверской князь Борис Александрович первые годы гражданской войны держал нейтралитет, а в феврале 1446 г. поддержал Шемяку, испугавшись передачи Василием татарам русских городов. [Ходили слухи, что Тверь будет одной из первых передана татарам.] Но к 1447 г. тверской князь осознал, что его родной Твери куда большую угрозу представляет талантливый полководец «государь Дмитрий Юрьевич», чем слепой Василий, который и прежде-то был бездарным полководцем, зато отличным выпивохой. В 1447 г. состоялось обручение старшего [из выживших к 1447 г. сыновей] сына Василия II Ивана и Марии, дочери Бориса Александровича Тверского. Свадьба состоялась в Москве позже, 4 августа 1452 г. Жениху в это время было 12 лет, а невесте – около 10.

Вот бы туда наших прокуроров, пересажали бы за совращение несовершеннолетних всех русских князей. Между прочим, Мария родила вполне здорового сына Ивана. Умерла Мария рано, в 1467 г., но не от раннего вступления в брак, а от «смертного зелья» – тело ее непомерно разбухло и т. д.

Тверской князь помог Василию Темному деньгами и войском, в том числе осадной артиллерией. Взамен Василий пообещал отдать Твери сильную крепость Ржеву. Много сделали для Василия и казанские татары. В конце 1446 г. войско Касима соединилось с войском Якуба, пришедшим из Казани.

Игумен Кириллова монастыря Трифон от лица церкви благословил Василия II на борьбу с Шемякой и взял на себя грех нарушения Василием Васильевичем крестного целования. «Еже еси целовал неволею» – так объяснил это кирилловский игумен. В 1448 г. в благодарность за поддержку в трудную минуту Василий II назначит Трифона архимандритом придворного Новоспасского монастыря.

Князья Василий Ярославич Серпуховской, трое Ряполовских, Иван Стрига и Семен Оболенский собрали свои дружины в районе города Мстиславля и решили идти на помощь Василию II. Замечу, что дружины этих князей были сформированы в основном на территории Великого княжества Литовского с согласия и с помощью великого князя литовского Казимира.

Чтобы не допустить соединения войск Василия Серпуховского и Василия II, Дмитрий Шемяка и Иван Можайский вышли из Москвы с большой ратью и заняли район Волоколамска. Там они и простояли с 15 ноября по 25 декабря 1446 г. При этом подавляющее большинство московских ратников попросту дезертировало. Кто бежал в Тверь, кто – по домам. В итоге Дмитрий и Иван остались со своими дружинами – галицкой и можайской.

Тем временем конный отряд тверского князя Бориса Александровича и несколько десятков дружинников Василия II во главе с Плещеевым и Измайловым совершили смелый рейд на Москву. Ворота были открыты, этим воспользовались нападавшие и ворвались в город. Сопротивление тверичам и людям Плещеева было оказано слабое. В плен был взят наместник можайского князя Ивана Андреевича Василий Чешиха, а наместнику Шемяки Федору Галицкому удалось бежать. Чувствуя непрочность своего положения в Москве, Шемяка в самом начале боевых действий отослал в Галич жену Софью Дмитриевну и сына Ивана. Жители столицы были приведены к присяге на имя Василия II. На случай возможного нападения противника город начали спешно укреплять.

Одновременно с посылкой «изгонной рати» к Москве основные силы союзников двинулись к Волоколамску. Их вели сами великие князья Василий II и Борис Александрович.

В такой ситуации Дмитрию Шемяке ничего не оставалось, как уходить. Он отошел к Угличу, а затем по замерзшей Волге через Ярославль дошел до Костромы. Далее он двинулся по рекам Костроме и Вексе. В Чухломе Шемяка захватил старуху Софью Витовтовну и вместе с ней остановился в Каргополе.

Тверской князь Борис Александрович, дойдя с Василием II до городка Редена, узнал о бегстве Шемяки «в далная части земли». Тогда он отпустил с великим князем московским своих воевод Бориса и Семена Захарьичей со «множеством» воинов, а сам «той же зимы восхоте поити ко граду Ржеве». Но ржевичи «не восхотеша отворяти» ворот своего города тверским воеводам Дмитрию Федоровичу и Григорию Никитичу. А инок Фома писал:
«Град тои аще ли мал, но тверд, а велми приправы градскые на нем велми много».
Тогда Борис Тверской послал в Ржеву своего боярина Константина Константиновича с предложением сдать город, но ржевичи не согласились. Тогда князь Борис направил подкрепление с воеводами Даниилом Григорьевичем и Карпом Федоровичем. Ржевичи зажгли посады и перешли к обороне. Осада Ржевы затянулась.

В это время московско-тверское войско осадило Углич. Несколько позже к Угличу подошли и сформированные в Литве войска служилых князей – сторонников Василия II. Наконец, к Угличу подтянулась и мощная тверская осадная артиллерия. Ею заведовал известный тверской пушкарь Микула Кречетников. Инок Фома писал о нем:
«Таков беаше мастер, но яко и среди немець не обрести такова».
Деревянные стены Углича не выдержали огня тверских бомбард и пищалей, и в середине января 1447 г. город был взят. При штурме погиб известный воевода Василия II литвин Юшка Драница.

Сразу после взятия Углича «тверской наряд» вместе с Микулой Кречетниковым был направлен под Ржеву. Ржевичи упорно сопротивлялись в течение трех недель, несмотря на ожесточенный пушечный обстрел города. По словам инока Фомы, горожане, в свою очередь,
«биаху овии пушками, а инии пращами, а друзии камение метаху, а овии стрелами, яко ж дождем пущаху».
Но тверской наряд оказался мощнее:
«…толь бо грозно, но яко ж от великого того грому многым человеком падати».
В конце концов под город пришел сам князь Борис Александрович, и весной 1447 г., «в Великое заговенье», Ржева сдалась на милость победителя.

Стремясь изолировать Шемяку от союзников, Василий II заключает докончание с бывшим его соратником можайским князем Иваном Андреевичем. Текст договора до нас не дошел. Но, судя по соглашениям великого князя с тем же Иваном Андреевичем от сентября 1447 г. и с серпуховским князем Василием Ярославичем начала 1447 г., Василию II за отказ Ивана Можайского от союза с Шемякой пришлось передать можайскому князю Бежецкий Верх, Лисин и половину Заозерья.

Сразу после взятия Углича войско Василия II вместе с тверскими воеводами двинулось по Волге к Ярославлю. Один маститый историк (не называю фамилию из этических соображений) писал: «…воины плыли в насадах, а кони шли берегом». Увы, в январе—феврале как раз кони шли по замерзшей Волге.

В Ярославле союзники соединились с татарским войском царевичей Касима и Якуба, сыновей Улу-Мухаммеда. Из Ярославля Василий II пишет Шемяке. В не слишком достоверном издании Л.Е. Морозовой без ссылок приводится цитата из грамоты Василия:
«Брат Дмитрий! Какая тебе честь и хвала держать в неволе мать мою, а твою тетку? Ищи для меня более подходящую месть за то, что я сел на великое княжение и прогнал тебя».
[Морозова Л.Е. Затворницы.]

На мой взгляд, в грамоте содержалось предложение о перемирии, а одним из условий его было освобождение старушки.

Шемяка согласился и отпустил свирепую бабку. Встреча ее со слепым сыном состоялась в Троицком монастыре, а затем они вместе отправились в Переяславль. Любопытно, что доставивший Софью Витовтовну боярин Михаил Сабуров (потомок мурзы Чета) обратно в Галич не вернулся, а остался служить Василию II.

Летом и осенью 1447 г. боярам Василия II удается создать коалицию из служилых и независимых князей, направленную против Шемяки. 19 июня 1447 г. был заключен договор с князем Михаилом Андреевичем, по которому он жаловался половиной Заозерья («отчины заозерьских князеи половина») и сотней деревень из другой половины. Правда, часть их должна быть отписана на великого князя «против» переданной Михаилу Андреевичу половины Кубены. В сентябре 1447 г. было подписано докончание с князем Иваном Андреевичем, по которому вторая половина Заозерья отошла к нему.

Заозерье (за Белоозером) и Кубена (к северу и востоку от Кубенского озера) входили в состав Ярославского княжества и являлись «занозой», отделявшей великокняжескую Вологду от Новгорода. Последний ярославский князь, Александр Федорович Брюхатый, поддерживал Василия II, но во время войны его с Василием Косым в 1435 г. был взят вятчанами в плен и отправлен на Вятку. Где он находился в 1447 г., неизвестно. А его дядя Дмитрий Васильевич (младший брат его отца) княжил в Заозерье. На дочери князя Дмитрия Васильевича был женат Дмитрий Шемяка. Так что, отдавая Заозерье, Василий II ничего не терял.

20 июля 1447 г. Василий II вместе с князьями-союзниками Иваном и Михаилом Андреевичами и Василием Ярославичем заключили договор с великим князем рязанским Иваном Федоровичем. По этому договору Иван Рязанский признавал себя «молодшим братом» великого князя московского и обязывался отныне «не приставать» к Литве и ходить ратью на «недруга» Василия Васильевича. В остальном же договор повторял старые докончанья с Рязанью, в том числе докончание от 25 ноября 1402 г. Василия I с Федором Ольгердовичем и договор 1434 г. Юрия Дмитриевича с Иваном Федоровичем.

Летом 1447 г. Дмитрий Шемяка и Иван Андреевич Можайский попытались договориться с Василием II. Для этого они заключили перемирие с союзниками великого князя Михаилом Андреевичем и Василием Ярославичем и договорились, что эти князья выступят посредниками в переговорах с великим князем московским.

Перемирие с белозерским и серпуховским князьями было заключено, «уговев Петрова говенья неделю», то есть около 12 июня 1447 г. Перемирие предусматривало прекращение военных действий галицкого и можайского князей с великим князем московским. Во время перемирия Дмитрий Шемяка и Иван Можайский обязывались не нападать ни на Василия II, ни на его союзников Михаила Андреевича и Василия Ярославича «и на царевичи, и на князей на ордыньских, и на их татар не ити, и не изонити их», и не чинить «никоторые пакости» вотчине великого князя. Дмитрий Шемяка и Иван Можайский обязывались «любовь и докончанье взяти по старине» с Борисом Александровичем, так как он с Василием II был «один человек». Василий же Ярославич с Михаилом Андреевичем обещали похлопотать перед Василием II с тем, чтобы он заключил также мирное докончание с Дмитрием Юрьевичем и Иваном Андреевичем. Для этого Шемяка соглашался «отступиться» от Углича, Ржевы (уже им потерянной) и «Бежитцкие волости», а Иван Можайский отказывался от Козельска, Алексина и Лисина.

Летом 1447 г. Шемяка заключил с Василием II еще одно докончание. Текст договора не сохранился, но о некоторых его положениях можно судить по их изложению в декабрьском 1447 г. послании иерархов. Это докончание напоминало аналогичное докончание, которое в сентябре того же года заключил с Василием II Иван Можайский. Иван Андреевич, равно как и Шемяка, признавал Василия II «старейшим братом», обязывался «не канчивати ни с кем, ни сылатися» без ведома великого князя (в том числе «Орды не знати»). Василий II, со своей стороны, гарантировал галицкому и можайскому князьям владение их уделами и обязывался жить «по душевной грамоте деда нашего великого князя Дмитрея Ивановича», на чем всегда настаивали Юрий Дмитриевич и его сыновья.

Между тем Дмитрий Шемяка заключил союз с нижегородскими князьями. Мы помним, что в 1438–1445 гг. Нижний Новгород контролировали казанские татары (Улу-Мухаммед, сыновья и K°). Но в ответ на татарский набег 1446 г. Дмитрий Шемяка выбил татар из Нижнего Новгорода. Понятно, что этот вопрос наши историки обходят – мол, были татары, да все как-то сплыли…

А в начале 1447 г. Шемяка отобрал Суздаль у изменившего ему князя Ивана Можайского. После этого Дмитрий Юрьевич воссоздает Суздальско-Нижегородское Великое княжество. Во главе его были поставлены удельные шуйские князья Василий и Федор Юрьевичи, правнуки великого князя Дмитрия Константиновича Нижегородского.

Договор Дмитрия Шемяки с Василием и Федором Юрьевичами не содержал признания за ними полной независимости, но в делах, касавшихся непосредственно земель их княжества, они сохраняли суверенные права. Используя терминологию докончаний своего отца, Дмитрий Юрьевич обязывался держать князя Василия своим «сыном», а князя Федора – «братаничем». Сын Шемяки Иван рассматривался в докончании «братом ровным» князю Василию и «старейшим братом» князю Федору.

Забегая вперед, скажу, что новые суздальско-нижегородские князья не сумели оказать достаточно эффективной поддержки Шемяке в борьбе с Василием Темным. В конце 40-х годов XV в. Василий Юрьевич умер и был похоронен в Архангельском соборе Нижегородского кремля. А Федору Юрьевичу в 50-х годах пришлось бежать от московских войск в Псков. Там он становится служилым князем и в 1464 г. защищает Псков от немцев. Наконец, в 1471 г. он едет в Москву на службу к Ивану III.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь (5)

Новое сообщение Буль Баш » 10 июн 2023, 19:09

Замечу, что и сыновья Василия Юрьевича Василий Бледный и Михаил поступают на службу к московским князьям. Сын Василия Бледного Иван получает прозвище Скопа, от него пошел знаменитый княжеский род Скопиных-Шуйских. А вот сын Михаила Васильевича Андрей Честокол служил боярином у Василия III и Ивана IV, внук же Честокола Василий Иванович Шуйский в 1606 г. становится царем всея Руси.

Но вернемся к дипломатии Дмитрия Шемяки. Он в 1447 г. попытался было вступить в союз против Темного с Господином Великим Новгородом. Но у республики в тот момент назревал очередной конфликт с Ливонским орденом и союзной с ним Швецией. Поэтому новгородцы отказали Шемяке и продолжали держать нейтралитет в войне.

Оказавшись в сложном положении, Шемяка был вынужден изменить свою антитатарскую политику и отправить посла в Казань к местному хану Мамутеку (Махшутеку), старшему сыну Улу-Мухаммеда. При этом, несмотря на договор с Василием II, Дмитрий Юрьевич категорически отказался платить дань хану Седи-Ахмету:
«От царя Седи-Яхмата пришли к брату твоему старейшему великому князю его послы, и он к тобе посылал просити, что ся тобе имает дати с своей отчины в те в татарские просторы; и ты не дал ничего, а не заучи царя Седи-Яхмата царем».
Мне лично трудно понять, зачем Москве понадобилось платить дань Седи-Ахмету, кочевавшему в то время в Подолии и воевавшему с польским королем Казимиром IV.

А тем временем Василий II подготовил «идеологическую диверсию» против Дмитрия Шемяки. Предоставлю слово А.А. Зимину:
«29 декабря 1447 г. высшие иерархи русской церкви (включая рязанского епископа Иону), явно по прямому указанию Василия II и его окружения, составляют послание Дмитрию Шемяке. В нем они перечисляют „вины“ и „неисправления“ мятежного князя, в первую очередь нарушение галицким князем последнего докончания с Василием Васильевичем. Прежде всего, пишут они, обращаясь к Шемяке, „ты на него (Василия II) добываяся, а христианьство православное до конца губя, съсылаешся с иноверци, с поганьством и с иными со многими землями, а хотя его и самого конечне погубити и его детки, и все православное христианьство раздрушити“. Иерархи утверждают, что Дмитрий Шемяка пытается „подбить“ на выступление против великого князя соседей: „…всюды во християнство, так и в бессерменство, к Новугороду к Великому посылаешь, ко князю Ивану Андреевичю посылаешь, к вятчанам посылаешь“.

Касаясь деликатного вопроса о татарах на Руси, иерархи от имени великого князя обещали, что, как только Шемяка «управится… во всем чисто по крестному целованию», Василий II тотчас “татар из земли вон отошлет”».
[Зимин А.А. Витязь на распутье.]

Из грамоты иерархов следует, что нанятые Василием II татарские отряды рыщут по всему Московскому княжеству и изрядно надоели как знати, так и черни. Так, в 1446–1447 гг. по приказу Василия II войско царевичей Касима и Якуба стояло в Костроме, защищая ее от Шемяки. Надо ли говорить, во что обошлась горожанам и окрестным крестьянам эта «защита».

В конце послания иерархи призывали Шемяку подчиниться воле великого князя и покаяться. Они-де били челом перед великим князем, и Василий II готов «жаловати… по старине» Шемяку, если тот «о всем… управливатися срок, по Крещеньи две недели». И если в этот срок Шемяка не выполнит предъявленные ему требования, то иерархи угрожали ему отлучением от церкви: «…ино то не мы тобе учиним, но сам на себе наложиш тягость церковную духовную».

Пока иерархи писали послание Шемяке, Мамутек в Филиппово заговенье (15 ноября – 25 декабря) 1447 г. выступил на Владимир, Муром и другие города. На перехват татар была послана московская рать. Татары решили не принимать боя и благополучно ушли с добычей и полоном. Клевреты Василия II, как тогдашние, так и современные, пытались приписать действия Мамутека проискам Шемяки. Но никаких доказательств у них нет. С точки зрения элементарной логики грабительский набег татар в любом случае ничего не мог дать Шемяке.

В 1448 г. боевых действий не было, за исключением того, что Ярославко, воевода князя Ивана Бельского (вассала Казимира IV), захватил Ржеву.

Дело это было совсем нетрудное, поскольку горожане не желали драться за тверского князя.

В том же 1448 г. в московской тюрьме умер давно забытый всеми ослепленный князь Василий Косой. Соблюдая «политес», Василий II разрешил похоронить двоюродного брата в Архангельском соборе Кремля рядом с отцом и старшим братом (Дмитрием Красным).

В декабре 1448 г. в Москву съехались владыки, возглавлявшие крупнейшие епархии, – Ефрем Ростовский, Авраамий Суздальский, Варлаам Коломенский и Питирим Пермский. Это были те самые ручные иерархи, которые год назад послали гневную грамоту Шемяке. Теперь Василий II и его бояре поручили им избрать митрополитом рязанского архиепископа Иону. Новгородский архиепископ Евфимий и тверской владыка Илья не явились, но прислали грамоты с согласием на избрание Ионы. 15 декабря 1448 г., в воскресенье, состоялась официальная церемония избрания Ионы первым русским автокефальным митрополитом.

Любопытно, что в грамоте об избрании Ионы впервые восьмилетний княжич Иван назван великим князем московским. Слепой великий князь делал все возможное, чтобы закрепить на престоле свою династию. Отсюда и эта довольно глупая затея. Кстати, и Иван III до самой своей смерти в 1505 г. будет величать своего наследника великим князем московским. Таким образом, на Руси 57 лет будет сразу по два великих князя московских.

Иона сразу же начал отрабатывать свой хлеб и отправил по епархиям «филиппику» против Шемяки:
«Ведаете, сынове, что как ся стало от князя Дмитриа Юрьевича, коликое лиха и запустениа земли нашеи починилося и крови христианьской пролилося множество».
Митрополит писал, что князь Дмитрий, «в познание пришед, да своему брату старейшему великому князю добил челом и животворящий крест целовал… и не одинова, да и грамоту на себе сам написал своею волею такову, что ему было по то место лиха никакова не думати, ни починати… на великого князя» под угрозой отлучения от церкви.

На сторону Москвы в конце 1448 г. перешел князь суздальский Василий Бледный, получивший в удел Суздаль после смерти отца Василия Юрьевича. Их докончание состоялось между 15 декабря 1448 г. и 22 июня 1449 г. Оно укрепляло позиции Василия Васильевича, так как суздальский князь обязывался «не приставати» к Дмитрию Юрьевичу или какому-либо еще «недругу» великого князя. Судя по договору, Нижний Новгород еще находился под властью Федора Юрьевича, союзника Шемяки.

Дальнейшей целью договора была подготовка юридического прикрытия к захвату суздальских и нижегородских земель. Василий Васильевич обязывался вернуть все старые ярлыки на Суздаль, и Нижний, «и на все Новугородское княжение» и «не имати» новых ярлыков. Если же ордынский царь такие ярлыки пришлет, то их следовало передать Василию II.

В конце 1448 г. Казимир собрал большое войско для похода на Тверь. В довершение всего 25 апреля 1449 г. в Твери случился грандиозный пожар. В итоге великий князь тверской Борис Александрович уже не мог оказать помощь Василию Темному.

Этим воспользовался Шемяка, подошедший 13 апреля 1449 г. к Костроме. Город защищали два видных воеводы Василия – князь И.В. Стрига Оболенский и боярин Ф.В. Басенок. А рядом стояла орда касимовских ханов. Взять Кострому галичанам не удалось. А тут еще подошло к Волге войско Василия Темного.

Оба войска сошлись у села Рудина под Ярославлем. Но до битвы дело не дошло. Московские бояре предпочли действовать «не наступательно, не оборонительно, а подкупательно».

Вместе с войском Шемяки стояла дружина Ивана Андреевича Можайского, в который раз поменявшего ориентацию (политическую, разумеется). Московские бояре отправили к Ивану его родного брата Михаила Андреевича Верейского. После недолгих переговоров Иван Андреевич «добил челом» Василию II и получил за это от великого князя Бежецкий Верх.

Дмитрий Шемяка, оставшись без союзника, предпочел не вступать в сражение с Василием II и, «взяв перемирие» с ним, вернулся в Галич. Докончание Василия II с Шемякой до нас не дошло. В очередной раз обратим внимание, что в XIV–XVII вв. в Москве «терялись» в основном те документы, которые в большей или меньшей степени компрометировали московских владык.

В Литве в это время тоже шла гражданская война, главными действующими лицами которой были король и великий князь литовский Казимир и принц Михаил, сын короля Сигизмунда. Воспользовавшись литовскими неурядицами, Василий II вступил в переговоры с Казимиром.

В результате 31 августа 1449 г. был заключен договор между королем Казимиром IV и великим князем Василием II и его братьями Иваном Андреевичем, Михаилом Андреевичем и Василием Ярославичем. Василий Темный обязался жить с Казимиром в мире и согласии и действовать везде заодно, «хотеть добра ему и его земле везде, где бы ни было». Те же обязательства взял на себя и Казимир. Казимир обязывался не принимать к себе Дмитрия Шемяку, а Василий – Михаила Сигизмундовича. В случае нападения татар князья и воеводы литовские и московские обязались, сославшись друг с другом, обороняться заодно.

Договор предусматривал возможности перехода на литовскую службу великого князя рязанского Ивана Федоровича.

Казимир IV дал обязательство «не вступамися» в Великий Новгород и Псков, а также в новгородские и псковские места. Реально это означало отказ Великого княжества Литовского от претензий на политическое господство в Пскове и Новгороде. Этот отказ сохранял силу даже в том случае, если сами новгородцы и псковичи будут «се… давати» Казимиру IV (тот все равно не должен был принимать их под свое покровительство). Если в чем-либо новгородцы или псковичи «зъгрубять» Казимиру IV, то великий князь литовский мог разбирать дело, лишь «обослав» с Василием II. Великий князь московский опасался, что Казимир IV вознамерится посягнуть на Новгород или Псков, ссылаясь на «грубость» новгородцев и псковичей. Поэтому решение конфликтных случаев должно было проходить под контролем московского государя.

Договор обязывал Казимира IV не вступать в новгородские и псковские «в земли и в воды» и тем самым предусматривал недопустимость в дальнейшем каких-либо территориальных претензий литовского великого князя к новгородцам и псковичам.

В 1449 г. татары хана Седи-Ахмета совершили набег на западную часть Московского княжества. Они опустошили берега реки Пахры. Навстречу татарам Седи-Ахмета из Звенигорода (подмосковного) вышел татарский отряд Касима. В летописи говорилось: «И с коими стретился [Касим] тех бил и полон отьимал; они же, видев то, бежаша назад». На самом же деле татарам Седи-Ахмета удалось увести большое количество пленных, в том числе и несколько боярынь, живших летом в своих подмосковных вотчинах. Среди них оказалась и княгиня Мария, жена князя Василия Ивановича Оболенского – любимого воеводы Василия II.

Для нас же этот сравнительно небольшой набег интересен числом городов, отданных Василием II в кормление татарам. Я уже говорил о Мещерском городке (Касимове) и Костроме. Звенигород был захвачен Василием II в конце 1436 г. после победы над Василием Косым. В конце 1446 г. Василий II передал Звенигород и окрестные места татарским царевичам – сыновьям Улу-Мухаммеда. Вот почему царевич Касим кинулся бить соплеменников, защищая свои владения.

Видимо, татары хозяйничали в Звенигороде до 1454–1455 г., когда Василий II отдал Звенигород в удел князю Василию Ярославичу Серпуховскому.

Осенью 1449 г. Василий II решает внезапно напасть на Галич и покончить с Шемякой. Но у князя Дмитрия Юрьевича хватало доброхотов в Москве, и он узнал о нападении раньше, чем московская рать двинулась в поход. Для начала Шемяка лично отвез жену и малолетнего сына Ивана в Господин Великий Новгород, а сам вернулся в Галич. Оттуда он с большей частью дружины выступил к Вологде.

Об уходе Шемяки из Галича Василий II узнал в Костроме, где сосредоточилось московское войско. Теперь великий князь решает идти не в Галич, а в северные костромские волости Иледам и Обнору, чтобы оттуда двинуться навстречу Шемяке в Вологду. Когда великокняжеское войско дошло до церкви Святого Николы на Обноре, стало известно, что Шемяка повернул к Галичу. Тогда Василий II двинулся вдоль реки Обноры вниз, затем вдоль реки Костромы вверх и остановился неподалеку от устья Вёксы у Железного Борока в Иоанно-Предтеченском (Железноборковском) монастыре. Здесь великому князю донесли, что Шемяка уже давно в Галиче и собрал там большое войско, «а город крепит и пушки готовит, и рать пешая у него, а сам перед городом стоит со всею силою». Тогда Василий II назначил князя В.И. Стригу Оболенского главным воеводой и отправил его под Галич «со всею силою своею». С ним он отпустил и «прочих князей и воевод многое множество, потом же и царевичей отпустил и всех князеи с ними».

27 января 1450 г. войско Стриги Оболенского подошло к Галичу. Шемяка со своими силами расположился на горе под городом. Московское войско подошло к горе со стороны озера, и ратники начали взбираться на гору. Из города по нападавшим началась стрельба из пушек, тюфяков и самострелов, но из-за большой дальности стрельбы «не убиша никого же». В рукопашном бою победила московская рать. Москвичи «многих избиша, а лутчих всех руками яша, а сам князь едва убежа, а пешую рать мало не всю избиша, а город затворился».

Промосковские летописцы пишут о храбрых воеводах Василия II, а на самом деле исход сражения решила конница царевича Касима, разгромившая правый фланг галичан.

Часть разбитого галицкого войска укрылась в городе, а часть во главе с Дмитрием Шемякой ушла «неведомо куда». И лишь через два месяца Шемяка прибыл в Господин Великий Новгород.

Получив известие о победе, Василий II из Борока пошел к Галичу. Узнав о его приходе, горожане «предашася ему. Он же град омирив и наместники своя посади по всеи отчине тои». Великокняжеский наместник был посажен также и в Угличе. На Масленой неделе, 9—15 февраля, Василий II вернулся в Москву.

В Новгороде Шемяка был встречен с большим почетом. Характерная деталь: сразу после его прибытия архиепископ Евфимий приказал начать ремонт детинца (новгородского кремля). Тем не менее, поднять Господин Великий Новгород на открытую войну с Москвой было нереально. Однако у «золотых поясов» (новгородских бояр) был еще один очень простой выход – без особой огласки снабдить Шемяку достаточными средствами для найма ратников. Их можно было набрать среди русских подданных в Литве, шведов, немцев и т. д. При достаточно хорошем финансировании блестящий галицкий полководец мог воевать с Москвой десятилетиями.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Дмитрий Шемяка – последний русский витязь (6)

Новое сообщение Буль Баш » 17 июн 2023, 19:59

Замечу, что полная победа Дмитрия Юрьевича вовсе не нужна была Господину Великому Новгороду. Наоборот, энергичный полководец и политик на московском престоле был республике куда опаснее, чем слепой Василий и выжившая из ума его мать. Но длительная «замятня» в Московском княжестве давала шанс Новгороду уцелеть. Тем более что если не дать деньги Шемяке, их силой возьмет Василий Темный. В 1442 г. он стребовал с Новгорода 8 тысяч, через 5 лет – еще 15 тысяч и т. д. (Суммы огромные для того времени!)

Но новгородские бояре в очередной раз проявили недальновидность (за что и жестоко поплатились через 20 лет) и не оказали помощи Шемяке в необходимом объеме.

В то же время великий князь тверской Борис Александрович договорился с Василием II о совместном походе на Господин Великий Новгород. Тверские князья не менее московских издавна зарились на земли и богатства республики. Для новгородцев особую опасность представляла мощная тверская осадная артиллерия.

В такой ситуации «золотые пояса» посоветовали Шемяке уехать куда подальше. Князь последовал их совету и отправился на Двину, где на насадах и ушкуях спустился вниз и 29 июня 1450 г. под колокольный звон вошел в Устюг. Горожане принесли присягу Дмитрию Юрьевичу. Но нашлось и несколько сторонников Василия Темного, которые решили повторить «пасхальный подвиг» 1435 г. – застать врасплох дружину Шемяки и перебить ее, как это было сделано с дружиной Василия Косого. Но заговор был своевременно раскрыт, и заговорщиков побросали в реку Сухону, «вяжучи камение великое на шею им».

После захвата Устюга Шемяка призвал вогуличей и вятчан «грабити» великокняжеские волости, имелась в виду Вычегодско-Вымская земля. «Наущением Шемяки» вятчане приходили «на Сысолу, на Вычегду, на Вымь, погосты пожгли, храмы святеи грабили». Подошли они и к центру Вычегодско-Вымской земли городу Усть-Выму, но взять его так и не смогли и вернулись на Вятку. Шемяка же пошел на Вятку и, «воивав» ее, вернулся в Устюг, где жил «2 годы неполны», то есть примерно до начала 1452 г.

Как писал А.А. Зимин:
«Сохранились глухие известия, что около 1450–1451 гг. Дмитрия Шемяку отлучают от церкви и составляют по этому случаю „проклятую грамоту“. О том, что подобную „проклятую грамоту“ подписал пермский епископ Питирим в 1447 г., сообщает вымский летописец. Дата этой записи ошибочна, да и сам факт вызывает сомнения. В послании новгородскому архиепископу Евфимию митрополит Иона даже в сентябре 1452 г. писал, что Шемяка „сам себе от христианства отлучил“. Об отлучении его церковным собором митрополит не говорит».
О церковном проклятии, которое кончится канонизацией Шемяки через два века, мы еще поговорим, а пока попробуем запомнить сей факт.

Относительная пассивность Василия II в 1450–1452 гг. в войне с Шемякой отчасти объясняется занятостью литовскими и татарскими делами.

В 1450 г. ставка Михаила Сигизмундовича была в Клецке. Там он предложил каким-то князьям Воложским убить великого князя Казимира на охоте.

И вот, когда Казимир со свитой отправился на охоту, князья Воложские с пятьюстами всадниками поехали ловить самого великого князя. Однако один из загонщиков увидел вооруженных всадников и предупредил Казимира. Тот бросился бежать в замок Троки. Немедленно из Трок выехала дружина главного литовского воеводы Яна Гаштольда. Вскоре все пять князей Воложских были пойманы и казнены в Троках.

Узнав о казни Воложских, Михаил Сигизмундович бросил Клецк и бежал в удаленный от Вильно Брянск. Далее я процитирую «Хронику Быховца»:
«И находясь в Брянске, собрал там немалое войско и с помощью Москвы пошел и захватил город Киев. И князь великий Казимир, собрав силы свои литовские, спешно послал своего дядьку Ивана Гаштольда. Он же прибыл туда и города Киев и Брянск возвратил Великому княжеству. А Михайлушко [Михаил Сигизмундович], услышав, что идет войско литовское, испугался и побежал из тех городов в Москву. И когда был он в одном монастыре и слушал обедню, игумен, который не любил его, дал ему в причастии лютую отраву ядовитую. Он это причастие быстро принял и проглотил и здесь же пал и подох».
Похоже, что Василий II отправил войско на помощь Михаилу, но после поражения решил спрятать концы в воду. По этому поводу А.А. Зимин писал:
«Польский хронист середины XV в. Ян Длугош отметил, что „Михайлушко“ отравлен был ядом, данным ему, „как утверждают, великим князем московским“. Смерть Михаила Сигизмундовича исследователи относят к 1451 г. Опыт расправы с ним пригодился вскоре, когда Василию II представилась возможность покончить со своим недругом Дмитрием Шемякой».
В 1450 г. состоялся очередной набег татар. На сей раз шел «Малымбердей улан и иные с ним князи со многими татары». Наши «поганые», то есть царевич Касим с компанией, объединились с коломенскими воеводами и прогнали «поганых» хана Седи-Ахмета. Согласно русским летописям, татары были разбиты у реки Битюг, [видимо, р. Битюг, приток Дона, протекающая в Воронежской области по Окско-Донской долине] но скорее всего они ушли до подхода сил противника.

В следующем, 1451 г. состоялся куда более крупный татарский набег. Из степи шло войско царевича Мазовши (Махмуда, сына Кичи-Мухаммеда). Василий II поначалу вышел с войском к Оке у Коломны, но позже испугался и убежал в Москву, оставив за себя Ивана Звенигородского, которому приказал воспрепятствовать переправе татар через Оку. Но Звенигородский тоже испугался и вернулся в Москву, но другим путем, а не прямо за великим князем.

Между тем Василий Темный, пробыв Петров день в Москве, бежал с сыном Иваном за Волгу (традиционно в район Костромы). Остальные же члены великокняжеской семьи и митрополит Иона остались в столице. Согласно московской летописи,
«татары подошли к Оке, думая, что на берегу стоит русская рать, и не видя никого, послали сторожей на другую сторону реки, посмотреть, не скрылись ли русские где в засаде. Сторожа обыскали всюду и возвратились к своим с вестию, что нет нигде никого. Тогда татары переправились через Оку и без остановки устремились к Москве и подошли к ней 2 июля. В один час зажжены были все посады, время было сухое, и пламя объяло город со всех сторон, церкви загорелись, и от дыма нельзя было ничего видеть; несмотря на то, осажденные отбили приступ у всех ворот. Когда посады сгорели, то москвичам стало легче от огня и дыма, и они начали выходить из города и биться с татарами; в сумерки враг отступил».
Утром татар уже не было.

Софья Витовтовна немедленно послала грамоту сыну. Гонец нагнал Василия II и Ивана, когда те переправлялись через Волгу, недалеко от устья реки Дубны. Беглецы немедленно повернули обратно. Въехав в Москву 8 июля, Темный утешал народ, говоря: «Эта беда на вас ради моих грехов; но вы не унывайте, ставьте хоромы по своим местам, а я рад вас жаловать и льготу давать».

1 января 1452 г. московское войско во главе с Василием II и двенадцатилетним Иваном (оба, как мы знаем, носили титулы великих князей) покинуло столицу и пошло на север. 6 января оно уже было в Троице, а далее двинулось на Ярославль.

В Ярославле московское войско разделилось. Одна часть под формальным руководством Ивана должна была покарать кокшаров (жителей плодородной Устюжской волости по реке Кокшенге [приток р. Устьи, впадающей в Вагу]), а вторая часть во главе с Василием II двинулась к Костроме. Таким образом, московские воеводы хотели взять Устюг, где по их предположениям находился Шемяка, в клещи.

Н.С. Борисов писал: «В Костроме к Василию Темному явился служилый татарский царевич Ягуп, сын Улу-Мухаммеда. Ему велено было идти на север, к Устюгу, и поступить под начало княжича Ивана». [Борисов Н.С. Иван III]

На самом деле оный Ягуп (Якуб) уже много лет правил Костромой и окрестными землями.

Узнав о подходе московских ратей, Шемяка сжег посады Устюга, оставил в городе своего наместника Ивана Киселева и ушел на Двину. Здесь он «застави двинян… полити (палить?) пониже города Орлеца». Орлец находился недалеко от устья Двины, южнее Холмогор. В погоню за Шемякой кинулись великокняжеские воеводы «с силою, Югом мимо Устюг», не задержавшись ни на один день под городом.

А тем временем княжич Иван и татарский царевич Якуб на реке Кокшенге расправились с кокшарами, «градкы их поимаша, а землю всю поплениша и в полон поведоша». По Устюжской летописи, путь их пролегал с Андреевых селищ и Галишны на реку Городишну, приток Сухоны, далее на Сухону, Селенгу и, наконец, на Кокшенгу (ее верховья близки к Сухоне). Здесь Иван Васильевич «город Кокшенскои взял, а кокшаров секл множество». Великокняжеская рать дошла до устья Ваги и Осинова Поля и вернулась «со многим пленом и великою корыстью».

Таким образом, кампания 1452 г. была бездарно проиграна московскими воеводами. Две огромные рати ничего не добились, кроме избиения и ограбления мирного населения на Сухоне, Кокшенге и в других местах.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Преступление Василия II раскрывает… МВД

Новое сообщение Буль Баш » 24 июн 2023, 18:05

После падения Устюга Дмитрий Шемяка несколько месяцев находился в районе реки Двины. А тем временем новгородцы весной 1452 г., «в Великое говенье», во главе с князем Чарторыским совершили поход на можайского князя Ивана Андреевича, еще в 1449 г. ставшего союзником Василия II. Иван Можайский, узнав о походе новгородцев, бежал из своего удела, а новгородцы «много волостей великого князя воеваша и пожгоша и полону много приведоша».

Великокняжеские волости летописец упоминает не случайно. За переход на свою сторону Василий II пожаловал Ивану Можайскому в 1449 г. Бежецкий Верх. Теперь же, считая Бежицы своей волостью, подлежащей совместному управлению с великим князем (а великим князем новгородцы считали не только Василия II, но и Дмитрия Шемяку), новгородцы только восстановили справедливость, выгнав захватчика.

В 1452 г. князь Александр Чарторыский женился на дочери Дмитрия Шемяки. Свадьба состоялась в Новгороде, но сам Шемяка в это время был с дружиной в далеком Заволочье. Вымская летопись сообщает, что в 1452 г. он «поимал» пермского епископа Питирима, направлявшегося в Москву, и бросил его в темницу.

Когда точно Дмитрий Шемяка вернулся из Заволочья в Новгород, неизвестно. Но уже 10 сентября 1452 г. он совершил набег на Кашин. Возможно, Шемяка собирался пробиться к Ржеве, которую считал своей вотчиной, хотя в ней уже с 1449 г. сидели наместники великого князя тверского Бориса. Кашин взять не удалось, и Шемяке пришлось ограничиться сожжением посада и ограблением окрестностей.

Воеводы тверского князя Бориса Александровича князья Андрей и Михаил Дмитриевичи отправились в погоню за войском Дмитрия Юрьевича, но так и не смогли догнать его. Шемяка ушел в Заволочье, а зимой 1452/1453 г. вернулся в Новгород.

Василий II не рискнул послать войско на Новгород, чтобы захватить Шемяку. Уже много столетий русские и даже литовские князья, потерпевшие неудачу в усобицах, приезжали в Господин Великий Новгород и находили там приют. Причем Новгород ни разу не выдавал изгнанников и даже не мешал их свободе передвижения – они могли покидать республику и возвращаться.

Конечно, московским боярам было плевать на вековые неписаные законы Руси. Но войны и грабежи татар, приведенных Василием II, окончательно разорили Московское княжество. А богатая республика имела храброго и опытного полководца, и поход на Новгород мог обернуться полным разгромом и даже приходом Шемяки в Москву.

За неимением лучшего в дело пустили митрополита Иону. Сохранились два послания, направленные в это время Ионой в Новгород и касавшиеся непосредственно Дмитрия Шемяки. В одном из них (точно датировать это послание не удается) Иона писал новгородскому архиепископу Евфимию, что уже неоднократно посылал ему своих послов с грамотами и речами. Новгородцы и князь Дмитрий должны были по «опасным грамотам» прислать своих послов, последний «с чистым покаянием», «без лукавства». Новгород и Псков посылали уже своих послов, «но прислали ни с чем», да и князь Дмитрий «прислал своего боярина Ивана Новосильцева… ни с чем». Он к тому же «грамоты посылает тайно, а с великою высостию: о своем преступленьи и о своей вине ни единого слова пригодного не приказал». Василий II милостиво пожаловал Новгород, «полон их к ним велел отпущати, и без окупа». А князю Дмитрию следует «бити челом, с покаянием, от чиста сердца». Митрополит надеялся также, что для продолжения переговоров из Новгорода приедут новые послы.

Во втором послании, скорее всего от 29 сентября 1452 г., Иона писал Евфимию, что до него дошли его «речи». В них Евфимий писал: «…будтось яз посылаю к тобе и пишу о князи Дмитреи Юрьевичи, а называя его сыном». Но посмотри в ту посланную мной грамоту, ведь в ней «не велю с ним ни пити, ни ести? Занеже сам себе от христианства отлучил… (пропуск в рукописи) своему брату старейшему великому князю Василию Васильевичу, а еще он же, своею волею, какую великую церковную тягость на себе положил и неблагословение всего великого Божиа священьства, да и грамоту на себе написал, что ему потом брату своему старейшому великому князю и всему христьанству лиха никакого не хотети, ни починати; да то все изменил».

Евфимий писал митрополиту Ионе, что прежде князья приезжали в Новгород «и честь им въздавали по силе», а митрополиты таких грамот, как Иона «с тягостию», не присылали. Но ведь тогда и князья такого лиха не чинили, как Шемяка, возражал ему Иона. Князь Дмитрий ведь «княгиню свою, и дети, и весь свой кош оставя в вас в Великом Новегороде, да, от вас ходя в великое княжение, христианство губил». Митрополит писал, чтобы Евфимий с посадником, тысяцким и Великим Новгородом послали «с челобитьем и со всею управою» к Василию II, и обещал за них «печаловаться».

Как видим, «идеологическая атака» не удалась. Тогда Василий II решил покончить с соперником иным образом. В Новгород отправился посол дьяк Василия Степан Бородатый с большой суммой денег и «лютым зельем». Ему удалось подкупить боярина Шемяки Ивана Котова, а тот, в свою очередь, подкупил повара, служившего Шемяке. И прозвище-то было у повара вполне подходящее – Поганка. И вот Поганка поднес князю яд «в куряти». Дмитрий болел 12 дней и 17 июля 1453 г. скончался.

23 июля, в понедельник, Василий II в Москве в церкви Бориса и Глеба, «что на рву», слушал вечерню, а 24 июля был день поминовения блаженных страстотерпцев князей Бориса и Глеба, которые стали жертвами убийц, подосланных братом («приятное» совпадение для Василия II и его бояр). Прямо в церковь ворвался гонец из Новгорода и сообщил великому князю о смерти Шемяки. Василий впал в неприличную радость. Гонец, а им оказался подьячий Василий Беда, был немедленно пожалован в дьяки. Позже дьяк Беда стал доверенным лицом Василия II и составителем его завещания.

Митрополит Иона, бывший соратник Шемяки, а теперь верой и правдой служивший Василию, запретил поминать отравленного князя. В ответ игумен Боровского монастыря Пафнутий самого Иону не велел именовать митрополитом.

Тогда Иона послал в Боровский монастырь митрополита и бояр с дружинниками, которые доставили Пафнутия в Москву. Там митрополит на игумена «страшную брань положил». Пафнутий же продолжал стоять на своем и очутился в железах в монастырской тюрьме. Однако эта расправа вызвала возмущение большей части духовенства. И, как сказано в летописи, «…митрополит смирился и сам пред Пафнотием повинился и мир дав ему и дарова его и отпусти его с миром о Христе Исусе. И Пафнотей до конца поминовал князя Дмитрея».

Известен и еще один случай неподчинения церковных иерархов Василию II. Так, узнав об отравлении Шемяки, троицкий игумен Мартиниан публично наложил на Василия строгую епитимью (церковное наказание). Неизвестно, стал ли Темный выполнять епитимью, но с 3 июля 1453 г. великий князь перестал называть в своих грамотах троицкого игумена по имени. А летом 1454 г. Мартиниана заставили покинуть Троицу и уйти в Феропонтов монастырь на Белое озеро. На его место был назначен троицкий старец Вассиан Рыло. Позже Мартиниан Белозерский был причислен к лику святых так же, как и Пафнутий Боровский.

Через несколько месяцев после смерти Дмитрия Шемяки в Боровский монастырь явился его убийца (бывший повар Поганка), постригшийся в монахи. Пафнутий, узнав об этом, изобличил его перед всей братией и отказался принять в своей обители.

Любопытно, что приключения храброго князя Дмитрия Юрьевича не кончились его смертью. Перенесемся в 1614 год в Новгород. На Руси заканчивалось Смутное время. Поляки были выбиты из Москвы, но в Новгороде еще хозяйничали шведы. Шведские солдаты грабили Юрьев монастырь в 20 верстах от Новгорода. Кому-то пришла мысль вскрыть гробницы в древнем Георгиевском соборе. В большинстве могил лежали лишь рассыпавшиеся кости, но, подняв очередную надгробную плиту, шведы остолбенели – там лежал… живой человек. Через несколько секунд испуг солдат прошел – это был мертвец. Он был одет в роскошные княжеские одежды, которые здорово истлели от времени, но сам труп не подвергся тлению. Шведы забрали все драгоценности, а тело поставили у церковной стены «яко живо». Шведский командир расценил это как курьез и звал сослуживцев в церковь, как в кунсткамеру.

Слух об этом дошел до новгородского митрополита Исидора, и тот обратился к шведскому главнокомандующему Якобу Делагарди [граф Якоб Делагарди – сын знаменитого шведского полководца Понтуса Делагарди и Софии Гюльденгельм, побочной дочери шведского короля Иоанна III] с просьбой отдать нетленное тело. Дела к тому времени у шведов пошли неважно, и ссориться из-за пустяков с митрополитом Делагарди не захотел. Тело перенесли в Софийский собор в новгородском кремле. Не мудрствуя лукаво, Исидор признал тело за нетленные мощи князя Федора Ярославича, который княжил в Новгороде с 1228 по 1233 г. Мощи были торжественно захоронены в Софийском соборе.

Канонизация всех русских правителей от князей Бориса и Глеба до императора Николая II имела политическую подоплеку. Само собой, не обошлось без политики и на сей раз. Исидор устроил антишведскую демонстрацию. Ведь князь Федор был старшим братом князя Александра Ярославича Невского.

На верующих должно было произвести впечатление хорошее состояние трупа: в начале XVII в. Федор выглядел как живой. Ведь православная церковь всегда видела в нетлении святых «особый дар Божий и видимое свидетельство их славы». Со временем князь Федор Ярославич из местного святого превратился в общерусского. Ежегодно 5 июня (18 июня по новому стилю) православная церковь отмечала день благоверного князя Федора Ярославича. В начале XIX в. на деньги Д.С. Яковлевой (урожденной княжны Баратаевой) была сделана серебряная рака, в которую положили тело святого Федора.

Материалисты-большевики в борьбе с православной церковью решили показать населению, что на самом деле представляют собой «нетленные мощи». В 1919–1920 гг. они публично вскрыли десятки могил и показали, что подавляющее большинство нетленных мощей является подделкой монахов. В 1919 г. была вскрыта и рака святого князя Федора Ярославича. Там большевики обнаружили не «живого человека», а мумию. Тело сильно пострадало в 1614 г., когда оно слишком долго находилось на открытом воздухе. Тем не менее и мумия очень озадачила «активистов-безбожников» – ведь в остальных могилах лежали только истлевшие кости. Было решено тщательно исследовать останки князя Федора и дать научное объяснение этому феномену.

Исследование мумии было закончено лишь в 1930-х гг. известным антропологом В.В. Гинзбургом. Исследование дало сенсационные результаты. Тело принадлежало мужчине в возрасте около 40 лет. Гинзбург, в отличие от митрополита Исидора, знал, что князь Федор умер в возрасте 14–15 лет. Читатель спросит, как мог княжить в Новгороде ребенок? Дело в том, что новгородцы сами просили великого князя Ярослава Всеволодовича дать им в князья старшего сына. Приезд Федора означал, что теперь Великий Новгород находится под защитой Ярослава. Князь Федор приехал не один, а с дружиной «кованой рати».

Изучение летописей дало сенсационный результат – неизвестные останки могли принадлежать только великому князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, скончавшемуся в лето 6961 года, то есть в 1453 г. Дело в том, что Шемяка в 1446 г. был собором русской церкви предан анафеме. Собор отлучил его «от бога, от церкви божией» и предал проклятию.

Так почему же тело князя, преданного анафеме, стало нетленным и как он оказался «святым Федором»?

Шведы в 1614 г. сняли и перепутали все надгробные плиты, а митрополита Исидора устраивали лишь мощи князя Федора Ярославича. Всего в Георгиевском соборе были захоронены четыре князя: Шемяка, Федор и двое малолетних детей – Изяслав и Ростислав, родившиеся в 1190 и 1193 годах и умершие в возрасте 8 и 5 лет соответственно. По логике Исидора святым мог оказаться лишь князь Федор Ярославич.

Но почему же останки трех князей, трех монахов и княгини Феодосии, захороненных в соборе, истлели, а труп Шемяки в 1614 г. выглядел как живой?

С 1 по 28 октября 1987 г. химическое отделение Бюро судебно-медицинской экспертизы ГУЗМ Министерства здравоохранения РСФСР провело исследование останков Шемяки по поводу обнаружения мышьяка, ртути, сурьмы и свинца, а также установления возможности наступления смерти в результате отравления.
«При исследовании печени, почки, мышцы груди, содержимого брюшной полости (пыли) и кости обнаружены следы мышьяка».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Преступление Василия II раскрывает… МВД (2)

Новое сообщение Буль Баш » 01 июл 2023, 19:07

Количество соединений мышьяка в почке составило значительную цифру – 0,21 мг (естественный фон по мышьяку в человеческом организме составляет лишь сотые миллиграмма – от 0,01 до 0,08).

Данные исследования предполагают возможность наступления смерти в результате развития желудочно-кишечной формы отравления соединениями мышьяка.
«Для данной формы отравления характерно резкое обезвоживание организма, обусловленное обильной потерей воды и как следствие – выведение большей части яда. Резкое обезвоживание организма в период, предшествующий смерти, значительно способствует мумификации трупа. Смерть при желудочно-кишечной форме отравления наступает в срок до двух недель».
Прошу прощения за цитирование скучного акта экспертизы. А, попросту говоря, данные экспертизы сошлись с данными новгородской летописи. Итак, виновность Василия II и его бояр в совершении преступления официально доказана. Заодно же выяснено происхождение мощей «князя Федора».

А куда же делись останки настоящего Федора Ярославича?

В 1945–1946 гг. археолог А.Л. Монгайт обнаружил в северо-западной части паперти так называемое «погребение № 7». Там найден костяк подростка возраста около 14 лет, останки находились в деревянном гробу. Погребение имело вид позднейшего перезахоронения. Это и были останки брата Александра Невского.

Сейчас останки Дмитрия Шемяки находятся в запасниках Софийского собора в Новгороде. С 1991 г. наше правительство чересчур много времени уделяет гробокопательству. Неизвестно, чьи кости были захоронены в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, якобы они принадлежали членам семьи Николая II. Уже 17 лет политиками и СМИ будируются варианты перезахоронения Ленина и разорения некрополя у Кремлевской стены. Наконец, огромные средства пошли на перезахоронение Марии Федоровны, жены императора Александра III. Эта женщина была хорошей супругой Александру III и не лезла ни в какие государственные дела, за что ей большое спасибо от русского народа. Но не лучше ли ей остаться в родной Дании рядом с отцом, матерью и другими родственниками?

Но почему останки «последнего русского витязя» Дмитрия Юрьевича Шемяки должны валяться где-то в складском помещении собора? Почему его нельзя похоронить в Архангельском соборе Кремля рядом с его отцом великим князем Юрием Дмитриевичем и братьями Дмитрием Красным и Василием Косым?

Да и вообще, не пора ли восстановить справедливость в отечественной истории и «дать всем сестрам по серьгам»?

Где-то в 8-9-м классе я прочитал огромный пятитомный труд В.И. Язвицкого «Иван III – Государь Всея Руси», и уже тогда меня тошнило от мерзкого вранья и тенденциозности романа, написанного по политическому заказу сильных мира сего.

Сейчас у нас вроде бы наступила эпоха гласности, но по-прежнему в школьных и университетских учебниках истории великий князь Юрий Дмитриевич и его сыновья поливаются грязью, но восхваляется Василий Темный и его свирепый сын.

Первым, кто отдал должное Дмитрию Юрьевичу Шемяке, стал А.А. Зимин. В своей предсмертной работе «Витязь на распутье» он решительно порвал с царским и советским мифотворчеством и даже со своими взглядами молодых лет. Он писал:
«Князь Дмитрий Юрьевич Шемяка обладал качествами незаурядного правителя. Беда его состояла в том, что он во многом обгонял свое время, которое никогда не прощает тем, кто пытается заглянуть в будущее. Продолжая дело Дмитрия Донского и своего отца, Дмитрий Юрьевич сделал все, что было в его силах, чтобы объединить русские земли и нанести решительный удар ордынским царям…

…История ничего не прощает неудачникам. Поэтому она нарисовала портрет Шемяки с помощью его злейших врагов, исходя из результатов его деятельности последних лет, забыв, что опыт борьбы галицкого князя за единство Руси, против татарского ига позднее был широко использован именно теми, кто не жалел сил для очернения Шемяки».
Естественно, что книга Зимина увидела свет только в ходе «перестройки» в 1991 г. Но, увы, сейчас наметился откат к старым мифам. Так, тот же Н.С. Борисов, один из мэтров МГУ, пишет:
«Однако Василий II, при всех его недостатках, имел одно неоспоримое достоинство. Как правитель он олицетворял Порядок. За спиной же мятежного Галичанина вставал темный хаос…».
Итак, смелый воевода и мудрый политик толкал Русь в «темный хаос». Ну а во что ввергли страну Василий II, Софья Витовтовна и K°?

Не удалось отдать Русь королю Витовту, так они отдали ее на разграбление татарам. Или татарские «царевичи», вступая в союз с Василием II, переставали быть дикими грабителями и становились пай-мальчиками? Московские дьяки, а позже и официальные историки вымарали из летописей и грамот все, что связано с татарской оккупацией Руси в 40-х – 50-х гг. XV в. Но мы знаем, как татары вели себя в остальных набегах, и можем представить, что они творили в Мещерском Городке, Звенигороде, Костроме и Галиче.

От Василия Васильевича и его властолюбивой матушки Русь пострадала больше, чем от Батыя.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Рождение царства или ханства?

Новое сообщение Буль Баш » 08 июл 2023, 20:01

Покончив с Шемякой, Василий II и его сын соправитель Иван III решили расправиться с нейтралами и союзниками, которые слишком поздно примкнули к ним. С 1456 г. настала участь тех, кто был верен Василию II с 1425 г. Первой жертвой стал князь Василий Ярославич Серпуховской. За ним последовал Михаил Андреевич Верейский. Любопытно, что Верея была отдана на «прокормление» татарским царевичам. В Верее еще в XIX в. была большая татарская слобода. Улицу Татарскую большевики переименовали лишь в 1920-х годах.

И пошло-поехало. Иван III вместе со своим свирепым сыном Василием III и еще более свирепым внуком Иваном IV вырезали всех без исключения потомков Ивана Калиты. Это и станет одной из важнейших причин третьей русской гражданской войны.

Гражданская война 1425–1453 гг. превратила Русь из европейского государства в азиатское ханство.

В самом деле, способы правления Дмитрия Донского и Василия I и отношения их с вассальными князьями мало отличались от таковых в тогдашних Франции и Германии. А великий князь Василий III уже мог публично бить сапогом и стегать плетью бояр и князей в Думе, называя их холопами. И ладно если бы дело шло о мятеже, предательстве и т. д. Дело было в ерундовых поступках, и назавтра побитый князь или боярин шел не на плаху, а на свое место в Думе.

Риторический вопрос: можно ли было представить такую ситуацию при французском королевском дворе в XVI в. или при русских княжеских дворах с IX до середины XV в.?

Представим себе фантастический вариант – русский князь-вассал шлет грамоту своему сюзерену и подписывается: твой холоп Ивашка, Федька, Бориска или Дмитрешка… Ну, например, можайский князь смоленскому, или кашинский князь тверскому, или серпуховской князь московскому и т. д.

Да это дикость, бред! Все окружающие решили бы, что князь «Дмитрешка» спятил.

Такого не могло быть и во Франции от Хлодвига до революции 1789 г.

А вот у нас это было нормой со времен Ивана III и до Екатерины II. Методы правления русских князей стали весьма похожи на правление золотоордынских ханов, персидских шахов и турецких султанов.

Почему-то никто из царских и советских историков не обратил внимания на происхождение титула московских владык. Откуда взялся титул «князь» – понятно, он был у поляков и у других европейских народов, так, у скандинавов он звучал как конунг (кёниг). А вот Иван III и его потомки восхотели быть царями. Откуда сей титул? Почему не стать королем, как во всей Западной Европе, да и в Польше? Вот тот же Витовт мечтал стать королем. Да и наш русский князь Даниил Галицкий стал королем. Ну, в конце концов, можно было назвать себя императором, как в Византии.

В русских же источниках XIV–XVI вв. царями называли лишь ордынских ханов. Причем даже после 1480 г. Иван III и Василий III именовали царями казанских, крымских и даже… касимовских ханов.

В Москве, видимо, испытывали большое почтение, вплоть до раболепства, перед татарскими царями. Тут я говорю не столько об Иване Калите, сколько о Василии III и Иване IV.

Любопытный пример: при взятии Казани по приказу царя Ивана были вырезаны все мужчины-татары, а женщины и дети обращены в рабство. Аналогия с Батыем и Тимуром напрашивается сама собой.

Однако дикая расправа с мирным населением у Ивана IV сочеталась с доброжелательным отношением к казанским ханам. Юный хан Утямыш Гирей 8 января 1553 г. был крещен в Чудовом монастыре и получил имя Александр. Иван Грозный повелел ему жить в царском дворце. Однако Александр умер 11 июня 1566 г. в возрасте 20 лет. Причем умер своей смертью и не в опале.

Хан Ядыгер 26 февраля 1553 г. тоже принял крещение и получил имя Симеон. Иван Грозный дал ему богатый двор в Москве, в документах он числился «царем Симеоном». Умер он своей смертью 26 августа 1565 г. и был погребен в Благовещенской церкви Чудова монастыря.

Из казанских ханов Шах-Али оказался единственным, кто сохранил свою веру. Он длительное время был ханом касимовским и умер там 20 апреля 1567 г.

Гуляя по Московскому Кремлю, заглянем в Архангельский собор – место захоронения московских владык. С 1340 по 1730 г. там погребли 54 человека, начиная от Ивана Калиты и кончая императором Петром II (внук Петра Великого). Среди захоронений нет ни суздальских, ни рязанских, ни других князей Рюриковичей, нет даже литовских Гедеминовичей, многие из которых верно служили московским князьям. Все усопшие только из рода Калиты.

Исключение представляют лишь казанские ханы – царевич Петр и казанский царь Александр. Царевич Петр – это татарский хан Кудайкул (Худай-Кул), родной брат хана Мухаммеда-Эмина. В декабре 1505 г. его крестили, и он стал царевичем Петром, а через месяц его женили на четырнадцатилетней княжне Евдокии, дочери Ивана III.

Утямыш Гирей (да, да, из крымских Гиреев) еще в младенчестве был провозглашен казанским ханом, а при крещении, как уже говорилось, он получил имя Александр.

Никаких особых заслуг перед Москвой эти татарские ханы не имели. И не было никаких политических мотивов для их захоронения в Архангельском соборе. Попросту московским владыкам было лестно лежать рядом с татарскими царями, а заодно и подчеркивалась преемственность власти.

В 1547 г. из Казани прибыли служить в Москву 76 татарских князей. К 1551 г. в Москве уже находилось более 500 князей и мурз с родственниками, бежавшими из Казани в разное время. Шах-Али, позднее правитель Касимова, в 1552 г. увел с собой в Москву 70 князей, угланов и мурз, а во второй раз – еще 84 князя и мурзы.

Была ли надобность в таком числе ханов и мурз в Москве в XVI в.?

Еще полбеды, когда в XIV в. московский князь принимал на службу татарского мурзу с отрядом хорошо подготовленных и экипированных воинов. Но тут мурзы приглашались без дружины. Наоборот, им отдавали под командование отряды русских воинов, а в кормление давались русские деревни и даже небольшие города.

Замечу, что в XVI в. татарские царевичи и мурзы могли командовать лишь отрядами иррегулярной конницы, поскольку к тому времени и татарские Орды, и Московское государство существенно отстали в военном деле от Европы. К примеру, на Западе уже появились полки регулярного строя. Это уже начинали понимать и в Москве, и техническими специалистами – пушкарями, саперами и др. – нанимали не татар, а немцев. [Немцами тогда у нас называли не только собственно немцев, но и французов, и шотландцев, и др.]

Царевичи и мурзы нужны были Ивану III, его сыну и внуку исключительно как верные сатрапы, а также в качестве противовеса служилым князьям Рюриковичам. И, разумеется, в качестве примера, как нужно лизать сапоги московского хана. Кстати, Иван III любил, чтобы его называли ханом.

В октябре 1575 г. царь Иван IV устроил очередной фарс – отрекся от престола, а на трон посадил крещеного татарина Симеона Бекбулатовича, потомка касимовских ханов. Иван IV, юродствуя, затем писал челобитные новому «правителю»:
«Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Русии Иванец Васильев с своими детишками с Ыванцом да с Федорцом челом бьют: что еси государь милость показал».
Оперетта продолжалась 11 месяцев, после чего Иван «учинил» Симеона великим князем тверским. После этого Симеон не играл никакой роли в жизни Московского государства, хотя и имел большое состояние.

Все это еще раз показывает нам, насколько «татаризировался» менталитет мышления наших царей. Крылатая фраза «поскребите русского, и вы обнаружите татарина», на мой взгляд, не имеет отношения к русскому народу, но она прекрасно подходит ко всем нашим правителям от Ивана III до Николая II, исключение представляет только Екатерина Великая.

Несколько упрощая картину, можно сказать, что в Западной Европе всегда, а на Руси до XIV в. имело место внутрисословное равенство, то есть смерд равен другому смерду, бюргер равен другому бюргеру, князь равен другому князю, а великий князь (король) – лишь первый среди равных.

Советские историки обожали загонять историю в прокрустово ложе марксистских схем. Так, установление власти московских князей на Руси именовалось переходом от феодальной раздробленности к централизованному государству.

Но это лишь формальная сторона. На самом деле абсолютизм, скажем, во Франции имел мало общего с русским деспотизмом. Во Франции даже в самый разгул абсолютизма при Людовиках XIII и XIV имелась «система сдержек и противовесов» власти короля. Это была и католическая церковь, это была власть герцогов и принцев – родственников короля, это был общегосударственный (парижский) парламент, а также парламенты провинций французского королевства.

Наконец, не стоит забывать и о простых горожанах. Марксисты превозносят роль народа, но в Москве «народ безмолвствовал» веками, за исключением трех случаев – Смутного времени, «разинщины» и «пугачевщины». И то в двух последних случаях заводчиками бунтов были казаки, которых считать русским народом можно было лишь условно.

Во Франции же горожане исправно платили определенные законом королевские налоги. Но как только какой-нибудь Людовик незаконно повышал их на пару сантимов, то лавочник закрывал свое заведение и лез в погреб за мушкетом. А наутро Их Величество изволили видеть дворец, окруженный баррикадами.

Возможно, выводы автора покажутся кому-то слишком резкими. Увы, я не изобрел велосипеда, а эти выводы новы только для отечественного читателя, который десятилетиями потреблял лишь информацию, которую ему дозволял потреблять всемогущий Главлит.

А вот одна из распространенных западных точек зрения на отечественное самодержавие:
«В наиболее простом виде самодержавие – это система власти, при которой царю подчиняются его „рабы“, в число которых входит служилая аристократия – закрытая социальная группа, обладающая монополией на принуждение остальной части населения. Отличие самодержавия от европейского политического строя заключается в том, что в государствах типа Англии, Франции и Пруссии власть была разделена между несколькими социальными группами: духовенством, горожанами, дворянством. Часто это оформлялось в системе представительских учреждений парламентского типа.

В Московии же вся политическая власть концентрировалась в руках правящего класса, причем он не имел серьезных конкурентов: церковь являлась своего рода «госдепартаментом», а экономические силы горожан и купечества были слишком слабы, чтобы играть какую-то политическую роль. Права сословий не были узаконены. Земский собор так и не стал учреждением, через которое элита могла советоваться с обществом».
[Маршалл По, профессор Гарвардского университета (США). «Выбор пути. Почему Москва не стала Европой» // Родина № 11/2003]

Примерно то же писал и русский князь Рюрикович Петр Владимирович Долгоруков, прямой потомок князя Михаила Черниговского:
«Под влиянием татарского ига форма правления приняла характер самого абсолютного и варварского деспотизма… Татарское иго приучило представителей власти, особенно русских государей, смотреть на народ, как на стадо, которым они имели полное право свободно и безотчетно распоряжаться».
[Долгоруков П.В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М.: Новости, 1992]

Князь Долгоруков неоднократно называл Романовых монголо-германской Голштейн-Готторпской династией.

В странах Европы в X–XVIII вв. под самодержавием, то есть абсолютной властью монарха, подразумевалось то, что монарх волен издавать законы по своему усмотрению, а затем править согласно им, а в России цари плевать хотели на свои же собственные законы. Это касается и Ивана Грозного, и Николая II.

И дело не столько в жестоких репрессиях против инакомыслящих, которые были свойственны всем русским царям, сколько в отсутствии каких-то, хотя бы неписаных правил в поведении царей.

Традиционный пример: царь Николай I, подавив восстание декабристов, повесил пятерых зачинщиков и сослал до 200 участников восстания в Сибирь. Вполне допускаю, что в случае военного мятежа в 1825 г. в Англии или во Франции было бы расстреляно или гильотинировано не 5, а 50 или 500 офицеров. Но ни одной жене мятежника не пришлось бы просить разрешения у властей переселиться, скажем, из Парижа в Марсель – поближе к месту заключения мужа. А у нас разрешение на переезд жен декабристов из одной точки империи в другую давал лично Николай I. Он же составил перечень имущества, которое декабристки могли взять с собой в дорогу, включая нижнее белье.

Представьте себе на секунду французского короля или британского премьера, занятого столь важным государственным делом. :lol:

А Николай I был еще не самым глупым нашим царем. Возьмем Николая II, он лично перлюстрировал переписку всех своих родственников и министров. Без его разрешения не мог состояться ни один брак не только родственников, но и министров, и даже гвардейских офицеров.

Вместо того чтобы заниматься государственными делами, Николай II влезал в самые ерундовые вопросы. Вот, к примеру, вдова генерала в Нижнем Новгороде решила на свои средства открыть богодельню на 6 (шесть!) коек. Как вы думаете, чье разрешение на это потребовалось? Районного врача и исправника? Не угадали. Губернатора? Нет. Потребовалось Высочайшее соизволение самого Николая II. Недаром же Лев Толстой еще в начале царствования Николая II сравнивал его методы правления с методами кокандского хана.

И в Орде, и на Руси с XV в. царил ничем не ограниченный произвол. Единственным ограничением его было дурное исполнение приказов царя или… удавка.

А серьезно, при отсутствии «системы сдержек и противовесов» иного быть и не может. Вспомним, сколько золотоордынских ханов умерли насильственной смертью. В России же умели хранить тайны, и историки долгие десятилетия спорят о причинах смерти Ивана Грозного и Петра Великого. Были ли это естественные причины или сыграли свою роль яд и подушка?
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Великая Смута. Смерть царевича

Новое сообщение Буль Баш » 15 июл 2023, 19:01

Историю Смутного времени обычно начинают с 15 мая 1591 г. В жаркий субботний полдень было особенно тихо в древнем городе Угличе. Обедня началась в 10 часов утра [по современному времени, а по-тогдашнему – в четвертом часу дня] и в двенадцатом часу закончилась, и горожане разошлись по домам.

Так же тихо было и в угличском деревянном кремле. Бывшая царица Мария Нагая вместе с сыном Димитрием отстояла обедню в Спасо-Преображенском соборе, [каменный собор постройки 1485 г. Позже был разломан, и рядом был возведен новый собор] а затем Мария с сыном и придворными пошла в каменный дворец. Там царевичу Димитрию «платьецо переменили», и он отправился играть во двор в глухой угол кремля, примерно в 30 метрах от дворцового крыльца.

Почти в полдень в кремле ударили в набат. Сбежавшиеся горожане увидели бездыханное тело царевича с раной на горле. Мария и ее братья натравили народ на городскую администрацию, благо Дьячья изба находилась в нескольких десятках метров от дворца царевича. Началась расправа…
Изображение

За два века ожесточенных споров историки и литераторы так и не пришли к единому мнению о том, что произошло 15 мая 1591 г. Подавляющее большинство их разделяет три версии.

Согласно первой версии царевич Димитрий был зарезан убийцами, нанятыми Борисом Годуновым.
По второй версии он зарезался сам в припадке эпилепсии.
По третьей версии семейство Нагих заранее узнало об опасности, грозящей Димитрию, и заменило царевича другим мальчиком.

Начнем с последней версии. В маленьком Угличе чуть ли не все горожане знали в лицо царевича. Читателю нет нужды напоминать, что представители знати всегда занимали привилегированное положение в церквях на службах, во всевозможных церковных и светских шествиях, праздниках и т. п. Наконец, как могли обознаться многочисленные мамки, няньки, мальчики – товарищи по играм, дворяне, представители городской администрации, видевшие труп младенца? А следственная комиссия из Москвы? Они что, тоже не осматривали труп убитого?

Бредовость третьей версии очевидна. Мало того, что реализация ее была технически невозможна, даже идея подмены не могла прийти в головы Нагих. И дело не в том, что это семейство отличала скудость умственных способностей. Предположим, у Нагих нашлись умнейшие советники, так разве они не продумали бы последствий подмены? Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что после убийства подставного ребенка последует ссылка или заточение Нагих. А как потом доказать, что царевич истинный? Ведь тогда московские правители могли без проблем объявить его самозванцем и посадить на кол без лишних разговоров.

Оппоненты могут возразить, мол, в 1605 г. вся Россия поверила в чудесное спасение царевича Димитрия. По сему поводу хорошо сказал современник польский канцлер Ян Замойский:
«Зарезали и не посмотрели кого, это что, Плавтова комедия?»
Несколько более правдоподобна первая версия об убийстве царевича. Согласно ей злодей Годунов замыслил убить Димитрия. Тут мы предоставим слово историку С.М. Соловьеву:
«Сначала хотели отравить Димитрия: давали ему яд в пище и питье, но понапрасну. Тогда Борис призвал родственников своих, Годуновых, людей близких, окольничего Клешнина и других, и объявил им, что отравой действовать нельзя, надобно употребить другие средства. Один из Годуновых, Григорий Васильевич, не хотел дать своего согласия на злое дело, и его больше не призывали на совет и чуждались. Другие советники Борисовы выбрали двух людей, по их мнению, способных на дело, – Владимира Загряжского и Никифора Чепчюгова; но они отреклись. Борис был в большом горе, что дело не дается; его утешил Клешнин. „Не печалься, – говорил он ему, – у меня много родных и друзей, желание твое будет исполнено“. И точно, Клешнин отыскал человека, который взялся исполнить дело: то был дьяк Михайла Битяговский. С Битяговским отправили в Углич сына его Данилу, племянника Никиту Качалова, сына мамки Димитриевой, Осипа Волохова; этим людям поручено было заведовать всем в городе. Царица Марья заметила враждебные замыслы Битяговского с товарищами и стала беречь царевича, никуда от себя из хором не отпускала. Но 15 мая, в полдень, она почему-то осталась в хоромах, и мамка Волохова, бывшая в заговоре, повела ребенка на двор, куда сошла за ними и кормилица, напрасно уговаривавшая мамку не водить ребенка. На крыльце уже дожидались убийцы; Осип Волохов, взявши Димитрия за руку, сказал: „Это у тебя, государь, новое ожерельице?“ Ребенок поднял голову и отвечал: „Нет, старое“. В эту минуту сверкнул нож; но убийца кольнул только в шею, не успев захватить гортани, и убежал; Димитрий упал, кормилица пала на него, чтобы защитить, и начала кричать; тогда Данила Битяговский с Качаловым, избивши ее до полусмерти, отняли у нее ребенка и дорезали. Тут выбежала мать и начала кричать. На дворе не было никого, все родственники ее разошлись по домам; но соборный пономарь, видевший с колокольни убийство, заперся и начал бить в колокол; народ сбежался на двор и, узнавши о преступлении, умертвил старого Битяговского и троих убийц; всего погибло 12 человек. Тело Димитрия положили в гроб и вынесли в соборную церковь Преображения, а к царю послали гонца с вестию об убийстве брата. Гонца привели к Борису; тот велел взять у него грамоту, написал другую, что Димитрий сам зарезался, по небрежению Нагих, и велел эту грамоту подать царю; Федор долго плакал. Для сыску про дело и для погребения Димитрия посланы были в Углич князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Клешнин, дьяк Елизар Вылузгин и крутицкий митрополит Геласий. Посланные осмотрели тело, погребли его и стали расспрашивать угличан, как, по небрежению Нагих, закололся царевич? Им отвечали, что царевич был убит своими рабами – Битяговским с товарищами – по приказанию Бориса Годунова и его советников. Но, приехавши в Москву, Шуйский с товарищами сказали царю, что Димитрий закололся сам. Нагих привезли в Москву и пытали крепко; у пытки был сам Годунов с боярами и Клешниным; но с пытки Нагие говорили, что царевич убит. Царицу Марью постригли в монахини и заточили в Выксинскую пустынь за Белоозеро; Нагих всех разослали по городам, по тюрьмам; угличан – одних казнили смертию, иным резали языки, рассылали по тюрьмам, много людей свели в Сибирь и населили ими город Пелым, и с того времени Углич запустел».
[Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. IV.]

Итак, если верить этой версии, Борис Годунов вовлек в заговор не менее двадцати человек, причем заранее было ясно, что кто бы ни убил Димитрия, то подозрение падет именно на них. Их допросят с пристрастием, и они расскажут все, что знают. То есть заранее было ясно, что скрыть преступление не удастся. Причем заметим, что Борис в 1591 г. не был неограниченным диктатором. Он был правителем в государстве, главой которого все-таки оставался царь Федор. Сторонники Годуновых имели сильное влияние в Боярской думе, но не составляли и трети ее состава. Вся знать, от опальных князей Шуйских до временных союзников Годунова Романовых, была рада любому поводу, чтобы свалить Бориса. А тут организация убийства царевича!

Но тут Годунова спасают… Нагие! Во все времена лиц, покушавшихся на владетельных особ, любой ценой старались взять живыми для допроса. А тут убивают безоружных несопротивляющихся людей. А братья Нагие, которые вроде бы больше всех должны быть заинтересованы найти подлинных убийц, приказывают убить простых исполнителей, то есть спрятать концы в воду. XVI век – жестокий век, а Нагие не такие люди, чтобы дать легко умереть своим врагам. Если у Нагих было хоть малейшее основание считать Битяговского с компанией убийцами, почему бы их не пытать – и компромат можно получить, и мучениями врагов насладиться. Итак, предположив, что Димитрий действительно убит Битяговским и компанией, мы неизбежно приходим к выводу, что братья Нагие искусно заметали следы, то есть к абсурду.

Примитивная версия убийства Димитрия по приказу Годунова уже 150 лет эксплуатируется драматургами и художниками. Тут и пушкинский «Борис Годунов»; «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис» А.К. Толстого, вплоть до современных картин Ильи Глазунова. Зарезанный царевич и терзаемый муками раскаяния убийца – тема, щекочущая нервы обывателя.

Если верить рассказам противников Годунова, в России с 1584 по 1603 г. никто из знатных людей не умер своей смертью. Все они, от Ивана Грозного до Ирины, вдовы царя Федора, были убиты Борисом Годуновым.

Мастистым ученым не приходит в голову, что в 1591 г. Годунову не было необходимости идти на чрезвычайные меры. Ведь царю Федору было всего 34 года. Вспомним, что у деда Федора Василия III наследник родился в 55 лет, а второй сын – в 57 лет. В том же году царица Ирина забеременела. Но, увы, в 1592 г. родилась девочка Федосья, да и та прожила всего два года. Любопытно, что в смерти племянницы враги также обвинили Годунова.

Но предположим, Борису приспичило покончить с Димитрием. Так надо ли было выдумывать опереточное убийство? Не проще было бы обратиться к традиционным методам Московского государства, которыми пользовались Василий II, Иван III, Василий III и Иван IV? Нагих обвинили бы в государственной измене, в колдовстве и т. п., отдалили бы от них Димитрия и поместили бы его в надежное место под опеку надежных людей. А там он через несколько месяцев тихо отдал бы Богу душу, как это делали многие десятки удельных князей, включая маленьких детей. Причем в каждом таком случае никаких народных возмущений не наблюдалось.

Отсюда наиболее правдоподобной представляется вторая версия о самоубийстве царевича. Дело в том, что Димитрий страдал эпилепсией. Как позже утверждали многочисленные свидетели,
«и презже тово… на нем [царевиче] была ж та болезнь по месяцем беспрестанно».
Сильный припадок был у Димитрия за месяц до его смерти. Как показала мамка Волохова, перед «великим днем» Димитрий в припадке
«объел руки Ондрееве дочке Нагова, одва у него… отнели».
Андрей Нагой также подтвердил это, сказав, что царевич «ныне в великое говенье у дочери его руки переел», и раньше «руки едал» и у него, и у жильцов, и у постельниц: царевича
«как станут держать, и он в те поры ест в нецывенье, за что попадетца».
То же показала и вдова Битяговского:
«…многажды бывало, как ево [Димитрия] станет бити тот недуг и станут ево держати Ондрей Нагой и кормилици и боярони и он… им руки кусал или за что ухватит зубом, то отъест».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Смерть царевича

Новое сообщение Буль Баш » 22 июл 2023, 19:41

Последний приступ эпилепсии у Димитрия продолжался уже несколько дней. Начался он во вторник, к четвергу царевичу «маленко стало полехче», и мать взяла его к обедне, а потом отпустила на двор погулять. По показаниям мамки, в субботу Димитрий во второй раз вышел на прогулку, и тут у него начался новый приступ.

Отметим и еще одну важную деталь. Димитрий обожал играть ножами и игрушечными саблями.

У Димитрия с малых лет было предрасположение к жестокости. Он очень любил смотреть, как резали быков или баранов. Однажды зимой, играя со своими сверстниками, царевич велел слепить двадцать «снежных баб» и, дав им имена московских бояр, с криком «Вот что вам будет, когда я буду царствовать!» разбил им головы саблей. Любимой забавой малыша было, ловко орудуя сабелькой или маленькой железной палицей, убивать кур и гусей.

15 мая царевич вместе с другими детьми играл в тычку. Правила игры несложные – надо взять за острие лезвием вверх нож и метнуть в очерченный на земле круг. Внезапно с Димитрием, державшим нож, случился приступ эпилепсии – «падучей болезни». Мальчик упал на нож и уколол горло. На шее непосредственно под кожным покровом находятся сонная артерия и ярёмная вена. При повреждении любого из этих сосудов смертельный исход неизбежен. Не исключен был и другой вариант – известно много случаев, когда больной во время приступов эпилепсии («эпилептических сумерек») кидался с ножом на близких или предпринимал попытку суицида. Произошла заурядная бытовая драма, подобные случаи сейчас не попадают на страницы даже бульварной прессы.

Естественно, что очевидцы не смогли определить, в какой момент царевич ранил себя – при падении или когда бился в конвульсиях на земле. Достоверно знали лишь одно – Димитрий ранил себя в горло. Отсюда и разнобой в показаниях. Мальчики говорили, что Димитрий «набросился на нож», а мамка Василиса Волохова утверждала, что «бросило его о землю, и тут царевич сам себя поколол в горло». Кроме них смерть царевича издали видел стряпчий Семейка Юдин. Он не разглядел деталей, но подтвердил, что царевич закололся сам.

На крик прибежала мать – царица Марья. Она не стала слушать объяснения Волоховой, а схватила полено и стала бить ее, приговаривая, что Димитрия зарезали Василисин сын Осип вместе с Данилой Битяговским и Никитой Качаловым. Потом царица велела своему брату Григорию Нагому бить Василису, и тот забил ее до полусмерти.

Странно, царица Марья трапезничала, ничего не видела, а, увидев тело сына, сразу назвала имена трех убийц. Откуда такая информация? Тогда зачем она оставила сына под присмотром матери предполагаемого убийцы?

Увы, все дело обстоит гораздо проще. По прибытии в Углич семейство Нагих стало обирать город. Для пресечения злоупотреблений Боярская дума направила в Углич свою администрацию, во главе которой стоял дьяк Михайла Битяговский. Семейство Нагих утратило право бесконтрольно распоряжаться доходами со своего удела и стало получать деньги «на обиход» из царской казны. Это, естественно, навлекло на дьяка ненависть семейства Нагих.

Позже уцелевшие чины администрации заявили следственной комиссии, что Михаил Нагой постоянно «прашивал сверх государева указу денег ис казны», а Битяговский «ему отказывал», в результате чего между ними вспыхивали частые ссоры. Последняя стычка между Битяговским и Нагим произошла утром 15 мая. Понятно, что при виде окровавленного сына Марья инстинктивно произнесла имена ненавистного дьяка и его родни, добавив к ним мамку Волохову, не углядевшую за ребенком.

Мария Нагая приказала церковному сторожу Максиму Кузнецову ударить в колокола в церкви Спаса. Набат поднял на ноги весь город. Вокруг мертвого царевича собралась толпа. Через некоторое время появились и дядья царевича Михаил и Григорий Нагие. Оба братца были навеселе, причем Михаил плохо закусил, ибо потом свидетели показывали, что он «мертв пьян был».

В момент гибели Димитрия его «убийцы» Битяговские всей семьей обедали у себя дома. Мало того, за столом с ними сидел поп Богдан, который был духовником Григория Нагого. На следствии Богдан изо всех сил выгораживал царицу и ее братьев. Но он простосердечно подтвердил перед комиссией Шуйского, что, когда ударили в набат, был в доме Битяговских и сидел за одним столом с дьяком и его сыном. Так что у Битяговских было стопроцентное алиби.

Услышав набат, Михайла Битяговский выскочил из-за стола, сел на коня и поскакал в кремль. Там он увидел толпу, избивавшую Василису Волохову и ее сына Осипа. Битяговский прикрикнул на толпу, а затем принялся уговаривать Нагого, чтобы «он, Михайла, унял шум и дурна которого не зделал».

Предположим на секунду, что Битяговский пусть не участник убийства, но осведомлен о заговоре. Зачем тогда ему останавливать самосуд? Забьют до смерти Волоховых, и концы в воду. Я уж не говорю, что Михайла Битяговский мог бы в день убийства оказаться в отъезде – на охоте или на ревизии окрестных сел.

Битяговский с Качаловым не дали разъяренной толпе забить Волоховых до смерти, чем окончательно взбесили Марию Нагую и ее братьев. Нагие натравили толпу на Битяговских. Те вынуждены были бежать и укрылись в главном административном здании Углича – Дьячьей избе. Однако чернь взяла штурмом Дьячью избу, убила дьяка, его сына и несколько холопов Битяговских.

Но Нагим этого показалось мало, и они направили толпу на разгром подворья Битяговских. Подворье было разграблено, убийцы «питье из погреба в бочках выпив, и бочки кололи». Жену Михайлы Битяговского, «ободрав, нагу и простоволосу поволокли» с детьми к кремлю. Туда же привели и Осипа Волохова, которого отыскали в доме Битяговских.

В самый разгар событий в кремль прибыли архимандрит Феодорит и игумен Савватий. В тот день они оба служили обедню в одном монастыре. Феодорит и Савватий попытались остановить самосуд. Они «ухватили» жену Битяговского с дочерьми «и отняли их и убити не дали».

Феодорит и Савватий видели в церкви рядом с телом царевича «за столпом» Осипа Волохова, сильно израненного. Но они не смогли, а скорее всего не захотели спасти Осипа. Зато Василиса Волохова отчаянно боролась за жизнь сына. Она просила Марию Нагую «дати ей сыск праведной». Но царица была неумолима. Едва только Савватий и Феодорит вышли из церкви, она выдала Осипа на расправу толпе, сказав: «То деи убоица царевича».

Обратим внимание, что убийство Осипа Волохова произошло через несколько часов после того, как Марья Нагая увидела труп сына. И за это время ни она, ни ее братья не задумались о том, чтобы учинить «сыск праведной». А ведь Осип по версии Нагих и был убийцей царевича. Если бы Осип убил Димитрия, то его ожидали бы жесточайшие пытки, а затем мучительная казнь. Это было прекрасно известно как Марье Нагой, так и Василисе Волоховой. Если бы Осип был убийцей, то мать обрекала на дикие муки не только его, но и саму себя. В средние века известны десятки случаев, когда матери подкупали палачей и других людей, чтобы те быстро убили их сына и тем самым избавили его от квалифицированной казни. А тут все наоборот – концы в воду прячет Мария Нагая с братцами.

Позже противники Годунова будут утверждать, что Василису Волохову направил в Углич Борис Годунов. Это подхватят падкие до сенсаций писатели. Вспомним драму А.К. Толстого «Царь Федор Иоаннович». На самом же деле Волохова много лет служила постельницей при Иване Грозном – ведала бельем в царской опочивальне. Она пользовалась полным доверием подозрительного царя. После смерти Грозного Василиса осталась при его вдове. Уже в Угличе Василиса выдала свою дочь замуж за Никиту Качалова, племянника ненавистного царице дьяка Михайлы Битяговского. Мария Нагая сочла это предательством, и Василиса из любимиц превратилась в предмет ненависти царицы.

Всего 15 мая по приказу Нагих толпа линчевала пятнадцать человек. Трупы их были брошены в ров у стен углического кремля. На третий день в Углич должна была прибыть следственная комиссия из Москвы. Лишь теперь до Нагих дошло, что за убийства придется отвечать. Ночью накануне приезда комиссии Михаил Нагой и его сторонник в администрации приказчик Русин Раков решили сфабриковать улики, свидетельствовавшие о виновности убитых. В этом им помогали слуга Григория Нагого Борис Афанасьев и холоп Михаила Нагого Тимофей. В частности, Тимофей принес живую курицу и зарезал ее. Кровью курицы были измазаны несколько длинных ногайских ножей и железных палиц, которые Русин Раков отнес в ров и положил на трупы Битяговских и их сторонников.

Руководить следствием в Угличе Боярская дума, а не один Борис Годунов, назначила Василия Ивановича Шуйского. К этому времени он был возвращен из ссылки и занял свое место в Боярской думе.

[В 1586 г. боярская группировка (Годуновы, вступившие в союз с Романовыми) добилась у царя Федора отправки в ссылку четверых князей Шуйских. Из них князь Андрей Иванович через полгода скончался в Каргополе при невыясненных обстоятельствах. Остальные к концу 1590 г. были возвращены в Москву, а в начале 1591 г. Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские уже заседают в Боярской думе.]

Позже ряд историков и особенно писателей будут утверждать, что-де Шуйский стал зависимым клиентом, чуть ли не агентом Годунова. На самом деле Василий Иванович Шуйский был самым хитрым и изворотливым из бояр Шуйских. Ни о какой рабской зависимости Василия Шуйского от Годунова не могло быть и речи. Хотя с братьев Василия Шуйского и не была снята опала, они сохранили большинство своих вотчин. Богатейшими вотчинниками и членами думы оставались Скопины-Шуйские, которых опала вообще не коснулась. В такой ситуации расправа Годунова над руководителем следственной комиссии Василием Шуйским могла стоить Борису головы.

Замечу, что выбор Боярской думы был обусловлен не только знатностью Василия Шуйского, но и тем, что он до своей опалы в 1587 г. был начальником Судного приказа, то есть, говоря современным языком, что-то вроде генерального прокурора страны. Кому, как не ему, было поручить вести столь важное дело.

От церковных властей в состав комиссии вошел митрополит крутицкий Геласий. Заметим, что Годунова безоговорочно поддерживал патриарх Иов, но в церковных верхах была сильна оппозиция Годуновым. Мы увидим, что она сохранится, даже когда Борис станет царем. Никому из противников Годуновых не пришло в голову обвинять Геласия в прислужничестве Борису Годунову.

Важную роль в комиссии играли окольничий Андрей Петрович Клешнин и думный дьяк Елизар Вылузгин.

Клешнин действительно поддерживал хорошие отношения с Годуновым, но, что гораздо более важно, он был зятем Михаила Нагого.

Елизар Вылузгин заведовал Поместным приказом и среди приказных чиновников занимал одно из первых мест. В Угличе он имел в своем распоряжении штат подьячих, на которых и лежала вся практическая организация следствия.

Члены комиссии принадлежали к различным придворным группировкам. Все они шпионили друг за другом, пристально следили за всеми действиями своих «коллег», чтобы использовать в своих интересах любую малейшую их оплошность. Таким образом, утверждение, что-де все члены комиссии были приверженцами Годунова, является досужим вымыслом.

Ряд историков XIX в., пристрастно относившихся к Годунову, выступали с утверждением, что дошедшее до нас следственное дело о смерти царевича представляет собой подделку. Сразу же бросались в глаза следы поспешной обработки «углицкого дела». Кто-то разрезал и переклеивал листы, придавая им неправильный порядок. Начало вообще исчезло.

Реконструировать следственное дело взялся его издатель В.К. Клейн. Он обратил внимание на ржавые пятна, покрывавшие многие страницы. Пятна были различной величины, но имели одинаковую конфигурацию. Это дало основание Клейну предположить, что документ пострадал от влаги еще в то время, когда хранился в архиве свернутым в свиток. Больше всего пострадали наружные листы, ближе к центру размер пятен уменьшался, а внутренние листы были и вовсе чистыми, так как влага туда не проникла. Учитывая размеры пятен, Клейн уложил разрезанные листы в нужном порядке, и сразу появился связный и полный текст. Отсутствовали лишь первые листы, которые, очевидно, намокли больше всего и затем просто отвалились.

В средние века на Руси принято было рукописи скатывать в свитки, и последние листы оказывались наружными. В «углицком деле» почему-то, наоборот, наружными были первые листы. Это и неудивительно. Ведь чтобы прочитать свиток, его надо было перемотать, чтобы начало оказалось снаружи. И в архивах рукописи всегда хранились уже подготовленными для чтения, то есть перемотанными. Это и объясняет, почему подмокли именно первые листы, а не последние. Во времена царствования Петра I архивы перешли на новую систему хранения документов. Большие и неудобные для чтения свитки архивариусы перекомпоновывали в тетради. Они-то и разрезали углическое дело на отдельные листы, которые потом оказались перепутанными.

Есть мнение, что сохранившееся углическое дело – это беловик, составленный в Москве канцелярией Бориса Годунова, а черновики допросов, написанные в Угличе, не дошли до наших дней. Палеографическое исследование рукописи опровергает эту версию. «Углицкое дело» написано многими писцами, можно выделить шесть основных почерков писцов. Кроме того, в тексте документа имеется не менее двадцати подписей свидетелей из Углича. Все подписи строго индивидуализированы и отражают степень грамотности писавших. Не могли же все эти свидетели приехать из Углича в Москву, чтобы подписать беловик.

По прибытии в Углич комиссия подробно опросила сотни людей. Первым делом члены комиссии тщательно осмотрели трупы царевича Димитрия и жертв самосуда Нагих. Естественно, ни у кого не возникло и тени сомнения, что погиб именно царевич Димитрий, а не какой-то другой мальчик. Отпевание царевича вел лично митрополит Геласий в присутствии других членов комиссии.

Окровавленные ножи и палицы на трупах Битяговских с товарищами, естественно, не смогли обмануть комиссию. Мало того, приказчик Русин Раков струсил и рассказал Василию Шуйскому о том, как в ночь перед приездом комиссии по приказу Нагих он отнес в ров и бросил на трупы измазанное куриной кровью оружие. Михаил Нагой не хотел в этом сознаваться, но был изобличен. На очной ставке с Раковым холоп Нагого Тимофей подтвердил показания приказчика и рассказал, что сам принес курицу и зарезал ее в чулане. Григорий Нагой не стал запираться, а сразу признался, что взял ногайский нож у себя дома, а также принимал участие в изготовлении других «улик».

Допрос главных свидетелей окончательно разрушил версию о преднамеренном убийстве царевича Димитрия.

Трагедия произошла ясным солнечным днем на глазах у многих людей. Комиссии не составило труда установить все имена непосредственных свидетелей происшедшего. Василию Шуйскому давали показания мамка Волохова, кормилица Арина Тучкова, постельница Мария Колобова и четыре мальчика, игравшие с царевичем в тычку. Самое большое значение следователи придавали показаниям мальчиков, так как те ближе всего находились к царевичу.

Следователи дважды сформулировали один и тот же вопрос, чтобы добиться точного ответа. Сперва они спросили: «Хто в те поры за царевичем были». Мальчики ответили, что «были за царевичем в те поры только они четыре человека да кормилица да постельница». После этого члены комиссии спросили прямо в лоб: Осип Волохов и Данило Битяговский «в те поры за царевичем были ли?» Все четыре мальчика ответили отрицательно. Мальчики точно и живо описали, что произошло на их глазах:
«Играл-де царевич в тычку ножиком с ними на заднем дворе и пришла на него болезнь – падучей недуг – и набросился на нож».
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Новый царь и оппозиция

Новое сообщение Буль Баш » 29 июл 2023, 19:03

Может быть, мальчики сочинили всю эту историю о припадке царевича в угоду Шуйскому, не испугавшись гнева своей государыни – Марии Нагой? Это опровергается показаниями взрослых свидетелей.

Трое дворцовых служителей Марии Нагой – подключники Ларионов, Иванов и Гнидин – дали следующие показания: когда царица села обедать, они стояли
«в верху за поставцом, ажно деи бежит в верх жилец Петрушка Колобов, а говорит: тешился деи царевич с нами на дворе в тычку ножом и пришла деи на него немочь падучая, да в ту пору, как ево било, покололся ножом, сам и оттого и умер».
Петрушка Колобов был старшим из четверых мальчиков, игравших с царевичем. Он повторил следственной комиссии то, что сказал подключникам через несколько минут после смерти царевича.

Показания Петрушки Колобова и остальных мальчиков подтвердили Мария Колобова, мамка Волохова и кормилица Арина Тучкова. Кормилица особенно убивалась о царевиче. В присутствии царицы Марии и Василия Шуйского она назвала себя виновницей несчастья:
«Она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная… и он ножом покололся…».
Кормилица была любимицей царицы Марии. Не ее, а Василису Волохову царица била поленом над трупом сына, хотя обе были виноваты одинаково, обе недосмотрели за ребенком.

Смерть царевича своими глазами видели семь человек. Позже отыскался и восьмой свидетель.

На допросе приказного Протопопова следователи установили, что он впервые услышал о смерти царевича от ключника Тулубеева, причем ключник рассказал о происшествии со всеми подробностями. Вызвали Тулубеева. Он сослался на стряпчего Юдина. Им устроили очную ставку, и дело сразу прояснилось. В полдень 15 мая Юдин стоял в верхних покоях «у поставца» и смотрел в окно, как мальчики играют в тычку. Трагедия произошла на его глазах. По словам Юдина, царевич играл во дворе в тычку и накололся на нож, и Юдин сам это видел. Потом он рассказал все увиденное своим приятелям. Но он знал, что царица Мария настаивала на убийстве, и поэтому счел благоразумным уклониться от дачи показаний.

Показания всех главных свидетелей «углицкого дела» совпадают по существу, но индивидуальны по словесному выражению. Это доказывает их достоверность.

Совсем другое впечатление вызывают показания второстепенных свидетелей, которых оказалось более сотни. Уж очень их показания стереотипны. Если несколько лиц пользуются одними и теми же оборотами, то сразу же возникает подозрение в ложности их показаний. Но появление штампов в следственном деле также можно объяснить. Допрос основных свидетелей, видевших трагедию собственными глазами, позволил нарисовать достаточно точную картину происшедшего. Остальные же свидетели знали о смерти царевича с чужих слов и не могли добавить ничего нового. Эти второстепенные свидетели в основном были дворовыми людьми – неграмотными, некультурными и косноязычными. Чтобы добиться от них вразумительных ответов, надо было потратить уйму времени. Но времени было мало, и поэтому члены комиссии фиксировали ответы второстепенных свидетелей с помощью стереотипа, заключенного в самом вопросе. В те времена в приказной практике такой прием использовался очень часто.

Ряд историков утверждает, что все свидетельские показания были получены под действием угроз. Факт жестоких преследований жителей Углича засвидетельствован многими источниками. Но репрессии на самом деле имели место не в дни работы следственной комиссии Шуйского, а много месяцев спустя. Комиссия же не преследовала своих свидетелей. Исключение составил лишь один случай, зафиксированный в следственных материалах. «У распросу на дворе перед князем Василием» слуга Битяговского «изымал» царицына конюха и обвинил его в краже вещей дьяка Битяговского. Эти обвинения подтвердились, и конюха с сыном взяли под стражу. На том и закончились все репрессии угличан в дни следствия.

Нарисованная следствием картина гибели царевича Димитрия была на редкость полна и достоверна. Расследование практически не оставило места для неясных вопросов.

Наши историки традиционно опускают факт осмотра комиссией тела убитого царевича. А между прочим, члены комиссии сразу же по прибытии в Углич 19 мая первым делом отправились в Спасо-Преображенский собор. Их сопровождали мать, родные царевича и «все добрые граждане». Нагие подсуетились и подложили на тело Димитрия окровавленный нож. Василий Шуйский лично, в присутствии десятков людей, собравшихся в соборе, брезгливо отложив нож в сторону, внимательно рассматривал лицо ребенка, а затем его рану на гортани.

В субботу 22 мая в Спасо-Преображенском соборе митрополит Геласий совершил отпевание и со всеми подобающими царевичу почестями предал его тело погребению в этом же храме, который еще в удельное время служил усыпальницей углических князей.

Обратим внимание, труп ребенка восемь дней лежал на открытом воздухе, а это по новому стилю с 25 мая по 1 июня, причем, по данным следственного дела, погода была жаркая, вскрытия тела и бальзамирования не проводилось. Риторический вопрос: что будет с трупом за восемь дней? Теперь предположим, что тело царевича пусть не благоухало, но по крайней мере не воняло. Это, естественно, должно было заинтересовать и Геласия, и местное духовенство и найти какое-то отражение в следствии. Но, увы, тело разлагалось самым естественным образом.

Результаты следствия в Угличе были рассмотрены 2 июня 1591 г. на церковном соборе в Москве. Собор единодушно утвердил приговор:
«царевицю Дмитрею смерть учинилась божьим судом».
На основании патриаршего приговора царь Федор приказал схватить Нагих и угличан, «которые в деле объявились», и доставить их в Москву.

Собственно на этом углическая история и закончилась. О смерти царевича Димитрия все забыли, тем более что в сентябре 1591 г. царица Ирина вновь понесла. На сей раз ей удалось доносить ребенка. Если бы ей удалось родить здорового сына, то об инциденте в Угличе в многотомной «Истории России» Соловьева остался бы один абзац. Но, увы, 26 мая 1592 г. у царя Федора родилась дочь, названная Федосьей. Она часто болела и умерла 25 января 1594 г. Через несколько лет и ее сделают жертвой «коварного» Бориса.

6 января 1598 г. умер царь Федор Иоаннович – последний правитель из рода Ивана Калиты. Государство Российское оказалось без легитимного наследника.

На Руси в Х—XIV вв. подобный династический кризис решился бы просто. Престол перешел бы к наиболее знатному князю Рюриковичу – вассалу московского князя. Точно так же поступили бы во Франции, Испании и в других странах Западной Европы.

Но в Московском государстве князья Рюриковичи и Гедеминовичи за сто с лишним лет перестали быть вассалами и соратниками великого князя московского, а стали его холопами. Даже находившиеся в фаворе внуки и правнуки удельных князей при Василии III и Иване Грозном, подписывая грамоты, уничижительно коверкали свои имена. Дмитрий подписывался Дмитряшкой или Митькой, Федор – Федькой, Василий – Васьком и т. д.

Естественно, что к 1598 г. народ считал Митек и Васьков царскими холопами, хоть и высокопоставленными и богатыми.

В итоге главными претендентами на престол стали двое абсолютно нелегитимных и один абсолютно легитимный персонаж, причем в жилах всех троих не было ни одной капли крови Рюриковичей. [Здесь и далее речь идет только о наследниках по мужской линии, поскольку наследования по женской линии на Руси просто не было до петровских времен.]

Законным претендентом был татарин… нет, большинство читателей угадало неправильно, не Годунов, а государь великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович. В октябре 1575 г. царь Иван IV устроил очередной фарс – отрекся от престола, а на трон посадил крещеного татарина Симеона Бекбулатовича, потомка касимовских ханов. Иван IV, юродствуя, затем писал челобитные новому «правителю»:
«Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Русии Иванец Васильев с своими детишками с Ыванцом да с Федорцом челом бьют: что еси государь милость показал».
Оперетта продолжалась 11 месяцев, после чего Иван «учинил» Симеона великим князем тверским. После этого Симеон не играл никакой роли в жизни Московского государства, хотя и имел большое состояние.

Нелегитимными кандидатами были Борис Годунов и Федор Романов.

Как только царь Федор испустил дух, всем стало не до него. У всех на устах был один вопрос: «Кто?»

Понятно, что Симеон Бекбулатович, живший в тиши в селе Кушалино под Тверью, мало подходил на роль государя всея Руси. Тем не менее он нашел поддержку среди ряда бояр и князей. Дело в том, что именно ничтожество Симеона было привлекательно для некоторых князей и выходцев из старомосковского боярства. Не следует забывать, что рядом была Речь Посполитая, где польские магнаты имели огромную власть и были почти независимы от короля.

В первые же дни после смерти царя Федора патриарх Иов проявил неожиданную для себя активность. Иов оперативно пишет «Повесть о честнем житии царя и великого князя Федора Иоанновича всея Руси». Это не обычное житие, а программный политический документ. В нем Иов открыто заявил, что фактическим правителем при царе Федоре был Борис Годунов:
«Был тот Борис Федорович зело преизрядной мудростью украшен, и саном более всех, и благим разумом превосходя. И пречестным его правительством благочестивая царская держава в мире и в тишине цвела. И многое тщание показал по благочестии, и великий подвиг совершил о исправлении богохранимой царской державы, яко и самому благочестивому царю… дивиться превысокой его мудрости, и храбрости, и мужеству».
Избрание Бориса Годунова на царство довольно подробно изложено нашими историками. Тут нужно отметить очень важную деталь. Как официальные царские, так и либерально-демократические историки XIX в. по разным причинам преувеличивали значение Земских соборов конца XVI – начала XVII в. Первые доказывали, что избрание царей Земским собором выражало волю народа, мечтавшего о самодержавном государе, а вторые, наоборот, доказывали, что, мол, издревле верховная власть на Руси принадлежала Земским соборам. Последнее утверждение хорошо вписывалось в программу либералов конца XIX – начала ХХ в. о созыве Земского собора с целью введения конституции в России.

В результате приход к власти Годунова у нас ассоциируется с собором 1590 г. и с персонажами пушкинской драмы, мажущими себе глаза луком, дабы поэффектнее поплакать на лугу у Новодевичьего монастыря. При этом напрочь забывается роль стрелецких полков в избрании новой династии. А ведь недаром мудрый Мао говорил:
«Винтовка рождает власть».
Так вот, московские бердыши и пищали были целиком на стороне Бориса. Тот еще при царе Федоре назначил главой стрелецких приказов своего троюродного брата Ивана Васильевича Годунова. Начальниками («головами») всех пяти московских стрелецких полков (всего около 10 тысяч ратников) были назначены верные Годуновым люди. Естественно, что стрельцы были надежной опорой Годуновых. Другой вопрос, что у него хватило ума и выдержки не только не применять силу, но и даже не грозить ею. Тем не менее стрелецкие полки за спиной Годунова были, как любил говорить Нельсон: «Fleet in being», то есть «само существование флота является решающим фактором в конфликте».

Большинство служилого дворянства и гражданской администрации также было на стороне Годуновых. Последние много лет бесконтрольно управляли приказами и ведали, как сейчас говорят, кадровой политикой. От Годуновых зависело назначение дворянина на службу, присвоение очередного звания, пожалование поместьями и вотчинами и т. д.

Только благодаря позиции московских стрельцов и служилого дворянства борьба за власть после смерти Федора обошлась без крови.

Однако оппозиция Борису была достаточно сильной. Мы привыкли к марксистским догмам о классовой борьбе, роли народных масс и т. д. Увы, сии догмы абсолютно не применимы к событиям 1598 года. Социальные программы Бориса Годунова и его противников не имели различий, а точнее, ни та, ни другая сторона не предлагала народу никаких изменений в жизни. Беднейшие слои населения сами по себе не были заинтересованы в борьбе за престол. А оппозиция Годунову состояла из титулованной и старомосковской знати, небольшого числа представителей администрации во главе с дьяками Щелкаловыми и части московского духовенства, недовольной Иовом. Соответственно, за представителями знатных родов стояли их дворяне, боевые холопы и различная челядь. Оппозиция привлекала в свои ряды простых граждан подкупом, а также распространением различных слухов, компрометирующих Годуновых. Об убийстве царевича Димитрия пока еще и речи не было, зато вовсю муссировался слух об отравлении Борисом царя Федора.

Союз Годуновых и Романовых, возникший в борьбе с Шуйскими, фактически распался. Часть Романовых сомкнулась с оппозицией Борису, но старательно держалась в тени. Сторонники Романовых распускали слухи о том, что-де Федор на смертном одре завещал престол Федору Никитичу Романову. Однако эта версия была столь далека от истины, что в 1598 г. ни сами Романовы, ни кто-нибудь из оппозиции не рискнули высказать ее где-либо публично. Эта «липа» предназначалась лишь для недалеких и неинформированных людей, говоря языком того времени, для черни.

И дело не в том, что оппозиция боялась сказать о завещании царя Федора. В московских теремах в лицо Борису князья и бояре говорили и не такое. Просто тут было легко уличить оппонента во лжи. А вот спустя 15 лет, когда большинство ведущих политиков уже умерло, а у народа в голове все перемешалось, об этой «липе» заговорили публично.

Забыв старые обиды, Богдан Бельский вместе с Федором Ивановичем Мстиславским, при поддержке Романовых, выступил с предложением посадить на трон «царя» Симеона Бекбулатовича. Кстати, сей «царь» был женат на Настасье Ивановне Мстиславской, родной сестре Федора Ивановича. Но, как уже говорилось, эта кандидатура была более чем спорной, и от нее пришлось отказаться. Себя же Федор Никитич Романов предложить не рискнул, а других кандидатов попросту не было.

Кто-то из оппозиции выдвинул идею о передаче всей полноты власти Боярской думе. Сразу же после отъезда царицы Ирины в монастырь дьяк Василий Щелкалов вышел к собравшемуся в Кремле народу и потребовал присяги Боярской думе, но услышал в ответ:
«Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу».
Когда же дьяк объявил, что царица в монастыре, то раздались голоса:
«Да здравствует Борис Федорович!»
Вот здесь мы в первый раз слышим глас народа. Население Москвы категорически против боярской власти, которая неизбежно приведет к анархии и междоусобице.

Историки могут сколько угодно долго спорить о деталях избрания Бориса царем, но ясно одно – его избрали по воле всей России. Пусть Годунов не был Рюриковичем, пускай у него не было таланта полководца, пусть он был суеверным и лживым, но ему не было альтернативы. Желать боярского правления или опереточного татарина могли только корыстные люди. А избрание Годунова обеспечивало еще и безударный переход власти. Ведь власть переходила не от одного правителя к другому, а просто менялся титул правителя с сохранением всех его функций.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Присяга, затишье

Новое сообщение Буль Баш » 05 авг 2023, 19:01

1 сентября 1598 г., на Новый год, Борис венчался на царство. В своей речи, произнесенной по этому случаю патриарху, Борис сказал, что покойный царь Федор приказал патриарху, духовенству, боярам и всему народу избрать кого Бог благословит на царство и что царица Ирина приказала то же самое,
«и по божиим неизреченным судьбам и по великой его милости избрал ты, святой патриарх, и прочие, меня, Бориса».
Борис, принимая благословение от патриарха, громко сказал ему:
«Отче великий патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве бедного человека! – и, тряся ворот своей рубашки, продолжал: И эту последнюю рубашку разделю со всеми!»
Очень любопытен текст присяги новому царю. Присягнувший по ней, между прочим, клялся:
«Мне, мимо государя своего царя Бориса Федоровича, его царицы, их детей и тех детей, которых им вперед Бог даст, царя Симеона Бекбулатова и его детей и никого другого на Московское государство не хотеть, не думать, не мыслить, не семьиться, не дружиться, не ссылаться с царем Симеоном, ни грамотами, ни словом не приказывать на всякое лихо. А кто мне станет об этом говорить или кто с кем станет о том думать, чтоб царя Симеона или другого кого на Московское государство посадить, и я об этом узнаю, то мне такого человека схватить и привести к государю».
Над текстом присяги вдоволь поёрничали, и, надо сказать, не без оснований, наши историки от Соловьева до Скрынникова. Малодушие, мелочность, подозрительность и суеверие Бориса буквально бросаются в глаза при чтении присяги. Даже шутовскому царю Симеону сколько места отведено.

Но вот почему-то ни один наш историк, писавший о присяге, не обратил внимания на отсутствие в ней имени Федора Никитича или других братьев Романовых. В самом деле, Симеон оказывается претендентом на престол, а они – нет?

Присяга является убедительным документом в пользу того, что в 1598 г. не только не было никаких притязаний на престол со стороны Романовых, но и Борис Годунов не рассматривал всерьез возможности появления их. Иначе это было бы отражено в присяге.

В ходе междуцарствия 1598 г. братья Романовы ни разу прямо не выступили ни на стороне Годунова, ни против него. Анализ ситуации позволяет сделать вывод, что Романовы стояли за спинами оппозиции, не давая ни одного повода Борису для обвинения во враждебных намерениях.

Несколько слов стоит сказать о взаимоотношениях России с Польшей.

6 января 1582 г., то есть еще при Иване Грозном, был подписан русско-польский Запольский мирный договор. Назван договор по деревне Запольский Ям, где должен был произойти съезд послов. На самом же деле договор был подписан в деревне Киверова Гора в пятнадцати верстах от Запольского Яма. Подробный рассказ об этом договоре и предшествующих событиях Ливонской войны выходит за рамки данного повествования. Я лишь отмечу нюансы, касающиеся титула московского царя. Сей спорный вопрос стороны решили весьма оригинально.

В русском экземпляре договора за царем сохранялся титул «царя», то есть императора (цесаря), в польском же он не упоминается. В русском экземпляре царь именовался также «властитель Ливонский и Смоленский», а в польском «властителем Ливонским» именовался польский король, а титул «Смоленский» не принадлежал никому.

Срок действия договора первоначально считался 10 лет.

10 января 1591 г. в Москве был подписан новый договор о перемирии (мире) между Россией и Польшей на 12 лет, считая с 15 августа 1591 г.

11 марта 1601 г. в Москве было подписано новое соглашение о перемирии на 20 лет, считая с 15 августа 1602 г. С польской стороны соглашение в Москве подписал канцлер и великий гетман литовский Лев Иванович Сапега, с русской – боярин Михаил Глебович Салтыков.

7 января 1602 г. в Вильне король Сигизмунд III ратифицировал договор. Царь Борис сделал это еще раньше.

Таким образом, с польским королем не было войны с 1582 г. (стычки с частными армиями пограничных феодалов не в счет), и аж до 1622 г. вроде бы ничего не предвещало войны.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Заговор бояр Романовых

Новое сообщение Буль Баш » 12 авг 2023, 19:10

Казалось бы, разумная внешняя и внутренняя политика Годунова должна была обеспечить стабильность в обществе, но случилось совсем наоборот.

Как титулованная знать, так и беспородные бояре – все рвались к власти. Перед Иваном Грозным все трепетали. Внуки удельных князей Рюриковичей и Гедеминовичей вели себя перед царем как кролик перед удавом. Это было явление не политическое, а скорее медицинское – паралич воли сопровождался рядом других психических заболеваний. Ведь за долгое царствование Ивана никто даже не пытался убить кровавого тирана. Спасаясь от опричного террора, бежали буквально единицы.

Верность присяге, крестному целованию?

Нет, это чушь! Посадив на престол шутовского царя Симеона, Иван формально освободил всех подданных от присяги. Но паралич воли продолжался – потомки викингов и не шевельнулись. Жертвы покорно шли на плаху и садились на кол, «распевая каноны Иисусу».

А вот в условиях стабильности и безопасности многие князья и бояре распоясались. Кое-кто начал считать царя Бориса ровней и примерял на себя шапку Мономаха.

Борис, как правило, был в курсе происков своих врагов. Он создал разветвленную систему сыска. Позже московский летописец отметил, что дьявол
«вложил Борису мысль все знать, что ни делается в Московском государстве; думал он об этом много, как бы и от кого все узнавать, и остановился на том, что, кроме холопей боярских, узнавать не от кого».
Надо ли говорить, что доносы посыпались как из рога изобилия.

Центром антигодуновской пропаганды стал придворный Чудов монастырь в Кремле. Патриарх Иов допек многих умных и честолюбивых духовных лиц. А избавиться от него без свержения Бориса было нельзя. Эти церковники не могли не вступить в связь с мощным боярским кланом, соперничающим с кланом Годуновых. И таким кланом стали Романовы.

За два последних столетия наши историки до предела мифологизировали роль Романовых в Смутное время. На фоне злодея и неврастеника Бориса Годунова, отпетых негодяев Гришки Отрепьева и Тушинского вора перед нами предстоит доброе патриархальное семейство Романовых. Романовы-де имели самые большие права на престол, но им чуждо стремление к власти, они далеки от политических интриг. И вот за эту доброту и бескорыстность все правители, начиная с царя Бориса и кончая Тушинским вором, всячески мучают праведное семейство. Наконец храбрый воевода освобождает Москву от злых иноземцев, и весь народ, начиная с самого воеводы и кончая простым казаком, молит юного ангелоподобного отрока стать царем московским. Надо ли говорить, что тут не обошлось без вмешательства небесных сил. Отрок и его мать долго отказываются, они, мол, никогда и не думали, чтобы Миша мог стать царем.

Миф о Романовых нашел отражение даже в пушкинском «Борисе Годунове». Там дворянин Афанасий Пушкин говорит Рюриковичу Шуйскому:
«Знатнейшие меж нами рода – где?
Где Сицкие князья, где Шестуновы,
Романовы, отечества надежда?»
Шуйский: «Ты прав, Пушкин».
Ну ладно, что князья Сицкие и Шестуновы уже три года, как прощены и исправно служат Борису, поэт мог и не знать, но чтобы Шуйский – потомок Андрея Ярославича и ненавистник выскочек Романовых признал их «знатнейшими меж нами» и «отечества надеждой»? Это уже топорная лесть, граничащая с издевательством над семейством Романовых.

Пушкин писал П.А. Вяземскому сразу после окончания «Годунова»:
«Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию – навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!»
На самом деле Романовы были до неприличия беспородны. 550 лет Русью правили князья – потомки варяжского князя Рюрика. Власть Рюриковичей наследовалась двумя способами: по горизонтали – старшему в роду, и по вертикали – от отца к сыну. В XV в. окончательно утвердился второй способ наследования. Но всегда наследование шло исключительно по мужской линии. Князья обычно вступали в брак с княжнами из соседних княжеств, иногда с боярскими дочерьми, были браки с половецкими, а потом и татарскими княжнами. Боярская дочь, став женой Рюриковича, получала титул княгини, но никогда ни при каких обстоятельствах ее родичи не становились князьями и уж подавно не могли претендовать на княжеский престол. То же самое можно сказать о половецких и татарских князьях (ханах).

Семейство Романовых считало своим прародителем Андрея Кобылу – дружинника московского князя Симеона Гордого. Историкам о Кобыле известен лишь один факт, что он вместе с Алексеем Босоволоковым ездил в Тверь за невестой для Симеона. Предполагается, подчеркиваю, предполагается, поскольку неоспоримых доказательств нет, что Кобыла отличался большой плодовитостью. Позже ему приписали 5 сыновей, 14 внуков и 25 правнуков, но никаких достоверных документов на сей счет нет. Не только Романовы, но и десятки известных дворянских фамилий считали Кобылу своим предком. Среди них Бутурлины, Челядины, Пушкины, Свибловы и другие.

Потомки Кобылы – Кошкины (4 поколения), Захарьины (2 поколения) – постоянно были рядом с московскими князьями, но всегда на вторых ролях. Ни громких побед, ни больших опал. Кошкины и Захарьины преуспевали лишь в накоплении богатств. Самым прибыльным промыслом в средние века на Руси была добыча и продажа соли. В начале XV в. Кошкиным удалось стать владельцами самых крупных варниц в Нерехте.

В 1547 г. Романовы (они тогда назывались еще Захарьиными) породнились с родом Ивана Калиты. Царь Иван IV, еще не Грозный, женился на шестнадцатилетней Анастасии, дочери умершего четыре года назад окольничего Романа Захарьевича.

Брак Ивана IV с Анастасией Романовной не представлял ничего экстраординарного в истории России. Подавляющее большинство жен московских князей были дочерьми бояр или даже дворян. Да и у самого Ивана Грозного было семь жен и, соответственно, куча родни по женской линии, начиная с Романовых (Захарьиных) и кончая Нагими.

За тринадцать лет жизни с царем Иваном Анастасия Романовна родила шестерых детей: Анну (родилась 18 августа 1549 г., умерла в августе 1550 г.), Марию (родилась 17 марта 1551 г., умерла в младенчестве), Димитрия (родился 11 октября 1552 г., умер в июне 1553 г.), Иоанна (родился 28 марта 1554 г., убит отцом 19 ноября 1582 г.), Евдокию (родилась 26 февраля 1554 г., умерла в 1558 г.) и будущего царя Федора (родился 11 мая 1557 г., умер 7 января 1598 г.).

Сама Анастасия умерла 7 августа 1560 г. сравнительно молодой, ей было около тридцати лет, что дало повод многим современникам и потомкам предполагать отравление царицы.

18 марта 1584 г. внезапно умирает царь Иван. К этому времени все мужское потомство Захарьиных и Яковлевых или перемерло, или было казнено царем. В живых остался лишь Никита Романович Захарьин и его дети, которых по деду стали называть Романовыми.

Никита Романович оказался самым плодовитым в роду Захарьиных. От двух жен – Варвары Ивановны Ховриной и Евдокии Александровны Горбатой-Шуйской – он имел пятерых сыновей и пятерых дочерей (Федора, Михаила, Александра, Василия, Ивана, Анну, Евфимию, Ульяну, Марфу и Ирину). Из них только Ульяна умерла в младенчестве. В 1565 г. старшая дочь Анна была выдана замуж за князя Ивана Федоровича Троекурова. Рюриковичи Троекуровы вели свой род от ярославских удельных князей.

Иван и Анна Троекуровы нажили двоих детей – Бориса и Марину. 6 декабря 1586 г. Анна Никитична умерла, а И.Ф. Троекуров взял новую жену – Вассу Ивановну.

Дочь Евфимию Никита Романович выдал за князя Ивана Васильевича Сицкого.

Марфа стала женой Бориса Камбулатовича Черкасского. Он был сыном кабардинского владетеля Камбулата – родного брата Темрюка, отца Марии – второй жены Ивана Грозного. Два сына Камбулата – мурзы Хокяг и Хорошай – приехали на службу в Москву, крестились и получили имена Гавриил и Борис Камбулатовичи. В 1592 г. Борис становится боярином. У Марфы Никитичны и Бориса Камбулатовича было трое детей – Иван, Ирина и Ксения. Иван при царе Михаиле стал боярином, Ирина выдана за боярина Федора Ивановича Шереметева, а Ксения – за Ивана Дмитриевича Колычева.

Младшая дочь Никиты Романовича Ирина вышла замуж за боярина Ивана Ивановича Годунова. Потомства у них не было.

Наиболее выдающейся личностью из большой семьи Никиты Романовича стал его старший сын Федор. Он был красив и статен. Он, по-видимому, первым из московской знати стал брить бороду и носить короткую прическу. О щегольстве Федора и умении одеваться иностранные послы говорили, что если московский портной хотел похвалить свою работу заказчику, то он говорил: «Вы теперь одеты как Федор Никитич». В 1586 г. Федор прямо из рынд прыгнул в бояре.

Федор Никитич оказался плодовит: с 1592 по 1599 г. у него родилось шесть детей, но выжили лишь двое – Татьяна и Михаил, а остальные умерли в младенчестве (Борис в 1593 г., Никита в 1593 г., Лев в 1597 г. и Иван в 1599 г.). Позже Татьяна выйдет замуж за князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, а Михаил, родившийся 12 июля 1596 г., станет царем.

Романовы не поддержали Бориса в самые трудные для него дни. Видимо, Романовы участвовали в попытке возведения на престол низложенного царя Симеона Бекбулатовича и в других интригах против Бориса, но никакими достоверными данными на этот счет историки не располагают.

Не было претензий к Романовым и у новоизбранного царя Бориса. Мало того, в сентябре 1598 г. царь Борис пожаловал боярство Александру Никитичу Романову, а также романовской родне Михаилу Петровичу Катыреву-Ростовскому и князю Василию Казы Кардануковичу Черкасскому. Формально Романовым не на что было жаловаться, и мирное сосуществование Романовых и Годуновых длилось до 1600 г.

В конце 1599 г. – начале 1600 г. Борис Годунов тяжело заболел. К осени 1600 г. состояние здоровья царя настолько ухудшилось, что он не мог принимать иностранных послов и даже самостоятельно передвигаться – в церковь его носили на носилках.

Братья Романовы решили, что настал их час, и начали подготовку к перевороту. Из многочисленных романовских вотчин в Москву стали прибывать дворяне и боевые холопы. Несколько сот вооруженных людей сосредоточилось на Варварке в усадьбе Федора Никитича. Среди них был и молодой дворянин Юрий Богданович Отрепьев.

Однако спецслужба Бориса не дремала. По приказу царя в ночь на 26 октября 1600 г. несколько сот стрельцов начали штурм усадьбы на Варварке. Десятки сторонников Романовых были убиты при штурме, а многие казнены без суда и следствия.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Заговор бояр Романовых (2)

Новое сообщение Буль Баш » 19 авг 2023, 19:34

Обвинение Романовых в организации государственного переворота Годунову было нецелесообразно, поскольку это произвело бы невыгодное для новой династии впечатление как внутри страны, так и за границей. Поэтому Романовым было поставлено в вину колдовство. Братья Никитичи были отданы на суд Боярской думы. Титулованная знать Рюриковичи и Гедеминовичи ненавидели безродных выскочек, как Годуновых, так и Романовых. Надо ли говорить, что сочувствия в думе Романовы не нашли.

Колдовские процессы над знатью в Западной Европе обычно кончались кострами и лишь в единичных случаях плахами и виселицами. Однако Годунов поступил с Романовыми относительно мягко. Федора Никитича Романова постригли в монахи под именем Филарета и послали в Антониев Сийский монастырь. Его жену Ксению Ивановну также постригли под именем Марфы и сослали в один из заонежских погостов. Ее мать сослали в монастырь в Чебоксары. Александра Никитича Романова сослали к Белому морю в Усолье-Луду, Михаила Никитича – в Пермь, Ивана Никитича – в Пелым, Василия Никитича – в Яренск, сестру их с мужем Борисом Черкасским и детьми Федора Никитича, пятилетним Михаилом и его сестрой Татьяной, с их теткой Настасьей Никитичной и с женой Александра Никитича сослали на Белоозеро. Князя Ивана Борисовича Черкасского – на Вятку в Малмыж, князя Ивана Сицкого – в Кожеозерский монастырь, других Сицких, Шастуновых, Репниных и Карповых разослали по разным дальним городам.

Первые слухи о живом царевиче Димитрии появляются одновременно с опалой бояр Романовых. Допустим пока, что это простое совпадение, и подумаем, кто мог быть инициатором этой затеи.

Простые крестьяне, задавленные гнетом господ и лишенные права ухода от них, в Юрьев день стали мечтать о царе-освободителе и выдумали воскресение царевича Димитрия? Нет, это слишком хорошая сказка, она вполне подходит для историка-народника XIX в., но не для крестьянина начала XVII в. На Руси с IX по XVI в. и слыхом не слыхивали о самозванцах. И приписывать самозванческую интригу неграмотным крестьянам просто смешно.

А теперь обратимся на Запад. Молодой португальский король Себастьян Сокровенный отправился в 1578 г. завоевывать Северную Африку и без вести пропал в сражении. Король не успел оставить потомства, зато после его исчезновения в Португалии появилась масса самозванцев Лжесебастьянов. Кстати, папа Климент VIII на полях донесения от 1 ноября 1603 г., извещавшего его о появлении Димитрия, написал: «Португальские штучки». Одновременно в Молдавии прекратилась династия Богданников и тоже появилось немало самозванцев. То, что для Руси было в диковинку, в Европе давно стало нормой.

Мы можем только гадать об имени сценариста Великой смуты, но достоверно можно сказать, что это был не крестьянин или посадский человек, а интеллектуал XVII в. Он мог быть боярином или дворянином, исполнявшим роль советника при большом боярине, а скорее всего это было лицо духовное. В любом случае это был москвич, близкий ко двору и хорошо знавший тайные механизмы власти. Можно предположить, что через иностранцев и чиновников Посольского приказа сей «интеллектуал» знал о событиях в Португалии и Молдавии.

Заметим, что слух в конце 1600 г. – начале 1601 г. ходил не по низам, а по верхам. О нем уже знали иностранцы, но ничего не знали в провинциальных городках, не говоря уже о селах.

Таким образом, пропаганда велась крайне грамотно. Синхронно пошел и «девятый вал» дезинформации о Борисе Годунове, что тот-де всех поизвел, кого мог – поубивал, а царя Симеона колдовством зрения лишил. Столь же синхронно появились различные байки о хороших боярах Романовых, «сродниках» царя Федора.

Не буду утомлять читателя их пересказом, а интересующихся отправлю к исследованиям по средневековой русской литературе и эпосу. Замечу лишь одно, сей народный фольклор касался только Романовых. Нет ни песен, ни сказок про Шуйских, Мстиславских, Оболенских и про другие древние княжеские рода. Неужели нужно пояснять, что режиссер у этого спектакля был один и тот же, как, впрочем, и заказчики. Итак, царь – изверг на троне, хорошие бояре в опале, а где-то скитается восемнадцатилетний сын Ивана Грозного.

Естественно, спасенный Димитрий не мог не явиться, даром, что ли, велась вся кампания.

И вот в 1602 г. в Польше объявился долгожданный царевич Димитрий.

О личности самозванца спор идет уже 400 лет. Версий на сей счет имеется три: самозванец был настоящим царевичем, самозванец был Юрием Отрепьевым, и самозванец не был ни тем, ни другим. Любопытно, что сторонники последней версии не могут даже предположительно указать на конкретное историческое лицо, ставшее самозванцем. Их аргументы сводятся к критике первых двух версий, после чего методом исключения делается вывод – «откуда следует, что Лжедмитрием был кто-то другой».

Версия же о чудесном спасении царевича очень нравится сентиментальным дамам и мужчинам-образованцам. Этой версии посвящено уже не менее двух десятков душещипательных романов, и нет сомнения, что появятся и новые шедевры. Версии спасения Димитрия одна фантастичнее другой. Некоторым же «историкам» мало традиционной сказки о чудесном спасении, и они идут дальше. Так, Лжедмитрий действительно оказывается царевичем Димитрием, но не сыном Ивана Грозного, а его племянником. Далее следует драматический рассказ, как Соломония Сабурова родила в монастыре сына от Василия III. А вот внук Соломонии и Василия Димитрий и стал самозванцем.

Были и попытки комбинировать первую и вторую версии. В этом варианте в 1602 г. в Польшу, а затем в Италию бежал-де настоящий сын Грозного, но затем он умер на чужбине, а его имя принял Григорий (Юрий Отрепьев).

Я умышленно не привожу названий этих «исторических трудов», не желая делать им рекламу. Полемизировать же с ними просто смешно. Любой нормальный человек до самой смерти помнит события, происходившие с ним в возрасте четырех – восьми лет, причем часто запоминает мелкие детали, забытые его взрослыми родственниками. Самозванец же о своей жизни в Угличе рассказывал хуже, чем сын лейтенанта Шмидта Шура Балаганов о восстании на «Очакове». В частности, он утверждал, что убийство в Угличе случилось ночью. О том же, что происходило с ним с 8 до 19 лет, он отделывался общими фразами, что его-де приютили и воспитали какие-то хорошие люди.

Ну, допустим, в Польше он мог опасаться за жизнь своих покровителей, оставшихся в России под властью Годунова. Зато, взойдя на московский трон, его первым желанием стало бы найти этих «благодетелей», показать их народу и примерно наградить. Причем дело тут не в благодарности, доказательство чудесного спасения в Москве было вопросом жизни или смерти Лжедмитрия.

Наконец, неопровержимый довод дает медицина – эпилепсия никогда не проходит сама по себе и не лечится даже современными средствами. А Лжедмитрий никогда не страдал припадками эпилепсии, и у него не хватило ума их имитировать.

Практически все серьезные историки приняли вторую версию и отождествляют Лжедмитрия с иноком Григорием, в миру Юрием Богдановичем Отрепьевым. Он происходил из дворянского рода Нелидовых. В 70-х годах XIV века на службу к московскому князю Дмитрию Ивановичу из Польши прибыл шляхтич Владислав Нелидов (Неледзевский). В 1380 г. он участвовал в Куликовской битве. Потомки этого Владислава стали зваться Нелидовыми. Род был в общем-то захудалым. Автору удалось найти в летописях лишь одно упоминание о Нелидовых. В 1472 г. великий князь Иван III послал воеводу князя Федора Пестрого наказать жителей Пермского края «за их неисправление». Одним из отрядов в этом войске и командовал Нелидов.

Часть Нелидовых поселилась в Галиче, а часть – в Угличе. Один из представителей рода Нелидовых, Данила Борисович, в 1497 г. получил прозвище Отрепьев. Его потомки и стали носить эту фамилию.

Согласно «Тысячной книге» 1550 г. на царской службе состояли пять Отрепьевых. Из них в Боровске сыновья боярские «Третьяк, да Игнатий, да Иван Ивановы дети Отрепьева, Третьяков сын Замятня». В Переславле-Залесском служил стрелецкий сотник Смирной-Отрепьев. Его сын Богдан тоже дослужился до чина стрелецкого сотника. Но его погубил буйный нрав. Он напился в Немецкой слободе в Москве, где иноземцы свободно торговали вином, и в пьяной драке был зарезан каким-то литовцем. Так Юшка остался сиротой, воспитала его мать.

Едва оперившийся Юрий поступил на службу к Михаилу Никитичу Романову. Выбор Юшки не был случайным – детство он провел в имении дворян Отрепьевых на берегах реки Монзы, притоке Костромы. Рядом, менее чем в десяти верстах, была знаменитая костромская вотчина боярина Федора Никитича – село Домнино. Вскоре Отрепьев поселился в Москве на подворье Романовых на Варварке. Позже патриарх Иов говорил, что Отрепьев
«жил у Романовых во дворе и заворовался, спасаясь от смертной казни, постригся в чернецы».
«Вор» в те времена было более широким понятием, включавшим в себя и государственную измену. Так против кого «заворовался» Юшка?

Если против своих благодетелей Романовых – так ему нужно было идти не в монастырь, а во дворец к Борису с доносом. Значит, «заворовался» он все-таки против царя. Или он был посвящен в заговор Романовых, или как минимум активно участвовал в бою с царскими стрельцами. В любом случае ему грозила смертная казнь. Борис по конъюнктурным соображениям был снисходителен к боярам, но беспощадно казнил провинившуюся челядь.

Спасая свою жизнь, Юшка принял постриг и стал смиренным чернецом Григорием. Некоторое время Григорий скитался по монастырям. Так, известно о его пребывании в суздальском Спасо-Ефимьевом монастыре и монастыре Ивана Предтечи в Галичском уезде.

Через некоторое время чернец Григорий оказывается в привилегированном Чудовом монастыре. Монастырь находился на территории Московского Кремля, и поступление в него обычно сопровождалось крупными денежными вкладами. О приеме Григория просил архимандрита Пафнутия протопоп кремлевского царского Успенского собора [Успенский собор служил местом венчания царей, в соборе хоронили московских митрополитов и патриархов] Ефимий. Как видим, влиятельные церковные деятели просят за монашка, бегающего из одного монастыря в другой, бывшего государственного преступника.

Первое время Григорий жил в келье своего родственника Григория Елизария Замятни (внука Третьяка Отрепьева). Всего до побега Григорий провел в Чудовом монастыре около года. В келье Замятни он пробыл совсем недолго. Архимандрит Пафнутий вскоре отличил его и перевел в свою келью. По представлению архимандрита Григорий был рукоположен патриархом в дьяконы. Вскоре Иов приближает к себе Григория. В покоях патриарха Отрепьев «сотворил святым» каноны. Григорий даже сопровождал патриарха на заседаниях Боярской думы.

Такой фантастический взлет всего за год! И время было не Ивана Грозного или Петра Великого. При Годунове головокружительные карьеры не делались. И при такой карьере вдруг удариться в бега?! А главное, как двадцатилетний парень без чьей-либо поддержки вдруг объявил себя царевичем?

До этого на Руси со времен Рюрика не было ни одного самозванца. Престиж царя был очень высок. Менталитет того времени не мог и мысли такой допустить у простого чернеца.

Наши дореволюционные и советские историки крайне мало интересовались, кто же стоял за спиной Григория. И в этом в значительной мере виноват Пушкин, точнее, не Пушкин, а царская цензура. Как у Александра Сергеевича решается основной вопрос драмы – решение монаха Григория стать самозванцем? Вот сцена «Келья в Чудовом монастыре». Отец Пимен рассказывает чернецу Григорию антигодуновскую версию убийства царевича Дмитрия. И все… Следующая сцена – «Палаты патриарха». Там игумен Чудова монастыря докладывает патриарху о побеге чернеца Григория, назвавшегося царевичем Дмитрием.

Можно ли поверить, что восемнадцатилетний мальчишка, выслушав рассказ Пимена, сам рискнет на такое?

И дело совсем не в неизбежности наказания – дыба и раскаленные клещи на допросе, а затем четвертование или кол. Дело в другом – Гришка стал первым в истории России самозванцем. И одному юнцу в одночасье дойти до этого было невозможно. Психология русского феодального общества начала XVII в. не могла этого допустить. Тут нужен изощренный зрелый ум.

Так кто же подал идею Гришке?

До 1824 г. эту тему никто не поднимал. А Пушкин? Сейчас вряд ли удастся выяснить, знал ли Пушкин что-то, не вошедшее в историю Карамзина, или его озарила гениальная догадка.

Но начнем по порядку. Пушкин приступил к работе над «Борисом Годуновым» в ноябре 1824 г. К концу декабря – началу января он дошел до сцены в Чудовом монастыре и остановился. Пушкинисты утверждают, что он занялся четвертой главой «Онегина». Возможно, это и так, а скорее – не сходились концы с концами у «Годунова». Но в апреле 1825 г. Пушкин возвращается к «Годунову» и одним духом пишет сцены «Келья в Чудовом монастыре» и «Ограда монастырская».

Позвольте, возмутится внимательный читатель, какая еще «Ограда монастырская», да нет такой сцены в пьесе.

Совершенно верно, нет, но Пушкин ее написал. Сцена короткая, на две страницы, а по времени исполнения на 3–5 минут. Там Гришка беседует со «злым чернецом». И сей «злой чернец» предлагает Гришке стать самозванцем. До Гришки доходит лишь со второго раза, но он соглашается: «Решено! Я Дмитрий, я царевич». Чернец: «Дай мне руку: будешь царь». Обратим внимание на последнюю фразу – это так-то важно говорит простой чернец?! Ох, он совсем не простой, сей «злой чернец».

Сцена «Ограда монастырская» имела взрывной характер. Она не только прямо обвиняла духовенство в организации смуты, но поднимала опасный вопрос – кто еще стоял за спиной самозванца. Поэтому Жуковский, готовивший к публикации в 1830 г. первые сцены «Бориса Годунова», не дожидаясь запрета цензуры, сам выкинул сцену «Ограда монастырская». Опубликована эта сцена была лишь в 1833 г. в немецком журнале, издававшемся в Дерпте.

На поиски «злого чернеца» я потратил более 5 лет. Им оказался сам архимандрит Чудова монастыря Пафнутий.

Очень странно, что все наши историки прошли мимо ключевой фигуры Смутного времени. А церковные власти сделали все, чтобы вычеркнуть имя «злого инока» Пафнутия из церковной и светской истории. Так, в огромном труде «История русской церкви», написанном митрополитом Макарием, в VI томе, посвященном Смутному времени, о Пафнутии упоминается вскользь всего два раза в двух строчках. Причем последний раз сказано с явной злобой: «…как и когда он умер и где погребен неизвестно».

Мне удалось найти сведения о Пафнутии в житиях святых Никодима, Адриана и Ферапонта Монзенского.

Итак, вернемся в 1593 год. Жили-были в Троицком Павло-Обнорском монастыре два приятеля инока Адриан и Пафнутий. Им явился, каждому отдельно, во сне неизвестный инок и повелел основать обитель на берегу лесистой реки Монзы при впадении ее в Кострому, а настоятелем обители должен был стать старец Адриан. Причем явившийся прибавил, что место это будет указано чудом и на нем явится святой. Так и случилось: когда там воздвигли часовню, то в ней получили исцеление два отрока. А отцы их рассказали, что каждому из них явился во сне неизвестный инок и сказал, что сын его будет исцелен в обители старца Адриана. В это время старец Пафнутий был назначен настоятелем Чудова монастыря в Москве.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Заговор бояр Романовых (3)

Новое сообщение Буль Баш » 26 авг 2023, 19:38

Создается впечатление, что текст жития подвергся основательной цензуре. Зачем сразу двум старцам «является» один и тот же сон? Понятно, если бы они стали вместе строить на Монзе монастырь, но ведь Пафнутий выбывает из игры. Его кто-то назначает, и неизвестно за что, архимандритом придворного Чудова монастыря в Москве! Видимо, Пафнутию приснился другой куда более чудесный сон, но позже кто-то изъял сей сон из рукописи.

Обратим внимание на географию. Река Обнора, где находился Павло-Обнорский монастырь, и река Монза, где Адриан основал новый монастырь, – правые притоки реки Костромы и расположены почти рядом. Итак, район реки Монзы – это вотчины бояр Романовых, имение дворян Отрепьевых и место иноческого послушания Пафнутия. Уж что-то не верится, что это простое совпадение. Практически невероятно, чтобы бояре Романовы не посещали соседний Павло-Обнорский монастырь. Зато очень странно, что, став царем, туда наведывался Михаил Романов. Видимо, что-то сильно связывало это семейство с монастырем на Обноре.

Нетрудно догадаться, что в Чудов монастырь Пафнутий попал по протекции своих соседей Романовых. 1593–1594 гг. – время тесного альянса Романовых и Годуновых. Кстати, и патриарх Иов благоволил тогда к Романовым. Ведь с 1575 по 1581 г. Иов был архимандритом Новоспасского монастыря, который давно уже существовал под патронатом Романовых и служил их родовой усыпальницей. Только таким способом ничем не прославившемуся иноку захолустного монастыря удалось попасть в Кремль.

Почти сразу после возведения Пафнутия в сан архимандрита к нему в Чудов монастырь явился кузнец Никита. И Пафнутий, «испытав терпение и смирение Никиты посредством различных послушаний», сделал его своим келейником. Осенью 1595 г. послушник Никита был пострижен в монахи под именем Никодима. Запомним это имя, к нему мы позже вернемся.

Итак, именно в келье архимандрита Пафнутия долгое время жил чернец Григорий. И вряд ли архимандрит допустил бы, чтобы его воспитанник попал под влияние другого чудовского «злого чернеца».

Возникает естественный вопрос: мог ли Пафнутий действовать один, без сговора со светскими лицами? Ответ очевиден. И это были люди романовского круга. И если братья Никитичи сидели под крепким караулом, то в Москве находилась их многочисленная родня, в том числе по женской линии, их служилые дворяне и прочая клиентура.

Не исключено и участие в заговоре, причем на самой ранней стадии, и поляков.

Под большим подозрением оказывается канцлер и великий гетман литовский Лев Сапега. Первый раз он приезжал послом в Москву еще в царствование Федора Иоанновича. Еще тогда он писал гетману Кристофу Радзивиллу, что разные его информаторы сходятся в одном: большая часть думных бояр и воевод стоит за Романова; меньшие чины, особенно стрельцы и чернь, поддерживают Годунова.

Второй раз Лев Сапега прибыл в Москву 16 октября 1600 г. и уехал почти через год, в августе 1601 г. Через десять дней после приезда Сапега и другие члены посольства были свидетелями ночного штурма царскими стрельцами романовского подворья. В посольском дневнике, а также в донесении королю Сигизмунду Сапега и его товарищи весьма положительно отзываются о братьях Никитичах, называя их «кровными родственниками умершего великого князя». (Ляхи не признавали царский титул Федора.)

Сапега уехал из Москвы крайне озлобленным на царя Бориса. Позже в Вильне Сапега перед русскими послами, приехавшими на ратификацию, говорил королю Сигизмунду:
«Как приехал я в Москву, и мы государских очей не видали шесть недель, а как были на посольстве, то мы после того не видали государских очей 18 недель, потом от думных бояр слыхали мы много слов гордых, все вытягивали они у нас царский титул. Я им говорил так же, как и теперь говорю, что нам от государя нашего наказа о царском титуле на перемирье нет, а на докончанье наказ королевский был о царском титуле, если бы государь ваш по тем по всем статьям, которые мы дали боярам, согласился».
То есть Сапега начал торговаться, мы, мол, признаем Бориса царем, а вы, мол, признайте Сигизмунда шведским королем. На что московские послы резонно отвечали:
«Вы говорите, что государь ваш короновался шведскою короною, но великому государю нашему про шведское коронованье государя вашего никакого ведома не бывало… Нам лишь ведомо, что государь ваш Жигимонт король ходил в Швецию и над ним в Шведской земле невзгода приключилась. Если бы государь ваш короновался шведскою короною, то он прислал бы объявить об этом царскому величеству и сам был бы на Шведском королевстве, а не Арцы-Карло (герцог Карл). Теперь на Шведском королевстве Арцы-Карлус, и Жигимонту королю до Шведского королевства дела нет, и вам о шведском титуле праздных слов говорить и писать нечего».
Это был страшный удар по самолюбию короля и королевского посла. После прибытия Гришки Отрепьева в Польшу Лев Сапега стал одним из наиболее активных его покровителей. Таким образом, есть большая вероятность того, что Сапега стал соучастником заговора Пафнутия и романовской клиентуры. Об этом предположительно писал Д. Лавров:
«В это время польским послом в Москве был Лев Сапега, и Отрепьев, состоя при патриархе, мог войти в сношение с ним и убедиться, что в Польше можно найти себе поддержку».
[Лавров Д. Святой страстотерпец, благоверный князь угличский царевич Димитрий, московский и всея России чудотворец. Сергиев Посад: Типография Св. – Тр. Сергиевой Лавры, 1912.]

То же утверждает в 1996 г. и Д. Евдокимов [Евдокимов Д. Воевода. М.: Армада, 1996].

Наличие треугольника Пафнутий – Романовы – Сапега сразу же снимает все загадки и противоречия в истории самозванческой интриги.

Главным действующим лицом страшной драмы, потрясшей Русское государство, стал не Годунов, якобы доведший страну до кризиса, не бояре, затаившие на него злобу, и тем более не чудовский чернец Григорий, а ляхи.

Предположим, что Отрепьев бежал бы не на запад, а на север к шведам или на юг к турецкому султану или персидскому шаху. В любом случае он стал бы лишь мелкой разменной монетой в политической игре правителей означенных стран. В худшем случае Отрепьев был бы выдан Годунову и кончил жизнь в Москве на колу, в лучшем – жил бы припеваючи во дворце или замке под крепким караулом и периодически вытаскивался бы на свет божий, дабы немного пошантажировать московитов.

Именно поляки устроили разорение государства Российского, сопоставимое разве что с нашествием Батыя. В советских учебниках истории все объяснялось просто и ясно. В XIV–XV вв. польско-литовские феодалы захватили западные и юго-западные русские земли, а в 1605 г. устроили интервенцию в Московскую Русь, взяв с собой за компанию шведов. Увы, эта версия годилась лишь для школьников, думавших не столько о Смутном времени, сколько о времени, оставшемся до перемены. Анализа же причин «польско-шведской интервенции» отечественная историография дать не сумела.

Польша в XVI–XVIII вв. не являлась государством в современном понимании этого слова. Это был конгломерат владений польских и литовских магнатов под номинальной властью короля. Власть короля была пожизненной, но нового короля выбирали сами магнаты. Магнаты содержали частные армии и постоянно вели войны между собой, а периодами – с собственным королем и соседними странами.

Увы, я нисколько не преувеличиваю. Вот только два примера. Через 40 лет после описываемых событий восстание Хмельницкого начнется с того, что шляхтич Чаплинский силой отнял у чигиринского сотника любовницу и десять копен сена. Богдан схватился за саблю… и пошло-поехало.

А вот более близкий пример. В конце XVI в. семейство князей Вишневецких захватило довольно большие территории вдоль обоих берегов реки Сули в Заднепровье. В 1590 г. польский сейм признал законными приобретения Вишневецких, но московское правительство часть земель считало своими. Между Польшей и Россией был «вечный» мир, но Вишневецкий плевал равно как на Краков, так и на Москву, продолжая захват спорных земель. Самые крупные инциденты случились на Северщине из-за городков Прилуки и Сиетино. Московское правительство утверждало, что эти городки издавна «тянули» к Чернигову и что «Вишневецкие воровством своим в нашем господарстве в Северской земли Прилуцкое и Сиетино городище освоивают». В конце концов, в 1603 г. Борис Годунов велел сжечь спорные городки. Люди Вишневецкого оказали сопротивление. С обеих сторон были убитые и раненые.

Вооруженные стычки из-за спорных земель могли привести и к более крупному военному столкновению. Именно эта перспектива и привела Отрепьева в Брачин – вотчину Вишневецких. По планам Гришки Вишневецкий должен помочь ему втянуть в военные действия против Московского государства татар и запорожцев.

Царь Борис обещал князю Вишневецкому щедрую награду за выдачу «вора», но получил отказ. Тогда Вишневецкий, опасаясь того, что Борис применит силу, отвез Отрепьева подальше от границы в городок Вишневец.

7 октября 1603 г. Адам Вишневецкий пишет коронному гетману и великому канцлеру Польши Яну Замойскому о появлении царевича Димитрия, и бродяга становится для панов законным претендентом на престол.

Для Отрепьева самой трудной частью авантюры было признание его польскими магнатами. Вторая же фаза – сбор частных армий польских магнатов для вторжения в Россию – особой сложности не представляла.

Константин Вишневецкий (двоюродный брат Адама Вишневецкого) познакомил Лжедмитрия со своим тестем сандомирским воеводой Юрием Мнишком. Проходимец и авантюрист Мнишек буквально ухватился за самозванца. В дело пошла и дочь Мнишка Марина.

Как писал С.М. Соловьев,
«Мнишек собрал для будущего зятя 1600 человек всякого сброда в польских владениях, но подобных людей было много в степях и украйнах…».
[Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. IV.]

Цитата приведена умышленно, дабы автора не заподозрили в предвзятости. Первоначально местом сбора частной армии Мнишка был Самбор, но затем ее передислоцировали в окрестности Львова. Естественно, что это «рыцарство» начало грабить львовских обывателей, несколько горожан было убито. В Краков из Львова посыпались жалобы на бесчинства «рыцарства». Но король Сигизмунд вел двойную игру, и пока воинство Мнишка оставалось во Львове, король оставлял без ответа жалобы местного населения на грабежи и насилия. Папский нунций Рангони получил при дворе достоверную информацию о том, что королевский гонец имел инструкцию не спешить с доставкой указа во Львов.

Любопытно, что польские историки оправдывают поход этого сброда на Москву. Тот же Казимир Валишевский писал:
«В оправдание Польши надлежит принимать в соображение то обстоятельство, что Московия семнадцатого века считалась здесь страной дикой и, следовательно, открытой для таких предприятий насильственного поселения против воли туземцев; этот исконный обычай сохранился еще в европейских нравах, и частный почин если и не получал более или менее официальной поддержки заинтересованных правительств, всегда пользовался широкой снисходительностью».
[Валишевский К. Смутное время. М.: СП «Квадрат», 1993.]

Таким образом, с польской точки зрения сей поход был лишь экспедицией в страну диких туземцев.
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 17633
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

След.

Вернуться в Славяне и Русь

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 3

cron