Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

Как и почему римляне убивали

Луций Педаний Секунд (2)

Новое сообщение ZHAN » 27 июн 2022, 20:52

Тацит не приводит доводов тех, кто выступал в защиту рабов, зато цитирует длинную и крайне помпезную речь некоего Гая Кассия Лонгина, известного в своё время правоведа, чьи суждения по юридическим вопросам в самом деле казались крайне весомыми людям, которых интересовали мнения римских юристов. Лонгин категорически отвергал любые нововведения и, если верить Тациту, заявил, что решения, принимавшиеся в прошлом, во всех случаях лучше и правильнее нынешних, а любые поправки к законам по определению плохи и ошибочны. Не важно, что этому закону было всего пятьдесят лет (или даже всего три года); он был достаточно старым, чтобы Лонгин встал на его защиту.
Изображение

Консерватизм римского сената, его отношение к прошлому как к чему-то безупречному во всех отношениях – вне зависимости от того, что в действительности происходило в те годы – действительно поражает. Так или иначе, Лонгин ссылался не только на «древность» закона, но и на то, что такой закон был очень нужен богачам вроде него, владевшим и постоянно пользовавшимся сотнями людей, многие из которых родились свободными в чужих странах, а затем были захвачены и проданы римлянам. Лонгин говорит:
«Этот сброд не обуздать иначе, как устрашением».
Он признаёт, что «погибнут некоторые безвинные», пожимая плечами: эта несправедливость, «являясь злом для отдельных лиц, возмещается общественной пользой». Общество, о пользе которого он печётся, это, разумеется, римское рабовладельческое общество, а отдельные лица – порабощённые люди.

Польза, о которой он говорит, заключается в возможности счастливо, комфортно и свободно жить в окружении людей, насильно угнанных в рабство. Он прямо заявляет:
«Если рабам в случае недонесения предстоит погибнуть, то каждый из нас может жить один среди многих, пребывать в безопасности среди опасающихся друг друга, наконец знать, что злоумышленников настигнет возмездие».
По мере того, как Рим покорял новые и новые земли, город наполнялся новыми рабами и новым богатством, позволявшим его владельцам приобретать сотни и даже тысячи порабощённых людей. В какой-то момент поработители начали всерьёз опасаться численного превосходства рабов. Владение огромным числом людей стало признаком богатства и привилегированного положения в обществе, и покупка рабов превратилась в демонстративное потребление. В общем, римляне относились к рабам, как нынешние инфлюенсеры – к сумкам Hermès Birkin. Однако, в отличие от сумок, порабощённые люди представляли для владельцев опасность: чем больше рабов человек покупал, тем больше у него в доме было печальных и злых людей, которые откровенного его ненавидели.

Об этом не раз писал старый стоик Сенека. Ему, в частности, принадлежит известное высказывание о том, что у человека (то есть богатого рабовладельца) врагов столько же, сколько рабов. Ещё он рассказывает, как в сенате спорили о том, стоит ли принудить рабов, живущих в Риме, носить специальную одежду, чтобы их не путали со свободными людьми. Сенаторы не поддержали это предложение, испугавшись, что рабы могут осознать, как много их в городе, и воспользоваться своим численным преимуществом. Возможно, подобные опасения были напрасны, потому что четыреста человек, принадлежавшие одному-единственному рабовладельцу, явно осознавали, что их много, а он один, но интересно, что богачи всё же беспокоились о последствиях своих действий. Однако, будучи римлянами, очень богатыми римлянами и горячими сторонниками института рабства, сенаторы пришли к выводу, что лучше всего запугать рабов, чтобы они опасались выступить против поработителей.

Именно поэтому сенаторы пресекли любые попытки помиловать четыреста человек, владельцем которых был Луций Педаний Секунд. И по той же причине простые римляне были гораздо более склонны спасти их. Те, у кого рабов было мало – или не было вообще, те, кто работали бок о бок с рабами, не ощущали насущной потребности в том, чтобы держать их в подчинении и страхе. Они не были двадцать четыре часа в сутки окружены множеством порабощённых людей, которые бы будили, кормили, одевали и мыли их. Им не нужно было защищать от рабов себя и свой образ жизни.

Senatus consultum Silanianum защищал интересы магнатов, джеффов безосов, марков цукербергов и арабских шейхов римского мира, а не людей вроде нас с вами. Простым римлянам было непонятно, зачем потребовалось казнить 399 невинных мужчин, женщин и детей. Они относились к этой казни как к чему-то жестокому и бессмысленному. Большинство из них при этом не имели ничего против рабства как такового – многие и сами владели порабощёнными людьми – но масштабы расправы их возмутили. Сенаторам же не было никакого дела до порабощённых людей, как, впрочем, и до масс, озаботившихся вдруг такими пустяками, как чужие жизни и справедливость. Сенаторов заботило, какой урок извлекут из случившегося сотни людей, ожидавшие их у них дома.

В конце концов пощадили только вольноотпущенников Секунда (хотя некто Варрон требовал приговорить их к изгнанию просто за то, что они жили в доме убитого), а четыреста рабов были осуждены. Приговор должны были привести в исполнение немедленно, но римские толпы вновь взбунтовались, принялись бросать камни и угрожали устроить поджог. Благодаря им в тот день никто не был распят на кресте.

Нерона эта ситуация вынудила написать римскому народу сердитое письмо-выговор (по-моему, это очень нелепая реакция, но Тацит, кажется, относится к ней серьёзно). Через несколько дней казнь возобновилась, но на этот раз вдоль улиц, по которым вели узников, выставили воинские заслоны. Сотни мужчин, женщин и детей вывели за эсквилинские ворота и часами прибивали или привязывали к крестам, на которых они несколько дней мучительно умирали из-за преступления одного человека.

Называя порабощённых людей врагами, Сенека имел в виду не то, что рабы изначально являются врагами, а то, что они становятся таковыми из-за чрезмерно жестокого обращения со стороны рабовладельцев. Сенека намеренно обходит молчанием тот факт, что значительная часть рабов были самыми настоящими врагами римлян, пока те не взяли их в плен на поле боя или не угнали из захваченного города. Да и в основе его призывов обращаться с рабами добрее лежали эгоистические мотивы. Он хотел, чтобы порабощённые люди оставались верны рабовладельцам и готовы были умереть за них, если возникнет такая необходимость. Он сам был рабовладельцем и вряд ли заслуживает нашей поддержки, однако он рассуждал о реальности, которую римляне ощущали особенно остро.

Почти все известные случаи убийств рабовладельцев рабами были следствием крайне сурового обращения с порабощёнными людьми. Македон стал жертвой собственного бессердечного деспотизма. Ещё один заметный рабовладелец, погибший от рук порабощённых им людей – Луций Минуций Базил, один из убийц Цезаря. Базила убили за то, что он пытал и калечил своих рабов – некоторые на основании этих слов делают вывод, что он их кастрировал, но в действительности речь может идти о любом членовредительстве. В любом случае кому-то из тех, кто не понаслышке знал о его жестокости, она показалась чрезмерной.

Лишь одно убийство выбивается из этого ряда, и причина в том, что убитый был настолько малозначительным человеком, что о его гибели мы знаем лишь благодаря сохранившейся надписи. Его звали Марк Теренций Юкунд, в своё время он сам был рабом, но получил свободу и пас овец некоего Марка Теренция, о котором более ничего не известно, в Майнце (нынешняя Германия). Юкунда по неизвестной причине убил его собственный раб, который затем повесился, чтобы избежать мук распятия. Трудно удивляться тому, что надпись не сообщает, заслуживал ли Юкунд подобной смерти. Впрочем, надо полагать, что заслуживал – в слишком уж неприятной компании он оказался.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Панург

Новое сообщение ZHAN » 28 июн 2022, 20:18

Иногда рабы убивали свободных людей, но гораздо чаще – удивительно, правда? – происходило с точностью до наоборот: господа расправлялись со своими рабами. О подобных убийствах в источниках почти ничего не говорится. Когда свободный мужчина становился жертвой своей же собственности, это воспринималось как история о человеке, укусившем собаку, как нечто, заслуживающее внимания. А к рабовладельцу, убившему своего раба, относились как к человеку, разбившему дешёвую вазу из «Икеи»: до таких новостей никому не было дела.

Об убитых господами рабах начали писать только после того, как в законы были внесены поправки, свидетельствовавшие об изменении взглядов римлян на убийство тех, кого они за людей не считали. Это был медленный, но необратимый процесс. На протяжении всей римской истории поведение рабовладельцев, закалывавших рабов в приступе гнева или обращавшихся к палачу, чтобы тот распял их, становилось все менее и менее приемлемым. Впрочем, некоторые бы сказали, что свободный гражданин постепенно терял власть над собственным домохозяйством.

Потребовались века, чтобы убийства порабощённых людей начали смущать римлян, и даже это смущение не было таким уж сильным. Со времён зарождения римского государства право поработителя казнить и миловать своих рабов лежало в основе института рабства. В самом деле, зачем вообще кого-то порабощать, если нельзя будет убить его, когда он тебя рассердит? Только в 319 г., в правление Константина – и наверняка под влиянием христианского учения – умышленное убийство раба владельцем было признано преступлением. И то, речь шла лишь об умышленном убийстве. Случайно забить своего раба насмерть по-прежнему можно было совершенно безнаказанно. Об убийствах второй степени в Риме не слышали.

Одним из немногих рабов, чья гибель привлекла к себе хоть какое-то внимание, был Панург, убитый в 62 году до н. э. О жизни и смерти Панурга мы знаем лишь благодаря тому, что Цицерон представлял его хозяина, Росция (не того, которого обвиняли в отцеубийстве) на процессе по делу об имущественном ущербе. Спорили о том, сколько стоил Панург и сколько его убийца должен был заплатить Росцию.

Если кратко, Панургом одновременно владели Росций и ещё один человек, и они потратили много денег, чтобы научить Панурга актёрскому мастерству, надеясь, что в будущем их затраты с лихвой окупятся. Но завершить обучение Панургу было не суждено: его убил некий Квинт Флавий. Квинт признал факт убийства и готов был заплатить Росцию столько, сколько тот в своё время заплатил за Панурга. Росций же считал, что после уроков актёрского мастерства Панург стал стоить дороже, и убийца должен компенсировать его стоимость на момент смерти. Это тот самый вопрос, о котором так долго и подробно рассуждали авторы комментариев к Аквилиеву закону: кто и сколько должен заплатить, если умрёт корова или раб? О том, что человек умер, что этим человеком владели другие люди, что его продали, обучали, а затем убили так бессмысленно, Цицерон почти не говорит. Он доходит до того, что утверждает:
«Тело его [Панурга] не стоило ничего, дорого было в нём его умение [актёрское мастерство]».
И умение это оценивалось в сто тысяч сестерциев. До тела и личности Панурга никому не было дела. Если бы Квинт Флавий, кем бы он ни был, заплатил владельцам Панурга его полную стоимость, мы никогда не узнали бы о том, что Панург вообще существовал.

Чтобы авторы источников проявили интерес к убийству порабощённого человека, должно было произойти нечто поистине ужасное. Самые заметные из немногочисленных записей об убитых рабах посвящены людям, убитым такими отвратительными и садистскими способами, что это шокировало даже римских аристократов, которые распинали на крестах всё и вся. Испугать их было не так-то просто. Но одному человеку это удалось. Звали его Ведий Поллион. Мы знаем о Поллионе лишь то, что его отец, как и отец Македона, сам был рабом, а также то, что он был ужасно богат и тратил деньги по-идиотски. А ещё он каким-то образом подружился с Помпеем.

В самом раннем источнике, в котором он упомянут, ничего не говорится о его жестокости; поводом для упоминания стал его визит к Цицерону, который в ту пору весьма неохотно исполнял обязанности проконсула Киликии [часть современной Турции напротив северного побережья Кипра]. Поллион воплощал собой всё, что Цицерон ненавидел, особенно по части экстравагантности. Вот Цицерон и решил написать своему лучшему другу Аттику о том, какой Поллион отвратительный человек. Он пишет, что Поллиона сопровождали две коляски, повозка, запряжённая лошадьми, большая свита из порабощённых людей и непонятно зачем ему понадобившийся павиан. Обыкновенный домашний павиан, привезённый из тропической Африки и разъезжавший по нынешней Турции в коляске хозяина-позёра. А за ним следовали онагры – дикие лошади из Ирана. Цицерон сразу невзлюбил гостя и заодно пересказал Аттику сплетню о том, как, копаясь в вещах Поллиона, другой его знакомый обнаружил небольшие портретные бюсты замужних женщин. Цицерон полагал, что Поллион хранил их в память о своих сексуальных подвигах. Большой скандал для Цицерона, который был тем ещё сплетником, и ещё больший для нас, ведь теперь мы можем представить себе, как римские бабники упрашивали любовниц задержаться ещё на пару часов, чтобы попозировать для сувенирного бюста.

В общем, с учётом того, что Поллион так вызывающе вёл себя в повседневной жизни, неудивительно, что он превращался в настоящего монстра, когда дело доходило до рабов. О его шокирующем отношении к рабам сообщают целых четыре независимых источника разных веков – это много.

Сенеке до того нравилась эта жуткая история, что он пересказал её сразу в двух скучных философских трактатах о разных добродетелях, и она их заметно оживляет. Дело было так: Поллион пригласил на обед императора Августа, и Август пришёл, потому что, наверное, у каждого есть противный приятель, от которого невозможно отделаться. В разгар вечера один из рабов уронил хрустальную чашу и разбил её. Поллион пришёл в ярость и приказал немедленно казнить этого человека. Само по себе это было в порядке вещей – может, кто-нибудь бы и взглянул на хозяина косо, но о происшествии тут же забыли бы, если бы Поллион не попытался произвести на Августа впечатление и не велел казнить раба самым изощрённым и ужасным из известных ему способов.

Как мы уже знаем, Ведий Поллион питал слабость к экзотическим животным, поэтому он содержал в большом бассейне огромных морских миног.

[У Сенеки (см. «О Гневе», 3.40; «О милосердии», 3.18.2) упоминаются не миноги, а мурены.].

Миноги в Риме считались деликатесом, изысканной едой богатых людей, хотя вообще-то эти создания – оживший фильм ужасов. Не знаю, видели ли вы когда-то миногу; если нет – лучше погуглите их, чтобы осознать весь ужас произошедшего. Миноги – нечто вроде угрей; в нынешнем виде они существуют больше 300 миллионов лет. Они на 60 миллионов лет древнее динозавров и словно явились из ада, чтобы являться нам в кошмарах. Они могут достигать метра в длину и у них огромные идеально круглые рты без челюстей, полные тысяч мелких зубов, которые расположены рядами в виде концентрических кругов, уходящих глубоко в ужасную глотку. Они питаются, присасываясь этими чудовищными ртами к жертве, врезаясь в живую плоть зубами и острыми, похожими на поршни языками и выделяя жидкость, которая предотвращает свёртывание крови. Жертва медленно умирает от потери крови или болевого шока.

Потому-то Август и пришёл в ужас, услышав, что Поллион приказал бросить неуклюжего раба в бассейн с миногами.

Перспектива быть съеденным миногами так напугала раба, что он бросился к ногам Августа и умолял его приказать Поллиону заменить эту казнь на любую другую. Участь римских рабов была такова, что он даже не просил сохранить ему жизнь, ему просто хотелось умереть менее страшной смертью. Лучше быть распятым на кресте, чем стать жертвой огромных угрей. Поллион не обращал внимания на происходящее, очевидно, полагая, что казнь понравится Августу не меньше, чем выдуманный им же новый способ травить рабов зверями.

Нельзя сказать, что у Поллиона не было никаких причин так считать, учитывая, что в начале своей карьеры Август вёл бесконечные войны; но император давно уже занимался политикой и демонстрировал мягкость нрава, а наказание было поистине отвратительным. Поэтому Август взял и приказал собственным рабам перебить все хрустальные чаши Поллиона и вообще всё, что им под руку попадётся. В результате порабощённый человек избежал казни и продолжил жить в рабстве у Поллиона, что, вполне вероятно, было для него хуже смерти. Мы не знаем, скольких людей Поллион успел скормить своим миногам, но в историю Рима он вошёл как мерзавец, которого все ненавидели. Римлянам казалось, что он проявлял излишнюю жестокость, что он был тираном, который не мог совладать со своими низменными инстинктами и давал волю гневу. Хорошие люди должны были наказывать своих рабов разумно и спокойно.

Описанное выше произошло около 15 года до н. э.,примерно тогда же, когда Август и сенат приняли закон, запрещающий хозяевам без веской причины обрекать своих рабов на растерзание дикими зверями во время развлекательных мероприятий. Этот акт был первым в серии законов, постепенно лишивших свободного человека возможности убивать своих рабов без каких-либо последствий. В отношения рабовладельца и раба впервые вмешалось государство. Закон Петрония обязал хозяина, который хотел бросить порабощённого человека на съедение медведям, подавать на него жалобу, чтобы магистрат решил, заслужил ли раб такое наказание.

Мне трудно согласиться, что в результате этой реформы что-то улучшилось. С одной стороны, рабовладельцы больше не могли убивать своих рабов за государственный счёт и на потеху публике просто так. С другой стороны, римское государство по сути признало, что за определённые «проступки» рабов можно убивать за государственный счёт и на потеху публике.

Из замечательной истории о раненом льве, которую приводит Авл Геллий (вы её, должно быть, уже слышали, но, возможно, думали, что она из Библии) мы знаем, что на растерзание зверями часто обрекали беглых рабов.

[История такая: в провинции Африка жил порабощённый человек по имени Андрокл, который сбежал от своего хозяина, проконсула Африки в правление Гая, по причине «ежедневных несправедливых наказаний». Через три года его поймали и во время игр бросили на съедение льву. Вместо этого лев принялся прижиматься к Андроклу и лизать ему руки, а Андрокл обнял льва. Гай вызвал Андрокла к себе и потребовал объяснения. Андрокл объяснил, что те три года, которые он провёл на свободе, он скрывался в пещере в африканской пустыне. Там-то он и встретил хромого льва с огромной занозой в окровавленной лапе. Андрокл вытащил занозу и они со львом жили вместе в одной пещере три года, пока их обоих не поймали. В конце концов и льва, и Адрокла освободили и они до конца своих дней жили вместе в Риме, все любили их и дарили им подарки. Геллий передаёт эту историю со слов некоего Апиона, якобы видевшего всё своими глазами.]

То что римское государство признавало попытку раба спастись от жестокого господина преступлением, заслуживающим смертной казни, кажется перебором, хотя это и логично, если подумать. Римляне считали свободу привилегией, которую следовало защищать любой ценой, и если для этого нужно было казнить некоторых людей, римлянам такая жертва не казалась слишком большой.

Важно помнить, что, запретив рабовладельцам просто так бросать рабов львам, этот закон не запрещал им казнить порабощённых каким-либо иным образом. Хозяева по-прежнему могли распинать рабов на крестах, забивать их до смерти, закалывать, бросать со скалы, или даже, как тот же Поллион, скармливать своим собственным зверям. Никто не мешал им всем этим заниматься, более того, существовали частные фирмы, наказывавшие вышеперечисленными способами рабов слишком занятых рабовладельцев, которым некогда было самим убивать людей. Надпись из Путеол (ныне Поццуоли) свидетельствует, что такая казнь стоила дёшево, всего четыре сестерция, причём исполнители сами предоставляли всё необходимое, а затем избавлялись от тела. Очевидно, рабов бичевали и казнили так часто, что другие люди зарабатывали этим на жизнь, день за днём. Такова была повседневная жизнь рабовладельческого государства вроде Рима, и так мало значили для него человеческие жизни.

Следующий закон, касавшийся умышленного убийства рабов рабовладельцами, появился только во времена Адриана, то есть спустя полтора века. Он разрешил свободным людям казнить своих рабов только в присутствии магистрата. Это, конечно, хорошо, вот только мы не можем уверенно утверждать, что такой закон существовал. Единственный источник, в котором говорится об этом решении Адриана – книга столь запутанная и странная, что учёные до сих пор спорят о том, кто её написал и зачем. Может, это вовсе не исторический труд, а никем не понятый роман; во всяком случае, очевидных ошибок в нём много. Он известен под названием «Авторы жизнеописаний Августов» (Scriptores Historiae Augustae), и интересующий нас закон Адриана упоминается только в нём. Так или иначе, в «Дигесты» этот закон не попал, и мы, наверное, можем его просто проигнорировать. Во втором веке н. э. юрист по имени Марциан писал, что «тот, кто убьёт человека, наказывается без различия того, человека какого звания он убил». На основании этого некоторые специалисты делают вывод, что к тому времени убийство раба уже считалось убийством человека. Возможно, но в источниках того времени ничего не говорится о свободных людях, осуждённых за убийство своих рабов.

В конце концов, уже в начале IV века н. э., то есть более чем через тысячу лет после основания Рима, Константин попытался защитить жизни порабощённых людей, перечислив – весьма подробно – все способы, при помощи которых их отныне запрещено было убивать. Римскому праву вообще была свойственна конкретность в данных вопросах. Прежде всего, Константин недвусмысленно дал понять, что закон не касается убийства рабов по неосторожности. Считалось, что в таком случае ущерб терпел только сам владелец, лишивший себя ценного имущества. Отныне, однако, поработителя можно было признать виновным в убийстве, если он умышленно убил раба одним из следующих жутких способов: с помощью дубины или камня, с помощью оружия, с помощью яда, «рассекая бока лапой дикого зверя» (слишком уж специфично даже для римлян), а также в результате поджога или жестоких пыток, которые Константин не без удовольствия описывает подробно: «пытая так, что суставы ослабевают и истекают чёрной кровью и гноем, в результате чего жизнь оставляет тела». Закон этот называется «Об исправлении рабов». Очевидно, Константин хотел, чтобы казнь перестала использоваться в качестве исправительной меры, но запрещать людям избивать рабов до полусмерти он не собирался. Этот запрет показался бы римлянам абсурдным.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Панург (2)

Новое сообщение ZHAN » 29 июн 2022, 22:08

Таким образом, умышленные убийства порабощённых людей – в качестве наказания или безо всякой причины – на протяжении почти всей западной римской истории никак не регулировались государством. Они просто не считались преступлениями; это были домашние дела рабовладельцев. Впрочем, нельзя сказать, что поведение хозяев, регулярно убивавших своих рабов, считалось приемлемым.

Отношение к этому было примерно такое же, как сегодня – к супружеским изменам. В наши дни на Западе супружеская измена не считается преступлением; государство никак не наказывает людей, которые изменяют своим супругам. Но общество не одобряет их поведения. Супружеская неверность по сей день остаётся основной причиной разводов (впрочем, причины указывают не всегда), от изменников отворачиваются друзья, об их жизни годами сплетничают все их соседи. В XXI в. на Западе от 82 до 94 % людей считают измену аморальным поступком, и человеку, который совершает такой поступок, приходится мириться с социальными последствиями содеянного.

В римском мире к людям вроде Ведия Поллиона относились примерно так же, как сегодня – к неверным мужьям. Закон не запрещал хозяевам убивать своих рабов, но некоторые люди смотрели на это косо. Сенека пишет о Поллионе: «Кто не ненавидел Ведия Поллиона больше, чем его собственные рабы?..» На самом деле, конечно, никто не ненавидел Поллиона так сильно, как порабощённые им люди, но довольно мило, что Сенека считал, что все остальные должны были ненавидеть его ещё больше.

О рабовладельцах, которые слишком увлеклись расправами над рабами, все без исключения источники сообщают с отвращением.

Можно заключить, что убивать и пытать рабов в Риме считалось не очень приличным. Так вели себя нувориши и невоспитанные мужланы; но, вероятно, как и нынешние игроманы и неверные мужья, эти люди постоянно занимались тем, чем занимались – тихо и незаметно, где-то на заднем плане истории.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Спикул

Новое сообщение ZHAN » 30 июн 2022, 18:47

Последний тип убийств в рабовладельческом государстве – это убийства на гладиаторской арене. Здесь римляне крайне редко сталкивались с этическими дилеммами. На Западе римлян традиционно считают «цивилизаторами», но ирония в том, что, решив «цивилизовать» очередную территорию, они практически сразу же знакомили своих «нецивилизованных» подопечных с таким замечательным римским времяпрепровождением, как спорт с убийствами. Ожидалось, что жители Галлии, Дакии или Месопотамии, попивавшие пиво и игравшие в настольные игры (речь, конечно же, о тех кто избежал резни и порабощения, обычно сопровождавших появление римлян на горизонте) будут проводить свободное время в амфитеатрах, наблюдая за тем, как один человек пытается убить другого. И пить вино.
Изображение

Сегодня нам кажется очевидным, что отвращение к насилию – это нечто более «цивилизованное», нежели пристрастие к нему. А насилие ради удовольствия большинство из нас считают категорически неприемлемым. Даже те, кто (по совершенно непонятным мне причинам) полагают, что бокс – прекрасное зрелище на вечер, а охота на лис – милое культурное мероприятие, резко отрицательно относятся, к примеру, к днепропетровским маньякам, которые в 2007 г. за три недели убили 21 человека забавы ради. Римляне же считали битвы вооружённых взрослых мужчин верхом изысканности – особенно если эти мужчины были рабами или осуждёнными и поэтому не могли отказаться от участия.

Если верить самим римлянам, в частности, двум писателям эпохи Августа, первые гладиаторские игры в Риме в 264 года до н. э. организовал некто Деций Юний Брут, видевший нечто подобное на юге Центральной Италии и решивший, что заставить сражаться двух мужчин – это идеальный способ почтить память отца. Таким образом, первый гладиаторский бой состоялся на похоронах отца этого человека на Бычьем форуме. Всего сражались три пары гладиаторов; был ли кто-то из них убит – не сообщается.

Бои на похоронах понравились многим: они оживили достаточно скучное мероприятие, внеся в него драматичный элемент неожиданности. Вскоре богатейшие римляне, а также люди, которые любой ценой стремились привлечь к себе внимание, принялись превращать похороны членов своих семей в небольшие соревнования не на жизнь, а на смерть, чтобы привлечь как можно больше народа. Устроив гладиаторские бои на похоронах дяди, можно было не сомневаться, что проститься с ним придут много людей, а о семье начнёт говорить весь Рим. Неудивительно, что произошло это как раз тогда, когда Рим активно занялся покорением Италии и сопредельных земель, в результате чего в город стекалось всё больше денег и порабощённых военнопленных.

Масштабы погребальных игр стремительно росли. В 216 году до н. э. на похоронах сражались 22 пары гладиаторов, в 200 году до н. э. – 25 пар, в 183 году до н. э. – 60 пар и так далее. Всего за полвека гладиаторы стали самым модным аксессуаром в городе. Поэтому появились специальные школы, хозяева которых обучали лучших бойцов и сдавали их в аренду. А затем римское государство начало приговаривать преступников к отправке в такие школы, и они превратились в подобие тюрем для набедокуривших качков. Но примерно два века гладиаторские бои оставались неразрывно связанными с похоронами, так что кто-то должен был умереть, чтобы член его семьи мог организовать хорошие игры.

Всё изменилось, когда за дело взялся не кто иной, как Юлий Цезарь, большой любитель смелых нововведений. В 65 году до н. э., когда Цезарь занимал невысокую должность и ещё не пользовался авторитетом, но уже был крайне амбициозен, он устроил на Римском форуме гладиаторские игры в память об отце, умершем двумя десятилетиями ранее. Это была гениальная идея: формально, повод был напрямую связан с похоронами, но дожидаться смерти очередного члена семьи не пришлось. Цезарь освободил гладиаторские игры от ограничений, связанных с погребением. Теперь под предлогом памятной даты он в любое время мог выставить на арену столько гладиаторов, сколько мог себе позволить нанять – потому что к тому времени гладиаторские игры превратились в один из видов демонстративного потребления.

Если один человек мог рискнуть жизнями тридцати хорошо натренированных, очень дорогих мужчин, значит, чтобы показать, насколько ты богаче его, нужно было рискнуть сорока такими мужчинами. А римляне обожали демонстрировать своё богатство. Стоило гладиаторским боям утратить в их сознании связь с похоронами сограждан, как начался настоящий ад. Игры стали главным способом на других посмотреть и себя показать, завоевать популярность, заявить о своих политических взглядах. Они превратились в безумную смесь Аскота [город в Великобритании, где с XVIII в. проводятся знаменитые королевские скачки], матча Премьер-лиги и политического митинга, только крови на них, разумеется, проливалось больше. В отличие от атлетических состязаний (вроде борьбы или гонок колесниц), по-латински называвшихся ludi, гладиаторские игры, именовавшиеся munera, позволяли отдельным людям хвастаться и, самое страшное, пользоваться своей властью над жизнью и смертью на глазах у публики.

С нашей точки зрения, гладиаторская арена – крайне странная штука. Это пространство, где убийство и смерть продавали под видом спорта и развлечения. Игры были зрелищем в том смысле, в котором зрелищем являются новогодние фейерверки в Нью-Йорке. Это была впечатляющая демонстрация мощи римского государства и власти римских элит. И в то же время игры представляли собой массовое убийство тысяч и тысяч порабощённых мужчин и женщин (включая тех, кто добровольно продал себя в рабство, чтобы принять участие в этом действе), совершавшееся римским народом. Гладиаторы – ярчайший пример того, насколько тонкой может быть грань между настоящим убийством и простым лишением жизни.

В своей биографии императора Гая Калигулы, точнее, в разделе, посвящённом его жестокости и капризам, Светоний приводит весьма необычный анекдот. Он описывает сражение между пятью ретиариями – гладиаторами, вооружёнными рыболовными снастями (большой сетью и большим трезубцем) – и пятью секуторами (большой щит, короткий меч, шлем в виде железной маски). Ретиарии быстро сдались, и организатор приказал секуторам расправиться с ними. Одному из ретиариев это не понравилось, поэтому – на радость потрясённым зрителям – он схватил трезубец и немедленно заколол им пять секуторов. Если верить Светонию, император скорбел об этом «кровавом побоище» и проклинал всех, кто способен был на него смотреть. При этом он с удовольствием взглянул бы на то, как победители расправляются с ретиариями. Единственной разницей, границей между убийством и спортом, было соблюдение правил.

Эти правила остаются за рамками широко распространённых в наши дни представлений о гладиаторских играх. И это проблема, потому что у каждого, кто берётся рассуждать о гладиаторах, в голове есть образ этих игр, который кажется ему правдивым. Для меня это частью кадры из «Жития Брайана по Монти Пайтону» (напуганный узник, удирающий от громадного безликого гладиатора, которому приказали его убить), частью – из «Гладиатора» Ридли Скотта (Рассел Кроу, отрубающий головы пятерым громадным безликим гладиаторам, которым приказали его убить, но у них это не получилось, и кричащий: «Я вас развлёк?»). И в том и в другом случае бой изображён неравным: громилы в броне сражаются с доходягами в набедренных повязках. Зрители ждут, что доходяга немного поборется за свою жалкую жизнь и умрёт. Исход предрешён. На трибунах, разумеется, грязные беззубые плебеи, одетые в лохмотья, а нередко и полуголые. Эти гладиаторские игры – форма казни, которая неизбежно заканчивается смертью. Их устраивает щедрая, но равнодушная к ним элита для противной, похотливой однородной массы бедняков, жаждущих крови. Но подобное представление о гладиаторских боях страшно далеко от реальности.

Эта проблема носит двоякий характер. Во-первых, мы путаем три разных вида жестоких развлечений, практиковавшихся римлянами. Строго говоря, это не наша вина; причина в том, что христианские писатели III–IV в., на глазах которых их единоверцев бросали разъярённым быкам и другим зверям, в своих сочинениях осуждали всё, связанное с ареной. А ещё они считали, что у каждого человека, вне зависимости от того, является ли он римским гражданином, есть душа, поэтому им вообще не нравилось, когда люди умирали забавы ради. В общем, они не одобряли римские развлечения и порой осознанно, а порой неосознанно описывали всё, происходившее на арене, как казнь, а каждую казнь – как убийство. Полагаю, это неудивительно, учитывая, скольких их родственников и друзей казнили за веру в единого Бога.

В действительности игры состояли из трёх частей. По утрам устраивались игры со зверями, на которых животные сражались друг с другом, или с ними сражались профессиональные охотники, или, на худой конец, какие-нибудь звери просто показывали трюки. Дневное представление – шоу в перерыве, нечто вроде римского аналога выступления Джастина Тимберлейка – состояло, собственно, из казней. Точно так же, как никто не покупает билеты на «Супербоул» [финальная игра за звание чемпиона Национальной Футбольной лиги США], чтобы посмотреть на Тимберлейка, римляне не приходили на арену ради этих казней: это была развлекательная пауза, во время которой профессионалы могли отдохнуть, а половина зрителей – сходить в туалет. И как шоу в перерыве «Супербоула» из милого марша оркестра студентов превратилось в грандиозное зрелище с участием мировых звёзд, исполняющих попурри из своих хитов, так и казни во время обеденного перерыва на играх из обычной работы профессионального палача трансформировались в масштабные театрализованные представления – и всё для того, чтобы зрители не скучали.

[Первое шоу в перерыве «Супребоула» состоялось в 1967 г. Участие в нём приняли симфонический оркестр Университета Аризоны, марширующий оркестр Грэмблингского университета и группа поддержки школы Анахайма.]

Вторая проблема заключается в том, что мы, современные читатели, склонны относиться к мнениям нескольких аристократов, всерьёз увлекавшихся стоической философией, и ряда христианских богословов как к отражению объективной реальности. Это глупо. Стоики терпеть не могли реальность: им казалось, что в ней слишком много беспорядка и эмоций. Цицерон и Сенека – самые известные римские стоики, много писавшие об играх.

Цицерон писал во времена поздней республики, когда игры представляли собой тот ещё балаган, и сравнивал их с хаосом, царившим в политической жизни. Сенека писал в правление Нерона, когда кругом царил настоящий ад. Оба были одними из самых влиятельных, богатых и образованных людей своего времени. Оба были стоиками и предпочитали самодовольно рассуждать о том, что нет ничего лучше стоицизма (кроме, разумеется, их богатства и власти).

Стоицизм – это довольно скучное философское учение, которое, если максимально упрощать, признавало знание и разум высшим благом и предписывало переносить всё, что происходит в жизни, не опускаясь до такой грубости, как эмоциональная реакция. Его суть хорошо выразил третий великий римский стоик, Марк Аврелий:
«Если тебя печалит что-нибудь внешнее, то не оно тебе досаждает, а твоё о нём суждение. Но стереть его от тебя же зависит».
И в другом месте: «Снято «обидели» – снята обида» (да, это довольно однообразная книга).

И ещё:
«С тобой случилось, тебе назначено и находилось в некотором отношении к тебе то, что увязано наверху со старшими из причин».
Короче говоря, стоики терпеть не могли чувства и попытки что-либо изменить, а любили только Разум. Ужасные люди. Но они оставили нам очень много рассуждений о гладиаторских играх – Рассуждений с большой буквы Р. Таким образом, самые красноречивые из дошедших до нас источников, описывающих гладиаторские игры, отражают крайние взгляды, не разделявшиеся большей частью жителей римского мира. Представьте себе, что из всех источников о религии сохранились только книги Ричарда Докинза и Дэниела Деннета [учёные, критики религии], и на их основе историки пытаются реконструировать повседневную жизнь американского протестанта. Или, например, что всё, что осталось от феноменального шоу «Остров любви» [британское реалити-шоу свиданий, выходящее с 2015 г.], получившего премию BAFTA – колонки из The Telegraph с рассуждениями о моральной деградации. Но очень легко поверить в версию гладиаторских игр, предложенную стоиками, элитой, и многие верят, забывая, что большинство мест, включая все места в первых рядах, были зарезервированы для сенаторов и членов их семей, а серая масса плебса вынуждена была довольствоваться задними рядами, откуда арену видно было гораздо хуже. А Сенека и Цицерон сами регулярно посещали игры.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Спикул (2)

Новое сообщение ZHAN » 01 июл 2022, 18:48

Так или иначе, настоящие гладиаторские бои устраивались вечером. Гладиаторы сражались один на один, реже – группами. И групповые сражения ценились меньше, чем захватывающие поединки двух бойцов, которые могли закончиться гибелью одного из них. Вот ещё одно заблуждение о гладиаторских играх. На самом деле они далеко не всегда заканчивались чьей-либо смертью.

Историки много (но, увы, не так яростно) спорят, как часто гладиаторы погибали в бою и в этом ли состоял смысл игр. Немало тех, кто считает, что зрители получали удовольствие в первую очередь от мастерства профессиональных фехтовальщиков. Далеко не все свидетельства подтверждают эту гипотезу, но она помогает несколько скорректировать наше представления о гладиаторах и их ремесле. В крайнем случае, два сильных, хорошо натренированных человека в равном и элегантном бою стремились нанести друг другу как можно больше ран, пока один из них не умирал или не сдавался. Решив сдаться, упавший гладиатор поднимал вверх палец, подавая сигнал организатору игр (по-латински его называли словом editor). Что происходило дальше, решал организатор, как вы знаете благодаря Хоакину Фениксу и его пальцу в том же «Гладиаторе».

[О пальцах мы знаем благодаря строчке из поэмы мизантропа по имени Ювенал, жившего во II в. В своей третьей сатире он пишет, что судьба гладиатора решается поворотом пальца. Проблема в том, что он не уточнил самого главного – какой поворот пальца означал жизнь, а какой – смерть. Подозреваю, Ювенал был бы только рад, что вышло так неприятно. В другой сатире он впервые использовал выражение «хлеба и зрелищ», потому что ненавидел людей, веселье и, видимо, хлеб.]

Организатор мог отпустить обоих гладиаторов – тогда один уходил с арены победителем, а другой – побеждённым. Или он мог приказать победителю нанести побеждённому смертельный удар. Обычно его наносили в горло. Мнение зрителей, разумеется, тоже имело значение: они либо просили помиловать своего любимчика, либо требовали прикончить никудышного бойца, чтобы он больше никогда не отнимал у них время.

Для зевак – что римских, что современных – это самый захватывающий и пугающий момент. В этот момент вся власть сосредоточена в руках организатора игр. Он может убить, а может проявить милосердие. От него зависит не только судьба павшего бойца, но и поведение победителя. Именно организатор, повернув свой палец, превращал хорошо натренированного бойца в убийцу. И именно это меня интересует больше всего. Внимание учёных, изучающих гладиаторов и их ремесло, по большей части сосредоточено на зрителях и проигравших, потому что именно они интересовали самих римлян.

Когда римляне писали о своих развлечениях, они либо занимались морализаторством, рассуждая о том, как ужасно, что бедные люди смотрят на смерть (но речь именно о бедных людях; богатые, разумеется, не подвергались разлагающему воздействию игр и могли ходить на них сколько угодно), либо воспевали умирающих гладиаторов, принявших смерть, как самые настоящие римляне. Писали философы и богачи, активно участвовавшие в управлении римским государством и интересовавшиеся только тем, что вызывало у них ощущение собственного превосходства. О гладиаторе, который убивал побеждённого, говорили редко, да и сейчас говорят редко. Но эта тема – не о смерти и не о зрителях, а об убийствах. Особенность гладиаторских игр в том, что они делали из порабощённых атлетов убийц.

Ярчайшим примером является карьера самого знаменитого из известных нам гладиаторов. Звали его Спикул. Я знаю, о чём вы сейчас думаете:
«Но, кажется, Стэнли Кубрик снял фильм о Спартаке, а не о Спикуле. Первый раз слышу это имя. Разумеется, самый знаменитый гладиатор – Спартак!»
В ответ мне придётся вам объяснить, что, хотя Спартака приговорили к отправке в гладиаторскую школу, он никогда не сражался на арене, и карьеру гладиатора он не строил, он этим даже не подрабатывал. Он был солдатом, который провёл несколько месяцев в гладиаторской школе и при первой же возможности оттуда сбежал.

Спикул же был чрезвычайно успешным мурмиллоном. Мурмиллон – пожалуй, самый известный тип гладиатора. Их часто показывают в фильмах вроде того же «Гладиатора». Из одежды на них были только небольшие штаны да огромный пояс. Зато мурмиллон носил огромный, практически круглый шлем, целиком закрывавший лицо, поножи на ногах и доспех на руке, в которой он держал классический короткий меч, давший название гладиаторам – гладий. И ещё у него был большой прямоугольный щит. Мурмиллоны – «маленькое чёрное платье» в мире гладиаторов.

[Забавно, но мурмиллоны появились в линейке гладиаторов достаточно поздно. Они пришли на замену гладиаторам, которых именовали галлами. Эти гладиаторы должны были пародировать представителей варварского народа галлов. Когда римляне колонизировали Галлию, галлы стали неотъемлемой частью римской жизни и культуры, и одноимённые гладиаторы начали немного смущать зрителей. Как расистские карикатуры. Поэтому их быстро заменили на мурмиллонов.]

Спикул жил в правление императора Нерона, накануне краха первой императорской династии. Мы не знаем, как он стал гладиатором, но мы знаем, что он был рабом. Большинство гладиаторов были преступниками, приговорёнными к трём или пяти годам гладиаторских боёв, или военнопленными, или порабощёнными людьми, проданными в гладиаторские школы. Некоторые, впрочем, были свободными людьми, взявшими на себя обязательства перед гладиаторской школой и отказавшимися от свободы и гражданских прав для того, чтобы выступать на арене.

Этот факт приводит в замешательство большинство историков, но, подозреваю, их приводит в замешательство и то, что кто-то добровольно принимает участие в шоу вроде «Острова любви», «Большого брата» или даже «Ученика», а многие люди идут на это. Как и жизнь телезвезды, чьё фото с обведённым кружками целлюлитом красуется на сайте MailOnline или на обложке журнала Heat, жизнь гладиатора была адом с привкусом рая. Гладиаторов боготворили, за ними хорошо ухаживали, но при этом их демонизировали, презирали и держали в клетках. В рекламе игр (нарисованной на стенах) и на памятной посуде, изготовленной в честь побед, к именам людей, ставших гладиаторами добровольно, всегда приписывали букву L (liber, свободный). У Спикула не было буквы L после имени. А вот у первого человека, которого он убил, была.

Впервые Спикул вышел на гладиаторскую арену в Помпеях. До этого он тренировался в Капуе в элитной гладиаторской школе Нерона, основанной Юлием Цезарем и называвшейся школой Цезаря, пока маленький мерзкий Нерон не переименовал её в честь себя. Карьера Спикула началась с того, что его арендовал кто-то из Помпей, где против него выставили местного чемпиона Аптонета. Аптонет был гладиатором-фракийцем: у него на шлеме был большой красный плюмаж, вроде того, с которым изображают римских солдат, а в руках он держал круглый щит и изогнутый меч. Он был свободным человеком, который стал гладиатором добровольно и добился в этом деле больших успехов. До сражения с новичком Спикулом он успел одержать шестнадцать побед.

Вообще, римляне не выставляли новичков против действующих чемпионов, если только в новичках не было какой-нибудь искры. Неравные бои им претили. Матч «Манчестер-Сити» против каких-нибудь аутсайдеров – это неинтересно и неспортивно; римляне, писавшие о гладиаторских играх, не скрывали своего отношения к таким поединкам. Поэтому можно предположить, что ещё до битвы с Аптонетом Спикул подавал надежды, и эти надежды он оправдал. Он вырубил шестнадцатикратного чемпиона и прикончил его. Мы знаем об этом не из источников, а из замечательного образца граффити.

Римские писатели (чьи книги дошли до нас) были богатыми и образованными политиками. Их интересовали только доброе вино, хорошие женщины и философия. Они не были большими поклонниками спорта как такового. Как члены Палаты лордов не пишут статей о футбольной тактике, так и сенаторы и чиновники Римской империи не анализировали гладиаторские бои. Во всей дошедшей до нас римской литературе – как латинской, так и грекоязычной – среди общих фраз о гладиаторах и играх встречается лишь одно описание реального поединка, и то речь о крайне нетипичном случае, когда оба гладиатора победили.

[Это стихотворение Марциала, поэта I века н. э.

«Так как затягивал Приск, да и Вар затягивал битву,
И не давал никому долго успеха в ней Марс,
Требовать начал народ громогласно, чтоб их отпустили,
Цезарь, однако же, свой твердо закон соблюдал:
Ради награды борьбу продолжать до поднятия пальца;
Всюду закон у него— в частых пирах и дарах.
Все же нашёлся исход наконец борьбе этой равной:
Вровень сражались они, вровень упали они.
Цезарь обоим послал деревянные шпаги и пальмы:
Это награда была ловкому мужеству их.
Только под властью твоей совершилось, Цезарь, такое:
В схватке один на один тот и другой победил».]

Всего одно описание. Остальную информацию о том, что происходило на арене, мы почерпнули из поразительно подробных граффити, которыми римляне покрывали стены самих арен, таверн и чужих домов, а также чужие статуи.

Интересующее нас граффити – это схематичное изображение Спикула (оно подписано) с мечом, щитом и в огромном шлеме. Маленькие ручки и ножки из чёрточек устремлены вперёд: агрессивный гладиатор атакует противника. Аптонет лежит на земле, подняв руку с оружием над головой: этот жест означает, что он сдаётся. Следуя римской привычке изображать павшего героя опирающимся на руку, то есть сохранившим силу и честь (взгляните, например, на знаменитую статую умирающего галла), неизвестный художник заставил схематичного Аптонета опереться на маленькую ручку-чёрточку. Вообще, для рисунка, нацарапанного на штукатурке, это впечатляющая работа. Одного изображения достаточно, чтобы понять, что Спикул одержал победу в поединке, а его соперник просил о пощаде. Но аноним, стоявший примерно в 60 году н. э. у дома на помпейской Виа делла Фортуна, чуть ли не за километр от амфитеатра, где произошла битва, задержался ещё ненадолго, чтобы написать всего восемь латинских слов (три из них – в сокращённом виде) и тем самым сообщить нам ещё больше сведений. Надпись гласит: «Спикул из школы Нерона, новичок, победил; Аптонет, свободный человек, шестнадцатикратный победитель, погиб».

[Этот текст можно найти в открытом доступе в корпусе латинских надписей (Corpus Inscriptionum Latinarum) под номером IV.1474. Латинский оригинал – такой точный, краткий и замечательный – выглядит так: Spiculus Ner(onianus) v(icit) tiro Aptonetus p(eriit) libr XVI.]

Эти слова в сочетании с картинкой доносят до нас всю необходимую информацию о битве. Спикул упорно сражался с чемпионом и одолел его. Он повалил Аптонета на землю и вынудил его просить о пощаде. Битва прекратилась, и взоры обоих гладиаторов обратились к организатору игр, которому предстояло решить исход поединка. Толпа, разумеется, шумела. Глядя на рисунок, можно подумать, что зрители поддержали нового чемпиона, выскочку Спикула. Впрочем, может быть, наше граффити – дань уважения павшему герою, и толпу привела в восторг его мужественная, молчаливая готовность принять возможную смерть.

Мы не знаем, что чувствовали два человека, застывшие на месте совсем рядом с судьёй. Их обоих готовили к этому моменту. Гладиаторов дисциплинировали, как военных: от них требовали корректно вести себя на арене. Раз за разом, день за днём они тренировались падать и ждать смерти, как полагается, и заносить руку и наносить смертельный удар, как полагается. Побеждённый должен был подставить шею и не двигаться, ему следовало смириться с судьбой, демонстрировать бесстрастие и спокойное достоинство. Победитель тоже должен был выглядеть достойно, готовясь пронзить глотку противника быстрым, резким движением. Смерть должна была быть простой и мгновенной, но трудно представить себе, что ощущали гладиаторы, пока толпа неистовствовала, а организатор медлил, держа зрителей в напряжении, прежде чем, наконец, вынести решение при помощи пальца (или как-то ещё). В тот день организатор не был склонен проявлять милосердие. Толпа увидела настоящую победу. Спикул вонзил свой меч в тело соперника. Вчерашний новичок стал чемпионом.

Я хочу прояснить, на что это на самом деле было похоже. Гладий – это страшное оружие. Эти мечи рассекают плоть, как мягкое масло. Когда гладиатор вонзал гладий в глотку соперника, в этом не было ничего зрелищного. Зрелище возобновлялось, когда он его вынимал. Густая кровь, попадающая в вашу маленькую шею по сантиметровой артерии, находится под огромным давлением. Сердцу приходится противостоять неумолимой гравитации, чтобы доставить кровь наверх, в ваш мягкий и ненасытный мозг, а затем выкачать её обратно. И когда это давление резко падает – например, из-за того, что кто-то вонзил вам в сонную артерию меч – кровь брызжет, словно шампанское, если открыть его, хорошенько встряхнув бутылку. Если речь об атлете с мощным сердцем и участившимся от волнения пульсом, первая струя крови может достичь двухметровой высоты. Брызги крови над головами победоносного гладиатора, судьи и зрителей – ошеломляющее и поистине эффектное зрелище.

Даже я, при всём моём отвращении к убийству людей на арене, понимаю, что смотрел бы на это, вытаращив глаза и разинув рот, и какая-то часть меня думала бы, что это круто. Я спрашивал врачей и военных, и все они подчёркивали, что из раны на шее Аптонета должно было вырваться наружу огромное количество крови. Много, до ужаса много крови. Спикул и стоявший рядом с ним судья наверняка промокли насквозь. На арене образовались кровавые лужи. «Чистым» убийством это назвать нельзя. Римляне не просто так питали слабость к подобным кровавым развлечениям: выглядело это действительно потрясающе. Проигравшему, разумеется, было не очень весело. Вопреки расчётам римлян, удар мечом в глотку не всегда приводил к мгновенной смерти жертвы. Зачастую человек сразу терял сознание, но в рассечённой трахее воздух мог дребезжать и булькать до двух минут. Но из-за шумного ликования этих звуков, конечно, никто не слышал.

Трудно представить себе более умышленное убийство. Это убийство, совершённое на специально подготовленной для этого арене человеком, которого учили убивать и умирать на потеху публики. Но кто здесь настоящий убийца? Меч в руках Спикула, но Спикул – порабощённый человек. Он оказался на арене не по своей воле; его согласия никто не спрашивал. Он не мог отказаться убивать Аптонета. Решение принимал не Спикул, а организатор игр, имени которого мы никогда не узнаем. Он поднял или опустил палец – или сделал что-то другое – и заставил Спикула совершить убийство. Может быть, настоящий убийца – он, а Спикул – всего лишь его оружие?

Сам организатор отверг бы это предположение по двум причинам: во-первых, он заявил бы, что исполнил волю толпы. Он бы сказал, что толпа решает, отпустить проигравшего и позволить ему побороться в другой раз или вынудить его испустить последний вздох на арене. Если бы мы нажали на него посильнее или если оказалось бы, что он склонен к самоанализу, организатор мог бы добавить, что произошедшее в тот день зависело не от него, а от судьбы. Непостижимые божественные силы сообщили о своей воле с помощью знаков: криков толпы, или, может быть, птицы, пролетевшей над ареной, или даже чувства, посетившего самого организатора и заставившего его совершить то, чему суждено было совершиться; он и не мог поступить иначе.

В таком случае сам организатор был всего лишь орудием богов, которых, с точки зрения римлянина, существовало бесчисленное множество, Спикул – оружием, а толпа – инструментом, с помощью которого боги объявляли о своём решении. Убийство Аптонета было тщательно организовано – но ни один человек не был в нём виноват, потому что решали не люди, а боги. Они решили, что Спикул будет стоять над Аптонетом, молчаливо принимающим смерть – и тем самым умоляющим сохранить ему жизнь; что организатор повернёт свой палец так, а не иначе, повинуясь сверхъестественным силам, пронизывающим мироздание.

Кстати, именно по этой причине римляне презирали гладиаторов, не выдерживавших напряжённости момента между жизнью и смертью и открыто моливших о пощаде. Гладиаторов учили смиряться с судьбой, они должны были вести себя стоически и не позволять себе эмоциональной реакции. У рыдающего и выпрашивающего помилование гладиатора было гораздо меньше шансов избежать смерти от меча, чем у мужчины, который вёл себя как полагается и казался достойным спасения, потому что, молча подставив шею под удар, демонстрировал покорность воле богов. Он не пытался убежать от судьбы, бороться с высшими силами; он признавал, что его жизнь, как и жизни всех остальных людей, находится в руках божеств. Чтобы гладиатору позволили и дальше дышать, он должен был делать вид, что выживание его совершенно не заботило, а это само по себе – психологическая пытка.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Спикул (3)

Новое сообщение ZHAN » 02 июл 2022, 11:00

Смысл этой системы, разумеется, состоял в том, чтобы снять со всех присутствующих всякую ответственность за убийство. Гладиатор – всего лишь оружие; толпа – всего лишь проводник; организатор – всего лишь спица в колесе божественного замысла. В любом случае ему нужно было устроить эти игры, чтобы угодить жителям Помпей. У него не было выбора. Ни у кого не было выбора. Все были одинаково невинны и одинаково виновны.

Но только Спикула забрызгала – возможно, с ног до головы – кровь Аптонета, только его руки ощущали сопротивление мускулов, хрящей и костей. Только Спикулу и бесчисленному множеству его коллег приходилось молчаливо ждать, а затем наносить удар, а затем просыпаться с осознанием того, что они стали убийцами. Римляне понимали это, потому-то они и скрывали лица гладиаторов под огромными шлемами, маскируя и расчеловечивая их в глазах товарищей по несчастью. Потому-то порой, может быть, даже в большинстве случаев, организатор миловал поверженного бойца и освобождал обоих от бремени убийства.

Отнюдь не случайно гладиаторские игры стали частью римской культуры в годы, когда Рим приступил к активной экспансии – и дело не только в том, что римляне познакомились с обычаями жителей юга центральной Италии. Гладиаторские игры позволяли постоянно напоминать людям о том, что империя обладает властью порабощать и убивать, причём люди приходили на них и усваивали этот урок добровольно. Значительная часть людей, сражавшихся и погибавших на арене, были порабощены в ходе римских войн. Их угнали из Северной Африки или с территорий нынешних Бельгии, Турции, Австрии, Ирака или Хорватии, поработили, обучили и заставили убивать и умирать ради римского народа в центре каждого римского города. Остальные в большинстве своём были преступниками, осуждёнными за кражу соседского улья или что-нибудь в этом роде. Римское государство использовало их, как танцующих медведей: бывшие угрозы, которые римляне нейтрализовали, усмирили и принудили развлекать лояльных граждан. Они постоянно, ежедневно напоминали людям о том, что происходит с теми, кто связывается с Римом. Он делал их частью созданной им системы. Превращал их в свою пропаганду.

Оборотной стороной этого было то, что многие гладиаторы становились звёздами. Спикул проснулся знаменитым. Убив Аптонета, он из никому не известного новичка превратился в уникума. Римляне восхищались гладиаторами совершенно так же, как мы восхищаемся звёздами реалити-шоу или футболистами: им завидовали, их хотели, но никто бы не выдал за кого-то из них свою дочь. Спикул заработал репутацию беспощадного победителя: мы знаем об этом благодаря коллекции памятной стеклянной посуды.

Римским аналогом кружки в честь королевской свадьбы был стеклянный сосуд, украшенный сценой из какой-нибудь особенно захватывающей битвы. Римляне хранили их в память о победах любимых гладиаторов; ещё у них были лампы и кинжалы с изображением конкретных гладиаторов. В общем, они относились к ним так же, как футбольные фанаты – к своим любимым игрокам. В наши дни маленькие мальчики носят футболки с Лионелем Месси, надевают бутсы, как у Криштиану Роналду, и вешают в своих комнатах постеры с Мо Салахом. Римским мальчикам дарили чашу со Спикулом или кинжал с Колумбом.

Сохранилось поразительно много предметов с изображением Спикула, потому что в Италии 60-х годов I века н. э. он на короткое время стал кем-то вроде Месси. Он одержал победу над каким-то гладиатором по имени Колумб – это было столь громкое событие, что до нас дошло целых тринадцать посвящённых ему сосудов. Известно всего 57 образцов стеклянных изделий с изображением гладиаторов, и на 28 % из них изображён Спикул. Повод во всех случаях один и тот же: Спикул убил Колумба. Возможно, он убил его прямо во время боя, потому что ни на одном из изображений рука у Колумба не поднята: он не сдавался. Спикул, судя по изображениям, подошёл к упавшему противнику со щитом, и, надо полагать, нанёс ему сокрушительный удар. Мы не знаем, как часто гладиаторы погибали в бою, но стеклянные сосуды свидетельствуют, что такое случалось довольно редко. На всех остальных победители и побеждённые – израненные и окровавленные – уходят с арены. Вполне возможно, они умирали за сценой от тяжёлой травмы или инфекции. Только Спикул изображён на стекле в качестве победителя-убийцы: помимо Колумба, его жертвой стал некто Пруд.

Эти победы выделяли Спикула из числа коллег. В отличие от них, он не мечтал поскорее закончить битву и уйти с арены живым. В отличие от преступников, он не ждал окончания пятилетнего срока. В отличие от свободных людей, он не думал о славе и женщинах. По-видимому, ему просто нравилось убивать как можно больше людей; из-за этого он даже представляется мне похожим на главного героя «Гладиатора», хотя у Спикула, по всей видимости, развлекать людей получалось гораздо лучше (и, наверное, он не орал на них и не стремился их расстроить). В результате он привлёк внимание нашего старого знакомого Нерона. Вот почему Спикула можно считать самым знаменитым гладиатором всех времён: он стал придворным гладиатором императора.

Если верить Светонию, Нерон любил Спикула. Он был его самым большим и самым щедрым фанатом. Нерон подарил Спикулу огромные поместья, в которых он мог наслаждаться роскошью, оставаясь рабом и пользуясь услугами других рабов. Поклонниц у него, наверное, тоже было немало, потому что гладиаторы сводили римлянок с ума.

[Римская литература изобилует примерами того, как женщины теряли голову при виде гладиаторов. Мой любимый – из шестой сатиры Ювенала (это просто праздник мизогинии). Он рассказывает о женщине по имени Эппия, скандальный поступок которой наверняка стал предметом сплетен. Бросив мужа и детей, она сбежала с гладиатором в Александрию Египетскую.]

Увы, Спикула ждал печальный конец. Когда власть Нерона рухнула под весом его собственного эго, он (якобы) не смог сам себя убить и послал за Спикулом, чтобы тот сделал это за него. Светоний пишет, что Нерон выбрал Спикула как человека, привыкшего убивать. Лучше убийцы было не сыскать; но Спикул отказался от такой чести. Может быть, он думал, что убийство того, кого знаешь, – это нечто принципиально иное. Может быть, он просто не хотел убивать настоящего императора. Может, он боялся, что это сочтут настоящим убийством, и тогда его осудят и казнят. А может, он просто был не в настроении. Так или иначе, для него существовало принципиальное различие между этим убийством и всеми убийствами, совершёнными им на арене – различие, о котором Нерон не подумал. В конце концов Нерону всё же удалось свести счёты с жизнью – хотя он особенно не старался. Новый император выдал приспешников Нерона толпе, которая их глубоко презирала. Если верить Плутарху, толпа, очищавшая форум от колоссальных статуй Нерона, заметила, что Спикул пытается сбежать, и сбросила на него одну из статуй. Спикул был раздавлен: трудно назвать это благородной смертью.

Гладиаторские игры занимают особое место во всех исследованиях убийств в Риме, смерти в Риме, развлечений в Риме, преступления и наказания в Риме, чего угодно в Риме, потому что они ярче всего демонстрируют, как сильно римляне отличались от нас. Римляне одевали рабов, как солдат, тренировали их, как солдат, а затем заставляли их сражаться на потеху публике, но при этом по-настоящему, так, что иногда кто-то из них умирал. Трудно представить себе более хладнокровное убийство.

В римском мире умышленное, кровавое, жестокое убийство людей считалось прекрасным развлечением. Это представление опиралось – и, в свою очередь, оказывало влияние – на отношение римлян ко всем остальным видам убийств: грубо говоря, далеко не такое серьёзное, как наше. Вопреки утверждениям христиан и стоиков, гладиаторские бои, убийство и смерть на арене не были извращением. Они воплощали нечто фундаментальное в римской системе ценностей: любовь к борьбе и соревнованию, преклонение перед военным делом и особо трепетное отношение к ближнему бою. Римлянам нравилось, когда сила и талант демонстрировались и вознаграждались, шла ли речь об адвокатах, акробатах, певцах или охотниках, расправляющихся с жирафом. Или о двух мужчинах, обученных, вооружённых и бьющихся один на один. Во времена, когда большинству римских граждан уже не грозила смерть в бою, им оставалось только наблюдать за людьми, которые, доблестно борясь и храбро убивая, воплощали собой столь ценимые в Риме добродетели.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство с помощью магии

Новое сообщение ZHAN » 03 июл 2022, 12:28

Главное, что нужно знать о римской магии – что грань между магией и медициной очень тонка, а между медициной и ядами – ещё тоньше. Если магия и медицина – две стороны одной медали, то медицина и яды – одна и та же сторона с разных ракурсов.
Изображение

По-латински «отравитель» и «волшебник» – это одно слово (veneficus).

По-гречески «лекарство» и «яд» – это одно слово (pharmakon).

С точки зрения древних между этими вещами нет существенной разницы.

Например, любовные зелья и афродизиаки считались взаимозаменяемыми. С нашей точки зрения, зелье, с помощью которого можно влюбить в себя человека – это явно что-то из области магии, в то время как зелье, которое приводит человека в возбуждённое состояние, звучит как нечто более-менее реалистичное. В женских журналах каждый месяц выходит по статье о продуктах-афродизиаках – ведь это наука! [Например, в мае 2019 г. Cosmopolitan писал, что инжир «стимулирует половую активность, поскольку он богат аминокислотами, усиливающими сексуальную энергию и либидо»] – а вот статьи об использовании специального колёсика для приворота мне не встречались.

Римляне же не видели между этими вещами существенной разницы, хотя иногда пытались отнестись к ним скептически. В «Естественной истории», энциклопедии Плиния Старшего, есть замечательный пассаж, где высмеиваются представления греков о магии. Плинию они казались ужасно нелепыми, при этом значительную часть своего труда он посвятил использованию экстрактов растительного и животного происхождения для оказания положительного или отрицательного влияния на людей. С его точки зрения, применение персидского растения под названием ахеменида (что бы это ни было), якобы вызывающего у человека мучительные воспоминания о том, в чём он ощущает за собой вину, и вынуждающего его сознаться в содеянном – это магия. Магию Плиний считал глупостью. А вот натирание глаза мозгом щенка, убитого на седьмой день после рождения – это, по мнению Плиния, медицина. Так лечится глаукома. Водоёмы, вода из которых делает голос более мелодичным, или вызывает забывчивость, или предотвращает аборты – это тоже медицина, как и вбивание железного гвоздя в голову человека, страдающего от эпилептического припадка, при условии, что гвоздь вбивается туда, куда нужно (в то место, которым человек ударился об пол, когда падал). В то же время, совет вырвать зуб у живого крота и носить его на теле, чтобы избавиться от зубной боли – никакая не медицина, а «ярчайшее доказательство бесполезности» магического искусства.

Схожие примеры можно обнаружить в единственном сохранившемся сочинении Марка Порция Катона, также известного как Катон Старший, Катон Цензор и Катон Мудрый. Он был лицом целой эпохи и её главным занудой. Все статуи изображают его яростно хмурящимся и с неодобрением и отвращением взирающим на всю Вселенную. Он прославился своей любовью к строгости, аскетизму и сельской жизни и ненавистью ко всему, что ему казалось роскошью, то есть ко всему остальному. В наши дни он известен главным образом тем, что заканчивал все свои выступления в сенате, вне зависимости от темы, страшной фразой «Карфаген должен быть разрушен», пока не добился своего в 146 году до н. э.

Он был превосходным политиком, земледельцем и солдатом и воплощал собой идеал прямолинейного и сурового римского аристократа. И он полагал, что припарками из тёртой капусты можно вылечить вывихнутую руку. Он также считал, что с помощью капусты можно избавиться от рака груди, колик и головных болей, и призывал купать детей в моче людей, евших, как и он, много капусты, чтобы защитить их от всех болезней. А если такую мочу подогреть, можно с её помощью защитить от всех болезней женские гениталии. Он предлагал проделать дырку в сидении стула и под этот инновационный, но наверняка неудобный стульчак поместить чашу со своей кипящей капустной мочой. Затем усадить на него женщину, прикрыв её ноги одеялом, и ждать неопределённо долго. Видимо, до тех пор, пока Катон не решит, что испарения мочи подействовали, и цистит даме больше не страшен. Представлять себе, как Катон сурово взирает на свою несчастную жену, заразившуюся молочницей и вынужденную сидеть над чашей с его вонючей мочой – это, если честно, выше моих сил.

В наши дни трудно понять, в чём для древних состояла разница между магией и медициной: то и другое кажется загадочным, мистическим и, прямо скажем, противным. То и другое сводится к возне с натуральными ингредиентами в надежде с их помощью что-то изменить в мире – к лучшему или к худшему. Впрочем, натуральными ингредиентами римляне не ограничивались. Для защиты детей широко применялись амулеты. Амулеты, называвшиеся буллами, носили, насколько мы можем судить, практически все мальчики из аристократических семей. А ещё детей и военачальников защищали пенисы. Если будете в Британском музее, взгляните на спрятанные в глубине античных галерей миниатюрные золотые кольца с изображениями членов и коралловую подвеску на золотой цепочке. Это красивые и дорогие изделия из золота. Их носили не воображаемые невежественные бедняки, а аристократы, которые тоже верили в магию. В конечном счёте, разница между магией, медициной и отравлением заключается в намерениях тех, кто прибегал к этим средствам.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Локуста

Новое сообщение ZHAN » 04 июл 2022, 18:54

Самыми страшными убийцами – разумеется, после отцеубийц – римляне считали женщин, обладавших почти сверхъестественной способностью незаметно травить людей ядом. Коварные колдуньи, смешивавшие таинственные порошки и жидкости и втиравшие их вам в слизистые, пока вы не умирали. Женщины, нарушавшие естественный порядок вещей, навязывавшие миру свою волю, убивавшие своих мужей и детей. Яд наделял их властью, которой мужчины ничего не могли противопоставить. Римских мужчин это пугало больше всего на свете, и таких женщин они осуждали сильнее, чем кого бы то ни было.

Самую известную из этих коварных и могущественных ведьм звали Локуста. Строго говоря, Локустой её звал только Тацит: во всех остальных источниках её имя пишется через «у», «Лукуста», но влияние Тацита на представления наших современников о римлянах столь велико, что закрепился именно его вариант. Локуста так знаменита, что не реже раза в год в интернете появляются статьи, авторы которых утверждают, что она была первой в истории серийной убийцей или, например, что её изнасиловал жираф – предположения настолько нелепые, что это по-своему впечатляет.

[Между прочим, история про жирафа происходит из низкопробной книжки Майкла Ньютона «Энциклопедия серийных убийц» (New York, NY: Facts on File, 2000). Впрочем, из издания 2006 г. её по какой-то причине убрали.]

Придётся напомнить, что и до римлян в мире жили люди, и Локуста точно не была первой, кому пришло в голову убить трёх и более человек. Она даже не была первой римской женщиной, убившей нескольких человек и упомянутой в связи с этим в дошедших до нас источниках.

Часто утверждают, что Локуста была родом из Галлии. Источник этой информации – схолии к Ювеналу. Схолии – это комментарии, которые древние исследователи (схолиасты) оставляли на полях рукописей, чтобы помочь своим коллегам и ученикам разобраться в ещё более древних текстах. Можно считать, что это древнейшие критические издания. Однако далеко не все схолиасты – к несчастью для их коллег и учеников – хорошо разбирались в том, о чём писали. В частности, они нередко путали одних исторических деятелей с другими. Увы, маленькое примечание, сделанное в IV веке н. э. человеком, который не мог отличить Вибия Криспа от Пассиена Криспа, – это вся имеющаяся в нашем распоряжении информация о происхождении Локусты, и придётся с этим смириться.

Возможно, Локуста действительно была уроженкой Галлии, где её однажды арестовали и признали виновной в убийстве путём отравления. Увы, мы не знаем, кто был жертвой этого преступления, но сдаётся мне, что Локуста не травила этого человека сама. Скорее её обвинили в том, что она продала настоящему убийце яд: римское право приравнивало продавцов ядов к тем, кто своими руками подсыпал отраву в чей-нибудь кубок с вином. Очень жаль, что до нас не дошло описание процесса: по тем временам он наверняка был скандальным, ведь Локуста прославилась умением изготавливать яды. Я представляю её себе этакой мадам Лафарж [фигурантка громкого процесса середины XIX в., обвинявшаяся в отравлении собственного мужа] ранней Римской империи: обвиняемой по делу, которое вызвало большой общественный резонанс и породило множество сплетен. В частности, Локусте приписывали способность варить яды, которые имитировали симптомы любой болезни и убивали так быстро или так медленно, как нужно было настоящему убийце.

Об этом мы знаем благодаря тому, что Локуста засветилась в истории в конце правления императора Клавдия – в буквальном смысле в конце. Рассказывали, что её умение управляться со ступкой и пестиком привлекло внимание императрицы Агриппины в тот момент, когда она подумывала избавиться от стареющего мужа, приходившегося ей ещё и дядей, и передать власть своему любимому сыну Нерону.

Если верить Тациту и Диону Кассию, организм Клавдия медленно переваривал пищу и легко справлялся с вином. Это защищало его от традиционных ядов и создавало трудности для Агриппины, которой нужно было выдать убийство супруга за естественную смерть. Она не хотела, чтобы её переворот выглядел как настоящий. И поэтому она попросила Локусту изготовить яд, который начнёт действовать достаточно быстро, не вызовет слишком неестественных симптомов и не будет нейтрализован алкоголем, пропитавшим внутренности императора. По-видимому, всё прошло не так гладко – в большинстве источников подчёркивается, что смерть Клавдия не была «чистой» и вызвала у людей подозрения. При этом разные авторы по-разному объясняют, почему яд не подействовал: может, императора вырвало, или у него начался приступ поноса, или всё-таки он выпил чересчур много вина. Так или иначе, умирал он ужасно медленно, поэтому доктор дал ему дозу какого-то быстродействующего вещества. На сей раз отрава сработала, и Клавдий покинул эту бренную землю, оставив трон злобному семнадцатилетнему Нерону, который тут же принялся портить всё и вся.

На этом карьера Локусты вполне могла закончиться – в конце концов, её яд оказался не таким уж и эффективным – но, видимо, в провале первой попытки обвинили не её, а Клавдия (он даже умереть нормально не мог!..), и она вошла в число приближённых Нерона. В отличие, к примеру, от Спикула, она не находилась у всех на виду, а оставалась в тени и по-прежнему варила свои яды. В древних текстах Локуста описывается как театральная ведьма: она таится во мраке и владеет чудовищной силой, но вынуждена использовать её, исполняя отвратительные поручения злого императора Нерона. О том, что её принуждали, свидетельствуют два источника, в которых рассказывается, как Нерон прилюдно расправился со своим сводным братом Британником.

Нерон был приёмным сыном Клавдия, а Британник – родным, поэтому он представлял для нового императора явную угрозу. По правде говоря, устранение династической угрозы – не столько убийство, сколько политическая необходимость для любого монарха, но в ту пору римляне всё ещё отчаянно цеплялись за фантазии о том, что республика восстановлена, а император – никакой не монарх. Поэтому к расправам над членами императорской семьи по-прежнему относились как к осквернению семейных уз, а не как к укреплению монархии.

Нерону пришлось проявить коварство – он решил отравить своего сводного брата. Локуста, как разумная женщина, пыталась прикрыть своего работодателя, изготовив яд, который действовал медленно, причём симптомы напоминали реальную болезнь. Это считалось золотым стандартом убийств путём отравления, наряду с зельями, вызывавшими психические расстройства, и Локуста наверняка была весьма довольна собой, пока не узнала, что Нерон очень нетерпелив. Он был неуравновешенным подростком и просто-напросто идиотом, который не мог подождать, пока его четырнадцатилетний сводный брат умрёт, а потом спокойно принимать соболезнования.

Локуста поняла, как ошиблась, когда Нерон принялся её избивать – если верить Светонию, собственноручно. Нерон был действительно плохим человеком. После избиения Локуста, ко всеобщему удивлению, согласилась изготовить яд, который убьёт Британника быстро. Этот яд наследнику за обедом подсыпал в вино его собственный слуга-дегустатор. Через несколько мгновений Британник упал замертво к ужасу других гостей, среди которых были его приёмная мать и родная сестра. Нерон же не скрывал своей радости и приказал возобновить застолье ещё до того, как тело отравленного вынесли из комнаты.

Как подросток, Нерон отличался непостоянством: эффективность второго яда Локусты так его поразила, что он официально освободил её от ответственности за все совершённые ранее преступления, подарил ей огромное поместье и отправил к ней учеников, чтобы они овладели её искусством. Там он её и держал, чтобы держать в страхе своих врагов.

Рука Локусты видна и в попытках Нерона расправиться со своей матерью Агриппиной. Он пытался отравить её трижды (если верить Светонию; согласно другим источникам, минимум один раз), но у него ничего не вышло, потому что Агриппина ежедневно принимала разнообразные противоядия. Яды, которыми пользовался Нерон, он мог получить только от Локусты; можно предположить, что и противоядия поступали из того же источника. В конце концов Нерону пришлось расправиться с матерью с помощью меча, но список жертв Локусты продолжал пополняться.

Бывший воспитатель Нерона Бурр, грубый старый солдат, верный императору, но прежде всего – старой римской морали, был очевидной мишенью. Нерон обещал отправить ему лекарство от горла, а вместо этого послал подарочек от Локусты. Домиция, тётка Нерона по отцу, возможно, умерла от старости, но не исключено, что и она стала жертвой искусства Локусты, когда племянничку захотелось получить в наследство землю в Равенне. Паллант и Дорифор – два престарелых вольноотпущенника, помогавших Нерону в начале его правления – скончались после того, как император послал им какую-то пищу.

Светоний рассказывает и по-настоящему безумную историю о том, как Нерон расправился с детьми нескольких высокопоставленных осуждённых, умертвив их за общим завтраком вместе со всеми их слугами.

Когда в 69 году н. э. легионы взбунтовались против Нерона, потому что правителем он был отвратительным, пошли слухи, что он собирается отравить весь сенат, чтобы выиграть войны при помощи тактики выжженной земли.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Локуста (2)

Новое сообщение ZHAN » 05 июл 2022, 18:39

В конце концов Нерон просто сбежал, захватив с собой один из сваренных Локустой ядов. К несчастью для него, его ненавидели даже его собственные рабы: они сами приняли яд, лишив его возможности умереть лёгкой смертью. Нерону вновь пришлось нехотя воспользоваться мечом.

Локуста пользовалась такой дурной славой, что, когда в Рим прибыл новый император Гальба, её арестовали, провели по улицам города и публично казнили. В результате слава Локусты её пережила. Спустя годы её имя по-прежнему упоминалось во всевозможных поэмах и сатирах, оно стало нарицательным для отравителей, как имя Эда Гина [известный американский убийца] – для серийных убийц, хотя Локуста, по-видимому, сама никого не травила, так же, как и Гин не был настоящим серийным убийцей. Она просто снабжала преступников тем, при помощи чего они убивали. Можно даже утверждать, что Локуста виновна в гибели врагов Нерона не больше, чем компания ArmaLite – в гибели людей, убитых с помощью полуавтоматической винтовки AR-15. Она была не столько серийным убийцей, сколько оружием. И всё-таки именно её считали образцом отравительницы. Ювенал в своей первой сатире, где он жалуется на весь мир как таковой, утверждает, что ей подражают женщины, которые травят своих мужей.

Разумеется, пример Локусты, придворной отравительницы, нельзя назвать типичным. Коварной колдуньей была некая Понтия, о которой нам известно только то, что её поведение возмущало поэтов времён расцвета империи. Ювенал упоминает её в самой женоненавистнической из своих сатир – шестой – в качестве конкретного примера женского злодейства.

У Ювенала Понтия убивает обоих своих сыновей, приправив их обед аконитом, и при этом ни в чём не раскаивается. Она шутит, что, будь у неё семь сыновей, она бы убила всех семерых, и Ювенал сравнивает её с Медеей, героиней греческих мифов и трагедий, которая умертвила своих детей, чтобы отомстить неверному мужу.

Понтия также упоминается в нескольких эпиграммах абсолютно бесстыжего поэта по имени Марк Валерий Марциал. Эпиграммы – это короткие, порой неприличные и зачастую очень смешные стихотворения, в которых высмеивались известные личности и пересказывались занимательные сплетни. Для римлян они были чем-то вроде очень грубого аналога юмористического шоу. Вот одна из моих любимых эпиграмм Марциала – до ужаса грубая и едкая:
«Любишь пронзенным ты быть, но пронзенный, Папил, ты ноешь.
Что же, коль это сбылось, Папил, тебе горевать?
Зуда тебе непристойного жаль? Иль, скорее, ты плачешь
Горько о том, что хотел, Папил, пронзенным ты быть?»
Марциал много писал об анальном сексе. Очень много. Имя Понтии – по-видимому, только-только прославившейся – он впервые упомянул, заявив, что если она пошлёт ему какую-нибудь дорогую еду – жареного дрозда, кусок вкусного пирога или бёдрышко зайца (любопытный перечень римских деликатесов) – то есть он это не будет, чтобы ненароком не умереть в результате отравления аконитом. Шутка не такая уж и смешная (отравители присылают отравленную еду, ха-ха), но намёк на то, что Понтия травит людей забавы ради, любопытен, если вспомнить, что у Ювенала она ни в чём не раскаивается.

Некоторые на основании этой эпиграммы делают вывод, что в момент её написания, то есть около 86 года н. э., Понтия была ещё жива. Марциал упоминает её ещё в двух эпиграммах, явно рассчитывая, что его читателям её имя известно не хуже, чем читателям Ювенала. В первой он описывает Понтию как самую худшую в мире мать, а во второй заявляет, что скорее выпьет из её бутыли, чем назовёт некоего Коракина содомитом. Вместо этого он обвинил Коракина в том, что он делает женщинам куннилингус, потому что это было гораздо смешнее, чем роль пассивного партнёра в гомосексуальном половом акте. Отношение римлян, и особенно Марциала, к гомосексуальным отношениям было странным, а к оральному сексу – ещё страннее.

Но мы отвлеклись. Автор схолий к Ювеналу, живший в IV в., попытался объяснить своим читателям и ученикам, кем была эта Понтия, и продемонстрировал свойственное схолиастам невежество. По его мнению, под Понтией имеется в виду дочь Публия Петрония, которая в правление Нерона лишилась мужа и убила двоих сыновей, устроив роскошный обед и отравив всю еду. В конце концов, её якобы казнили, но не за расправу над детьми, а за участие в заговоре против императора. В это довольно трудно поверить: Публий Петроний был высокопоставленным магистратом времён Калигулы. Дочь у него действительно была, но она пережила Нерона и вышла замуж за Авла Вителлия, который в 69 году несколько месяцев правил империей, пока его не сверг Веспасиан. Дочь Петрония звали не Понтией, а Петронией. Светоний написал биографию Вителлия, а Тацит посвятил событиям 69 году целую книгу, и если бы Петрония действительно убила своих детей, этот факт наверняка всплыл бы не только в стихах, созданных двумя десятилетиями позже. Так что эта версия – очевидная выдумка, что не помешало ей попасть в «Википедию». На самом деле мы ничего не знаем о Понтии.

Интересно, что эту женщину ждала удивительная «загробная жизнь»: отсутствие информации о ней в римских источниках побудило неизвестного выдумщика, жившего в Испании в XV в., сочинить целую биографию, нацарапать её на камне и выдать его за римское надгробие. Вплоть до XIX в. историки считали его настоящим надгробием Понтии и относились к написанному на нём всерьёз. Вот что в 1854 г. писал преподобный Льюис Эванс, чей прозаический перевод сатир Ювенала на английский считался стандартным до 1920-х гг.:
«Понтия, дочь Тита Понтия, жена Дримиса, отравила двух своих сыновей, после чего совершила самоубийство. Об этом свидетельствует надпись на её могиле».
Фальшивое надгробие сохранилось, и надпись на нём гласит:
«Здесь лежу я, Понтия, дочь Тита Понтия, умертвившая двух сыновей из-за проклятой жадности и убившая себя…».
Сама мысль о том, что римлянин мог купить булыжник и нанести на него большую надпись – причём без каких-либо сокращений! – чтобы рассказать всем, что его дочь стала убийцей, вызывает у меня улыбку, но фальсификатора выдаёт с головой то, что он описывает суицид как что-то плохое, хотя все знают, что римляне идеализировали храбрых самоубийц. В довершение всего, Понтия попала в подложную римскую хронику, сочинённую жившим в XVI в. иезуитом по имени Херонимо Роман де ла Игера. Он выдавал свою рукопись за подлинник, и в результате она оказалась не где-нибудь, а в архивах Ватикана – это просто забавно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Мартина

Новое сообщение ZHAN » 06 июл 2022, 19:37

Последнюю из трёх знаменитых римских отравительниц звали Мартина, и её история ярче всего демонстрирует, насколько тонка была грань между медициной, ядами и магией в римском мире. На её счету меньше всего задокументированных жертв, поскольку до самого Рима она не добралась. Мартина была уроженкой римской провинции Сирия [примерно соответствует территории нынешней Сирии, а также Ливана, Израиля и Палестины].

Возможно – хотя к этой информации, пожалуй, стоит отнестись скептически – она жила в столице провинции, Антиохии, поскольку была знакома с Планциной, женой римского наместника Гнея Кальпурния Пизона. Все трое вошли в историю в связи со смертью Германика, приёмного сына Тиберия, пользовавшегося в Риме огромной популярностью. В первые годы правления Тиберия Германик и его жена Агриппина Старшая были молодыми и прекрасными принцем и принцессой, очаровательной и весьма плодовитой (у них было девять детей, из которых выжило шесть) супружеской четой. Народ их просто обожал. Поэтому, когда они отправились на восток, и в Сирии Германик внезапно тяжело заболел и умер, жителей империи это весьма опечалило. Горюя, они принялись выискивать виновных, и подозрения пали на Пизона.

Эти подозрения подкреплялись тем, что сами Германик и Агриппина, по-видимому, искренне верили, будто болезнь была вызвана ядом или магией, а не одной из многочисленных зараз, которые угрожали уроженцу Западной Европы, отправившемуся в круиз по Нилу во времена, когда настоящей медицины ещё не существовало. Супругам нетрудно было поверить в виновность Пизона, который прежде часто ссорился с Германиком.

Тацит описывает несколько драматичных сцен, произошедших в доме больного Германика и безутешной Агриппины. Он рассказывает, что в стенах дома обнаруживали спрятанные таблички с заклинаниями, прах и фрагменты человеческих тел – явные свидетельства использования злых чар, «посредством которых, как считают, души людские препоручаются богам преисподней». Это были крайне зловещие находки. Таблички с проклятиями были неотъемлемой частью повседневной жизни Римской империи. Они прекрасно демонстрируют, что древние люди страдали от мелочных обид и мелких пакостей не меньше, чем наши современники. Всего по всей империи было найдено около полутора тысяч таких табличек, из которых примерно шесть сотен содержат латинский текст. Проклятия на них довольно шаблонны, а сами таблички почти всегда изготавливались из свинца. Затем их сворачивали в трубочку и пробивали насквозь гвоздями, но прежде изливали на них все обиды, всю холодную ярость и бушующую злобу, которую только можно себе представить. Вот мой любимый пример, доказывающий, что разъярённые болельщики – не новое явление:
«Заклинаю тебя, демон, кем бы ты ни был, и прошу тебя с этого часа, с этого дня, с этого момента истязать и убивать лошадей «зелёных» и «синих»; погуби и раздави возниц Клара, Феликса, Примула и Романа, чтоб не осталось в них духа. Заклинаю тебя тем, кто послал тебя в мир, богом морским и воздушным: яо, ясдао, оорио, эйа!»
[Табличка с проклятием из Северной Африки. Пер. с лат. К. С. Истомина по изданию: Audollent, A. M. H. Defixionum Tabellae. Paris: Fontemoing, 1904.]

Такая жестокость нетипична для подобных табличек, зато здесь прямо чувствуешь, как свинец пышет спортивной яростью. Человек, писавший этот текст, люто ненавидел команды «зелёных» и «синих» и искренне желал смерти как возницам, так и их лошадям. А вот не менее жуткое и очаровательное заклятие из английского города Бат:
«Проклят тот, кто стащил мой медный котёл! Кто бы это ни был, женщина или мужлан, раб или свободный, мальчик или девочка, предаю его храму Сулис, и да наполнится мой котёл его кровью!»
[Табличка с проклятием из г. Бат (44). Пер. с лат. К. С. Истомина по изданию: R. S. O. Tomlin, “The Curse Tablets,” in The Temple of Sulis Minerva at Bath, vol. 2: The Finds from the Sacred Spring, ed. B. Cunliffe. Oxford: Oxford University Press, 1988.]

Кто бы ни был автором этих строк, свой котёл он явно любил – настолько, что не поленился отыскать металлическую пластинку, нацарапать проклятие, свернуть пластинку в трубочку, пробить её гвоздями и закопать в земле. И так поступали многие жители Римской империи, потому что никому не было дела до человека, лишившегося милой его сердцу посуды – разве что богам и духам, населявшим весь мир.

Нечто подобное, по-видимому, нашёл и умирающий Германик в стене своего дома в Сирии. И вдобавок – человеческие останки. Германику явно поплохело. Римлян эти строки Тацита наверняка наводили на мысли о злых колдуньях вроде Канидии – жуткой ведьмы-убийцы из стихотворений Горация. Гораций был из тех ужасных мужчин, которые готовы поклясться, что обожают женщин, потому что любят своих мам, и при этом сочиняют стишки, полные гротескных мизогинных образов. Канидия стала для Горация кем-то вроде музы наоборот, из всех женщин она вызывала у него наибольшее отвращение. Позднеантичные схолиасты немного покопались в психологии Горация и пришли к выводу, что нападки на Канидию в действительности адресованы девушке, с которой он когда-то встречался, некой продавщице духов по имени Гратидия.

В шести стихотворениях Горация Канидия описана как ведьма и отравительница – грань была очень тонка, если вообще существовала. Впервые Гораций упомянул её в письме своему другу Меценату, жалуясь на проблемы с кишечником, которые начались после того, как он съел слишком много чеснока. Нетрудно представить, что он чувствовал:
«Коль сын рукою нечестивой где-нибудь
Отца задушит старого,
Пусть ест чеснок: цикуты он зловреднее!
<…>
Что за отрава мне в утробу въелася?»
Описывая свою боль, он приравнивает чеснок к волшебному зелью, которым Медея отравила любовницу мужа, и задаётся вопросом, не подсыпала ли Канидия яда в его еду. Через одно стихотворение она появляется вновь, и на этот раз совершает нечто гораздо более жуткое.

На этот раз Канидия убивает ребёнка. Гораций описывает, как она грызёт ногти своими жуткими зубками, а в её нечёсаных волосах вьются ядовитые змеи: весь вид ведьмы должен вызывать отвращение. Вместе со своими приспешницами Саганой, Фолией и Вейей она готовит любовное зелье. Для этого женщины вырывают яму и закапывают мальчика по пояс, оставляя его медленно умирать от голода. Ведьмы у Горация такие злые, что они ставят рядом с головой мальчика кушанья, чтобы он их видел, но не мог до них дотянуться. Когда мальчик, наконец, испускает дух, женщины выкапывают его и смешивают его печень и костный мозг с корнями фиг, листьями кипариса, яйцами, кровью жабы, перьями филинов, какими-то испанскими травами (шафраном?) и костями, отнятыми у бродячей собаки. Из всего этого и варится любовное зелье. Канидия, её подруги и само их варево – образы гротескные и омерзительные.

Самое интересное здесь, на мой взгляд, то, что приворотное зелье описано не как глупости для дурочек, а как жуткая и могущественная магия. Если угодно, магия Гэндальфа, а не какого-нибудь Гарри Поттера (простите). То же самое подчёркивается и в следующем стихотворении о Канидии, где она грозится с помощью заклинаний продлить Горацию жизнь, чтобы мучить его вечно (понимаете, почему людям казалось, что на самом деле она – его бывшая?). Чтобы доказать, что она в силах это сделать, Канидия хвастается, что может заставить двигаться восковые куклы, спрятать луну, оживить мертвецов и приготовить действенное любовное зелье. Ведьма не бросает слов на ветер: с помощью заклинаний она может менять мир и подчинять волю людей своего удовольствия ради.

Изначально Гораций придумал Канидию для своей первой книги сатир, точнее, для сатиры, написанной от имени статуи Приапа, стоящей на Эквилинском холме, там, где хоронили бедных людей. Приап жалуется, что Эксвилин наводнили колдуньи вроде Канидии, шастающие повсюду босиком в крайне неопрятном виде, собирающие по ночам травы, а затем «ядом и злым волхвованьем мутящие ум человеков». Канидия и её подруга Сагана, обе бледные и грязные, выкапывают яму и приносят в жертву ягнёнка, разрывая его зубами и наполняя яму его кровью. Это типичная для античных эпосов некромантия. У Гомера подобным занимается Одиссей, чтобы пообщаться с мёртвыми. Но Одиссей пошёл на это в исключительных, в буквальном смысле эпических обстоятельствах, к тому же он был греком, то есть по определению – странноватым чужаком. Мысль о том, что чем-то подобным занимаются римляне, казалась отталкивающей.
Жертвоприношение, совершённое ночью на кладбище без специальных приспособлений, не могло вызвать ничего, кроме отвращения. Магия Канидии – нечто нецивилизованное и аморальное, полная противоположность естественной и научной медицины Плиния или Катона. Это «восточная дикость».

В общем, вот о чём мы должны думать, когда читаем у Тацита, что в доме Германика обнаружили таблички с проклятиями и части мёртвых тел, а виновата во всём была женщина с востока, Мартина. Тацит хочет сказать, что затевалось варварство. Он хочет сказать, что Пизон и его жена Планцина – а если брать шире, и сам император Тиберий – до того опустились, что использовали отвратительную, тайную, чужеземную женскую магию, чтобы избавиться от Германика. Бедняга умер в Сирии в возрасте 34 лет. У него осталось шестеро детей.

Светоний тоже считает, что без магии ядов здесь не обошлось, и в качестве доказательства сообщает, что сердце Германика не сгорело на погребальном костре. Тело умершего превратилось в прах, а сердце осталось невредимым, потому что оно было наполнено ядом: лишнее свидетельство того, что римляне не видели никакой разницы между отравлением и магией.

Смерть Германика шокировала римских граждан, которые его обожали. Это было похоже на смерть принцессы Дианы, с той разницей, что римляне знали, кого винить в случившемся, и намеревались привлечь этих людей к ответственности. Официальное обвинение против Пизона и Планцины выдвинули Фульциний Трион и друзья Германика. Пизона, Планцину и Мартину вызвали в Рим. Процесс века вот-вот должен был начаться, но, увы, Мартина до него не дожила. Её обнаружили мёртвой, едва корабль достиг Брундизия (нынешний Бриндизи). Тацит пишет, что смерть Мартины не была похожа на самоубийство, но в её убранных узлом волосах обнаружили припрятанный яд. Многие считали, что с ней расправился Пизон. О нём говорил весь город, стоило ему моргнуть глазом, как все вокруг начинали сплетничать. Когда начался процесс, его обвинили в попытке развязать гражданскую войну и в том, что он погубил Германика «чарами и отравой».

Речи обвинителей Пизона, которые пересказывает Тацит, мягко говоря, не принадлежат к числу наиболее выдающихся римских судебных речей. Обвинители, не предъявляя никаких доказательств, утверждали, что Пизон на пиру у Германика своими руками подсыпал ему в еду отраву. В момент, когда вокруг было очень много народу, а Германик, по идее, должен был смотреть в свою тарелку. Нелепое обвинение – даже Тацит отнёсся к нему презрительно – и, кстати, при чём здесь фрагменты человеческих тел и таблички с проклятиями? Но сенат и народ Рима склонны были согласиться с обвинителями, потому что отказывались верить, что их обожаемый принц мог умереть от чего-то столь банального и бессмысленного, как внезапная лихорадка. Сенат уже собирался казнить Пизона, а простые римляне пытались сбросить его статуи с лестницы, которая вела с Капитолия на Римский форум. Остановить их смогли только солдаты. Город был готов к обвинительному приговору для Пизона и Планцины.

Со своей стороны Пизон предложил допросить под пытками его рабов, утверждая, что они будут свидетельствовать о его невиновности, но сенату не нужны были свидетельства, из-за которых признать его виновным стало бы труднее. Было очевидно, что Пизону и Планцине не поздоровится. Однако у Планцины в рукаве имелся козырь. Она была подругой Августы, то есть Ливии, матери Тиберия, а Тиберий, как мы помним из истории Ургулании, склонен был исполнять просьбы своей матери. Ливия добилась того, что Планцина была прощена, и та начала понемногу отдаляться от мужа. Сам же Пизон после очередного публичного заседания, в ходе которого он подвергся новым нападкам, а Тиберий по-прежнему играл роль безучастного наблюдателя, решился на отчаянный шаг. Он отправился домой, заперся в спальне и пронзил себе горло мечом. Таким образом он спас себя от участи осуждённого предателя и убийцы – убийцы трусливого, женоподобного, убивавшего с помощью тайных ядов и варварской магии, а не благородного меча.

Ещё долго ходили слухи о том, что Пизон на самом деле не совершал самоубийства, а погиб от руки человека, посланного императором, чтобы помешать обвиняемому в последний момент предъявить в суде письмо, в котором Тиберий велел ему расправиться с Германиком. Это был бы поворот, достойный третьего акта какой-нибудь серии «Перри Мейсона» [название нескольких американских сериалов по мотивам детективных романов Э. С. Гарднера]: Тиберий с холодным, не выдающим никаких эмоций лицом наблюдает за тем, как Пизон начинает давать показания; Пизон молча, стоически сносит все нападки и насмешки своих врагов (всех присутствующих); вдруг он разворачивает письмо и принимается читать; толпа тут же умолкает; Тиберий в ужасе таращится на Пизона, а тот публично обвиняет императора в убийстве (приёмного) сына и, оправданный, под рёв толпы покидает зал заседаний. Если бы речь шла о телефильме, вышло бы именно так. Но увы, перед нами не фильм, а история Рима, написанная Тацитом, большим любителем мутить воду, и приходится довольствоваться его домыслами о том, что могло произойти, если бы Пизон не испустил дух на полу своей спальни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Мартина (2)

Новое сообщение ZHAN » 07 июл 2022, 21:44

Это был один из самых драматичных эпизодов римской истории – смерть члена императорской семьи и всеобщего любимца – и, как следствие, один из тех редких случаев, когда обвинение в колдовстве – настоящем колдовстве – привлекло внимание историков, писавших об аристократах. Но люди, о которых писали древние историки, составляли лишь один процент от одного процента. Это, с нашей точки зрения, короли и королевы, герцоги и виконты; в лучшем случае – бизнес-магнаты и наследники трастовых фондов. Письменные источники повествуют о богачах и аристократах, о верхушке социальной, политической и экономической иерархии Римской империи. Эти люди писали исторические труды, потому что они же их и читали, и писали они о том, что заботило их, а людей с улицы в это время могло заботить нечто принципиально иное.

К счастью, простолюдинам вроде нас с вами (если вы принадлежите к титулованной аристократии, мне остаётся только за вас порадоваться) удалось оставить какую-никакую память о себе, своих заботах и чувствах. Чаще всего они излагали свои мысли и чувства в надписях, наносившихся на камень, когда кто-нибудь умирал. Это значит, конечно, что у нас есть сведения лишь о тех, кто мог себе позволить купить большой кусок камня и заплатить человеку с резцом, но всё же это лучше, чем ничего. На наше счастье, обвинения в убийстве при помощи магии встречаются на римских надгробиях не так уж редко.

Большинство эпитафий, в которых утверждается, что человек умер в результате некоего магического воздействия, довольно лаконичны, потому что камень стоил недёшево. Обычно в них упоминается имя и, возможно, возраст покойного, а также причина смерти: veneficia (магия или яд) или maleficia (буквально «злодейство»). За этими словами может стоять что угодно. Их сложность и многозначность действительно сложно переоценить, но они содержат явный намёк на злокозненное и таинственное преступление. Подразумевается, что произошло нечто неприятное и неожиданное, и что кто-то был в этом виноват.

Например, Аттию Секунду из Салоны в Далмации (ныне Солин в Хорватии) кто-то убил – по крайней мере, в этом были убеждены её родные. Она умерла в возрасте 28 лет от болезни, мучившей её семнадцать месяцев. Чем еще можно было объяснить смерть молодой женщины, если не злыми чарами? И когда Абаскант, знаменитый атлет, выступавший в театрах Рима и Сирии, вернулся домой, на остров Андрос, и вдруг ослабел и умер, этому могло быть только одно объяснение: ядовитые растения и проклятия завистников. Как писал эрудит Плутарх в своём «Утешении к Аполлонию», рассуждая о смерти Евфиноя, сына Элисия из Терины, первое, о чём люди думали, когда умирал кто-то молодой – что всему виной магия.

[Эта история, рассказанная Плутархом («Утешение к Аполлонию», 14), в конце концов оказывается историей с привидением. Чтобы узнать, был ли его сын убит, Элисий отправился в храм и попросил, чтобы ему приснился пророческий сон. Во сне ему явились сын и его собственный отец, от которых он получил записку следующего содержания:

«Истинно, души мужей пребывают в невежестве детском!
Мёртвый лежит Евфиной; так предопределено.
Дальше бы жил – ни ему, ни родителям не было б лучше»
(пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Plutarch’s Moralia. V. II. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962).

Вообще говоря, это бесполезный ответ. Смысл истории в том, что душа продолжает жить после смерти, но живым не стоит ждать от неё помощи.]

Эти эпитафии вызывают сочувствие: молодые не должны болеть и умирать. Это несправедливо и неправильно. От этого слишком больно. Наверняка это чей-то злой умысел, кто-то должен понести ответственность, его необходимо остановить. Наши современники пытаются засудить врача за халатность или собирают средства на исследование редких заболеваний. А римлянам хотелось сжечь какую-нибудь ведьму. Ну, не сжечь, так хотя бы побранить.

Ярчайший пример, драматизмом напоминающий мыльную оперу – эпитафия некой Юнии Прокулы. Юния Прокула тяжело заболела и умерла в Риме в возрасте восьми лет. Для её отца Марка Юния Евфросина её смерть стала последней каплей. Сначала умерла мать Юлии. Спустя какое-то время Марк почувствовал, что готов снова жениться. К счастью для него, его избранницей стала его собственная рабыня по имени Акта. Он пообещал ей свободу в обмен на законный брак и, конечно, она согласилась. Рабство было рабством, а свобода в браке с Марком была какой-никакой свободой. Марку казалось, что он здорово всё придумал, что Акта будет благодарна ему за то, что стала женой римского гражданина. Акта, что неудивительно, считала иначе. При первом удобном случае она сбежала от мужа с другим вольноотпущенником, по-видимому, своим любовником. Это был второй удар для Марка, римлянина, не привыкшего к отказам.

За побегом второй жены последовал третий: любимая дочь Марка вдруг захворала, медленно ослабевая и теряя вес. Ни лекарства, которые он покупал, ни доктора, которых он звал, не могли ей помочь. Наконец она умерла. В голове у Марка было только одно объяснение: Юнию прокляла Акта. Он был настолько уверен, что именно Акта, применив чары, убила его дочь, чтобы причинить боль ему, что проявил поразительную открытость, изложив эту глубоко личную историю на тыльной стороне возведённого в честь Юнии алтаря. Трудно самому стать жертвой предполагаемого убийства другого человека, однако Марку это удалось.

Разумеется, на самом деле эти люди умерли от всевозможных хронических и вялотекущих болезней. Причиной их смерти могло стать что угодно, от анемии до рака крови и болезни Крона. Этого мы не узнаем. Мы знаем, однако, что их близкие, а, возможно, и они сами полагали, что кто-то убил их. Это должен был быть чей-то умысел.

В 1990-х гг. немецкий историк Фриц Граф выявил 63 эпитафии времён римской империи, в которых прямо или косвенно утверждалось, что покойный стал жертвой колдовства. Не так уж много эпитафий, но довольно много воображаемых убийств. А если подумать о том, сколько аналогичных эпитафий до нас не дошло, и о том, сколько семей не могли позволить себе заказать длинную эпитафию, или даже просто установить хоть какое-то надгробие, можно представить себе сколько угодно досадных смертей. Надо полагать, над каждой смертью от неизлечимого хронического заболевания или от неожиданной лихорадки, от которой не помогали холодные ванны и травы, нависала тень колдовства и убийства.

Это значит, что, с точки зрения жителей Римской империи, убийства происходили очень часто. Если к каждой необъяснимой смерти молодого человека от сердечно-сосудистого заболевания, туберкулёза или волчанки в древнем мире относились, как к убийству – это очень много убийств. Болезнь вроде волчанки легко принять за проклятие: на лице неожиданно появляется сыпь в форме бабочек, становится трудно смотреть на свет, во всём теле ощущается боль и усталость – всё это напоминает таинственную магию. То же касается и гепатита, окрашивающего кожу в жёлтый цвет, и столбняка, сковывающего мускулы, и любой из 80 миллионов болезней, которые вызываются насекомыми, бактериями и вирусами и могут привести к внезапной и странной смерти. Множество этих прискорбных смертей могли быть сочтены убийствами, совершёнными при помощи магии.

Пизон вынужден был совершить суицид или даже был убит Тиберием, потому что какое-то животное укусило отдыхавшего Германика, и он умер от лихорадки денге или чего-нибудь в этом роде. Правда, Пизон – единственный известный нам высокопоставленный римлянин, которого судили за убийство при помощи магии, но показательно, что весь сенат с готовностью поверил в его вину. Конечно, он был не самым приятным человеком, а своей реакцией на произошедшее сам себе навредил, но это не означает, что он не стал жертвой. Мы никогда не узнаем, скольких простых жителей римского мира обвинили, как и его, в колдовстве просто потому, что они поссорились с каким-нибудь Мамилием за неделю до того, как дочь Мамилия начала подозрительно кашлять.

О том, как поразительно, ужасно легко было объявить человека виновным в колдовстве, свидетельствует суд над Апулеем, состоявшийся около 159 год н. э. Апулей был уроженцем Мадавры, римско-берберского города на территории нынешнего Алжира. Он путешествовал по империи: из провинции Африка – в Александрию, оттуда – в Рим, а оттуда – в город Эа (ныне – часть ливийской столицы Триполи). Апулей прославился как оратор и учитель, а ещё написал просто замечательный роман «Метафорфозы, или Золотой осёл». До нас дошло не так много античных художественных произведений, и большинство из них – греческие романы, не сильно отличающиеся от современных любовных романов, на долю которых приходится значительная часть продаж электронных книг. Отличный парень встречает красивую девушку; затем девушку похищают пираты, которые игриво угрожают её обесчестить; потом из-за недоразумений все грозятся покончить жизнь самоубийством; и, наконец, парень спасает девушку от пиратов, женится на ней и живёт с ней долго и счастливо. А вот роман Апулея – это нечто принципиально иное. В нём рассказывается история Луция, который одержим магией и готов пойти на всё, чтобы стать волшебником. Однако, когда он пытается обернуться прекрасной птицей, рабыня, с которой он спит, случайно превращает его в осла. Перепугавшись, девушка обещает вернуть Луцию человеческий облик, накормив его розами, но просит его подождать до завтра. Может быть, ей просто хотелось отдохнуть от него хоть одну ночь. Луций отправляется в конюшню, но среди ночи на неё нападают разбойники, которые его похищают.

Оставшаяся часть романа посвящена приключениям Луция, который путешествует по римскому миру в обличье осла и ищет способ снова стать человеком, между делом выслушивая всевозможные вставные истории.

В «Метаморфозах» уйма историй о коварных убийцах, неверных супругах и чудесных происшествиях, а ещё очень много секса. Трудно удивляться, что в конце концов Апулей сам стал фигурантом дела о колдовстве, любви, сексе и убийстве. Дело было около 158 года н. э., в правление забытого императора Антонина Пия: для империи это был период мира и процветания, да и сам Антонин, по всей видимости, отличался безукоризненной репутацией, поэтому историки им особенно не интересовались, и в их трудах его эпоха освещена плохо. Апулей без проблем путешествовал по империи, и, возможно, как раз в это время писал роман. В город Эа он прибыл, чтобы навестить старого друга, Сициния Понтиана. Они вместе учились в Афинах. Погостил Апулей замечательно: он влюбился в Эмилию Пудентиллу, мать своего приятеля, и, в конечном счёте, женился на ней. Поначалу Понтиан был только рад, что его однокашник стал его отчимом – у тех из нас, кто вырос на «Американском пироге», это не укладывается в голове, но времена меняются. А вот родственников Понтиана случившееся расстроило.

Речь о двух мужчинах: бывшем девере Эмилии (брате её покойного первого мужа) Сицинии Эмилиане и отце жены Понтиана, Гереннии Руфине. Вы, наверное, удивитесь, какое дело человеку до того, что делает мать мужа его дочери? Дело было, разумеется, в деньгах. Родственники заботились лишь о том, кому достанется состояние Эмилии после её смерти и надеялись, что завладеют им через её сыновей, но на пути у них встал Апулей. Тогда они пустили слух, будто после смерти своего первого мужа Эмилия поклялась, что больше не выйдет замуж, а значит, этот чужак, явившийся и женившийся на их обожаемой родственнице – колдун. Они утверждали, что он соблазнил несчастную Эмилию с помощью приворотных зелий и чар, а также своих чудесных волос. Им удалось заручиться поддержкой брата Эмилии, Таннония Пудента и её младшего сына-подростка, Сициния Пудента, но дело не заходило дальше перепалок в банях, пока Понтиан ни с того ни с сего не умер. Апулей в один миг превратился в чужака, который приехал в город, соблазнил местную богатую вдову, а потом убил её сына. Вероятно, с помощью магии.

Всё бы ограничилось сплетнями на званых обедах и ворчанием под стригилями [это металлический скребок, который греки и римляне использовали в банях. Искупавшись, они намазывались маслом, а затем очищали кожу от масла, пота и грязи при помощи изогнутого инструмента из железа или бронзы. В общем, бодряще], если бы Апулей не потерял терпение и не потребовал у Сициния Эмилиана довести дело до суда, если уж ему так этого хотелось. Он взял его на слабо, как принято было у римских аристократов. Римляне даже в Северной Африке оставались римлянами. К 150-м годам н. э. римский образ жизни распространился далеко за пределы Рима. В общем, Апулей накричал на Сициния, а Сициний, к удивлению Апулея, не пошёл на попятную. Когда Апулей по делам своей новой жены отправился в город Сабрата (ныне – тоже часть Триполи), его притащили к местному проконсулу и обвинили в колдовстве. Формально в убийстве Понтиана Сициний его не обвинял, потому что, если верить самому Апулею, Понтиан умер на море, и такое обвинение звучало бы просто глупо, но за злые чары судили на основании того же самого Корнелиева закона.

В нашем распоряжении есть речь, с которой Апулей выступал в суде (безусловно, позже переработанная), поэтому мы точно знаем, в чём его обвиняли и какие якобы совершённые им действия с точки зрения обвинителей доказывали его вину. Действия эти до идиотизма безобидны. Апулей якобы:
1) пытался купить рыбу определённого сорта;
2) ввёл порабощённого мальчика в транс с помощью волшебных песнопений;
3) совершил жертвоприношение ночью;
4) владел зеркалом;
5) приказал изготовить уродливую статую;
6) писал грубые стихи и, самое главное,
7) женился на богатой вдове, будучи бедным чужаком.

По мнению обвинителей, всё это в совокупности демонстрировало, что Апулей – колдун, представляющий угрозу для общества. Апулею пришлось оправдываться за то, что он купил какую-то рыбу, и за то, что у него было зеркало и не было вкуса по части статуй. Опровергнуть такие обвинения, в сущности, невозможно. Зато ему удалось превратить процесс в свой бенефис, зачитав свои дурацкие стишки, один из которых посвящён зубному порошку. Мечта каждого поэта-любителя.

Оказалось, что лучший способ защититься от расплывчатых обвинений в злокозненном колдовстве – быть профессиональным оратором и философом, очень (даже подозрительно) много знающим о магии. Апулею удалось продемонстрировать нелепость каждого из обвинений и в стиле Цицерона доказать, что обвинителями двигала алчность. Строго говоря, мы не знаем, какой вердикт вынес проконсул, но, учитывая, что Апулею удалось переработать и опубликовать саму речь, а затем ещё и роман, и несколько философских работ. Так что можно не сомневаться, что он был оправдан и самодовольно отправился домой к своей богатой жене.

Обвинителям Апулея просто не повезло, потому что, как показывает это дело, обвинить человека в колдовстве было очень просто, а защититься, когда тебя обвиняли в том, что у тебя есть зеркало – очень сложно. Дело Апулея так и не переросло в дело об убийстве, но оно позволяет предположить, что ждало бы Акту, если бы Марк Юний смог до неё добраться.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юкунд

Новое сообщение ZHAN » 08 июл 2022, 22:54

Смерть от загадочных колдовских болезней – не единственный вид магических убийств, о которых рассказывает римская эпиграфика. Изредка в надписях упоминаются дети, которых, как считалось, принесли в жертву ведьмы. Речь, в частности, о маленьких мальчиках.

В литературных источниках волшебники, приносящие в жертву маленьких мальчиков, встречаются на удивление часто. По сути, это ужасно извращённая версия совершенно нормальной – с точки зрения древних – практики принесения в жертву животных, тела которых затем вскрывали, чтобы по внутренностям узнать волю богов и предсказать будущее. Римляне – по крайней мере, жрецы – каждый день приносили животных в жертву; и чем более экзотические животные оказывались в их распоряжении, тем зрелищнее становились эти мероприятия.

До нас дошло лишь одно описание процесса римского жертвоприношения – его оставил греческий писатель Дионисий Галикарнасский. Это был крайне ритуализированный процесс: животное заставляли склонить голову, очищали водой, ударяли по голове молотом и закалывали, пока оно падало.

[Кстати, ещё одна забавная выходка Калигулы состояла в том, что вместо животного он ударил молотом одного из своих коллег-жрецов – смеху ради.]

Когда жертва умирала от потери крови, её тело вскрывали, а внутренности при необходимости исследовали на предмет знамений. Гаданием по печени и кишкам занимались специально обученные люди, входившие в особую коллегию жрецов – гаруспики. В городе Пьяченца была найдена знаменитая бронзовая модель печени, покрытая значками и надписями – подсказками для гаруспиков. Если правый верхний угол печени оказывался бугристым – это означало одно, если середина левой части была слишком твёрдой – другое, и так далее. Разумеется, это было священное и крайне запутанное знание, и, прямо скажем, довольно нелепый способ общения богов с людьми, но таковы были основы римской религии. Боги сообщают людям о своих намерениях с помощью бугорков на печени. Если согласиться с этим, нетрудно додуматься до того, что печень человека, и в частности – печень чистого и невинного ребёнка, тоже может содержать информацию о будущем. А раз доступ к ней можно получить, лишь убив невинного ребёнка, эта информация должна быть секретной, могущественной и зловещей.

Римских авторов интересовали только люди, приносившие в жертву этих маленьких мальчиков. Сам факт смерти ребёнка, прямо скажем, не слишком волновал писателей. Их смущало не столько убийство, сколько незаконное жертвоприношение, которому не было места в истинной религии. Подобный ритуал, совершённый с безбожными, эгоистическими целями – это, по их мнению, было гораздо хуже, чем расправа над малышом.

Возьмём, к примеру, дело Публия Ватиния, народного трибуна 59 год до н. э. Это было ужасное время для Рима: сенаторов регулярно убивали на улицах, а все остальные постоянно судились друг с другом. Ватиний был вызван в суд в качестве свидетеля по делу Публия Сестия, обвинённого в получении должности с помощью взяток. Сестия защищал Цицерон, а Цицерон всегда выкладывался по полной, поэтому он написал целую речь, чтобы втоптать Ватиния в грязь и подорвать доверие к нему как к свидетелю. Цицерон начал с того, что назвал Ватиния незначительным и не заслуживающим внимания человеком, а затем истратил почти десять тысяч слов на то, чтобы порвать его в клочья. Обозвав Ватиния дураком, развратником, безумцем, позором республики, пустым местом и вором, причём не больно-то знаменитым, Цицерон между делом упомянул, что Ватиний регулярно убивал мальчиков и гадал по их внутренностям.

Звучит ужасно, вот только с точки зрения Цицерона его преступление состояло не в убийстве мальчиков, а в презрении к «гаданиям, благодаря которым основан этот город, на которых держится государство и его власть». Убийства были лишь частью святотатства, и, возможно, о них бы даже не вспомнили, если бы Ватиний не глазел на печень мальчиков. Если бы он просто вёл себя как Джон Уэйн Гейси [американский серийный убийца], никому бы не было до этого дела.

То же самое можно сказать практически обо всех упоминаниях ритуальных убийств в римской литературе. Акцент делался на кощунстве, а не на убийстве детей. По какой-то причине подобные обвинения в позднеримских текстах встречаются чаще, чем в произведениях республиканской или ранней императорской эпохи. Поздних императоров, имена которых в наши дни мало кому известны, обвиняли в ритуальных убийствах и колдовстве гораздо чаще, чем ранних.

К примеру, Дион Кассий называет убийцей мальчиков императора Дидия Юлиана. Этот Юлиан – действительно занятный персонаж. Он шокировал весь римский мир тем, что в 193 году в буквальном смысле купил императорский титул у преторианцев, убивших правящего императора Пертинакса за то, что тот не заплатил им. Несколько сотен гвардейцев ворвались во дворец, расправились с Пертинаксом, а затем устроили неформальный аукцион: власть должна была перейти к тому, кто предложит им больше денег и сможет выплатить эту сумму здесь и сейчас. Ставки делались несколько часов, пока гвардейцы не согласились на последнее предложение Юлиана: двадцать пять тысяч сестерциев на человека (из расчёта на тысячу гвардейцев, это двадцать пять миллионов сестерциев). После этого они распахнули перед Юлианом двери дворца и провозгласили его императором. Сенат, состоявший в ту пору из бесполезных трусов, немедленно признал Юлиана. Он процарствовал 66 дней, пока его не убил Септимий Север. Как только явился Север, сенат тут же изменил своё мнение о Юлиане, объявил его врагом римского народа и принялся распространять слухи о том, что Юлиан, пытаясь сохранить жизнь и власть, прибег к крайним мерам: он принёс в жертву мальчиков, «как если бы он мог предотвратить грядущие события, узнав о них заранее». Разумеется, из этого ничего не вышло.

«Авторы жизнеописаний Августов» – источник более поздний и гораздо менее надёжный, чем труд Диона (который, по крайней мере, был современником Юлиана) – обвиняют в том же самом юного императора Гелиогабала. Несчастного Гелиогабала на самом деле звали Марк Аврелий Антонин Август, но несколько императоров уже носили эти имена до него, поэтому после смерти к нему прицепилось имя божества, жрецом которого он был в детстве, живя в Сирии. Императором он стал в четырнадцать лет, и к тому, чтобы управлять военно-бюрократической машиной континентальных масштабов, готов был не лучше, чем любой из нынешних четырнадцатилетних нигилистов. Не отличаясь ни харизмой, ни самообладанием, ни талантами, он первым делом обзавёлся блестящими побрякушками, начал заниматься сексом и продолжил практиковать свои сирийские ритуалы в Риме. Всё это выводило взрослых римских сенаторов из себя.

Приступив к написанию биографии этого несчастного мальчика, анонимный автор сразу заявил, что по приказу Гелиогабала чужеземные колдуны ежедневно убивали по ребёнку, чтобы император мог лично погадать по детской печени и помучить жертв «согласно обрядам своего племени» – потому что римляне никогда не упускали возможности поглумиться над востоком. Окончательно подрывает доверие к этому навету уточнение, что император, в отличие, по-видимому, от остальных убийц, приносил в жертву не порабощённых детей, а мальчиков из благородных семей со всей Италии, якобы из-за их красоты. Подобные заявления – не говоря уже о намёках на связь благородства с красотой – и мешают воспринимать SHA [SHA – латинская аббревиатура, принятая в антиковедении для обозначения «Истории Августов» (лат. Scriptores Historiae Augustae) – сборника биографий римских императоров от Адриана до Карина и Нумериана] всерьёз. Но, по крайней мере, автора этого сочинения хоть немного заботили убитые мальчики и их семьи.

Увы, то же самое нельзя сказать о Филострате, который в 210-х годах написал для императрицы Юлии Домны биографию Аполлония Тианского, скучнейшего философа-неоплатоника. Филострат провернул классический трюк, объявив, что его книга основана на дневниках раба, который был близким другом Аполлония. Каждый писатель, пишущий исторические романы, пользовался этим приёмом минимум один раз, но Филострат был первым. Аполлоний был этаким странствующим учителем: он прибывал в какой-нибудь город, изрекал что-нибудь мудрое, совершал какое-нибудь чудо и таинственным образом исчезал. У Филострата он сражается с сатиром, изгоняет демонов, пинает чумного нищего и побеждает вампира. В общем, нечто среднее между Иисусом, Златопустом Локонсом и Маленьким Бродягой.

[Златопуст Локонс – хвастливый шарлатан из романов Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере. Маленький Бродяга – странствующая умная собака из одноимённого американского фильма 1958 г. и основанного на нём канадского сериала 1963–85 гг. ]

Незадолго до столкновения с самим императором Домицианом, который прознал о его магических способностях – Филострат уточняет, что это была добрая божественная магия, а не злая магия колдунов – Аполлоний прибыл в Путеолы. Там он встретил некоего Деметрия, который предупредил его, что Домициан собирается предъявить ему обвинение в жертвоприношении мальчика с целью «прозреть грядущее по внутренностям» и при помощи этого знания свергнуть императора. Деметрий также заметил, что, по мнению Домициана, Аполлоний плохо одевался. Аполлоний, будучи философом со сложным характером, не внял совету и направился прямиком в Рим, где его немедленно арестовали и привели на суд к самому Домициану. Задав подсудимому несколько вопросов о его одежде (которая Домициана и впрямь раздражала. Известно, что Домициан написал книгу об уходе за волосами, может быть, он проявлял особый интерес к внешнему виду мужчин), император вежливо поинтересовался у неоплатоника, зачем и кому он принёс в жертву мальчика. В ответ Аполлоний потребовал у Домициана вызвать свидетелей этого жертвоприношения. Видимо, Домициана настолько впечатлило это требование – как по мне, вполне ожидаемое – что он тут же снял с Аполлония обвинения. Аполлоний заявил, что Домициан в любом случае не смог бы убить его, потому что он бессмертный – и бесследно исчез. Прямо как Маленький Бродяга. Чудеса чудесами, но в очередной раз никому не было дела до бедного мальчика, которого предположительно вскрыли прежде, чем он испустил дух. Всех интересовала только религия и оскорбление императора.

Потому-то такой удивительной и душераздирающей находкой кажется надгробие Юкунда, установленное его родителями Грифом и Виталией и его госпожой Ливией. Надпись на камне гласит:
«Юкунд [раб] Ливии [жены] Друза Цезаря, сын Грифа и Виталии.
Схвачен я был и погиб, не дожив до четвёртого года —
Мог бы на радость расти матери я и отцу.
Жертвой колдуньи я стал, угрожающей людям, покуда
Ходит она по земле, злого искусства её.
Вы берегите детей неусыпно, родители, ваших,
Чтобы ужасная боль вам не сдавила всю грудь».
[Пер. с лат. К. С. Истомина по изданию: CIL. Vol. VI: Inscriptiones Urbis Romae Latinae. Berolini: apud Georgium Reimerum, 1876. Упомянутая здесь Ливия – не супруга Августа, а жена Друза, сына Тиберия, и сестра Германика и императора Клавдия.]

Надгробия порабощённых людей встречаются не так уж часто, тем более – с такими длинными надписями. Родители Юкунда были рабами, но, как рабы императорской семьи, пользовались определёнными привилегиями: по-видимому, они состояли в признанных отношениях и воспитывали ребёнка. Не находись они в рабстве, мы бы сочли их типичной и очень милой нуклеарной семьёй: мама, папа и сын. Так продолжалось, пока однажды Юкунда не украли. Если верить эпитафии, ему вот-вот должен был пойти четвёртый год, то есть, с точки зрения римлян, ему шёл третий, а по-нашему – он был двухлетним ребёнком.

[Для нас возраст детей определяется тем, сколько месяцев или лет они уже прожили (годовалым мы называем того, кто уже отпраздновал первый день рождения, двухлетним – того, кто отпраздновал второй); римляне же считали, какой год или месяц идёт человеку. Таким образом, о новорождённом младенце римляне говорили, что ему идёт первый год, после первого дня рождения – что ему пошёл второй, после второго дня рождения – третий и так далее.]

В этом возрасте малыш уже начинает говорить и проявлять самостоятельность – но произошла трагедия, разбившая сердце Грифа и Виталии. Они были убеждены, что Юкунда украла колдунья, чтобы принести его в жертву в ходе магического ритуала. Когда Дион, Филострат, «Авторы жизнеописаний Августов» и Гораций между делом обвиняли кого-то в жертвоприношениях детей, речь шла о таких вот Юкундах. У всех этих замученных детей были родители. Нечестивые обряды, якобы оскорблявшие римских богов, в действительности разрушали маленькие семьи. Эпитафия Юкунда, полная горя и отчаяния, содержит предостережение другим родителям: следите за своими детьми, не разрешайте им общаться с незнакомцами, не повторяйте наших ошибок. Эти дети были людьми, но источники обесчеловечивают их, называя ритуальные убийства жертвоприношениями.

Эта бесчувственность письменных источников объясняется тем, что их авторы не считали убийство порабощённых людей чем-то очень плохим. Их ужасало не само убийство, а его цель. С точки зрения свободного человека, расправа над рабом принципиально не отличалось от умерщвления коровы с помощью ритуального молота: принесённые в жертву порабощённые мальчики настоящими людьми не считались. Эпитафия Юкунда обличает ужас подобного взгляда на мир.

Разумеется, мы не знаем, действительно ли мальчик стал жертвой ритуального убийства: надеюсь, всё-таки нет, потому что такую смерть не назовёшь безболезненной. Но тот факт, что его мать и отец, в отличие от авторов других эпитафий, не просили богов отомстить, а решили вместо этого предостеречь родителей других детей, наводит меня на мысль о том, что ведьму могли опознать, поймать и наказать. Вряд ли ей стоило вовлекать в магические ритуалы императорскую семью, даже косвенно – впрочем, правды мы, конечно, никогда не узнаем. Но мы точно знаем, что, даже если эту жестокую женщину поймали, её обвинили не в убийстве, а в колдовстве. А это значит, что в деле Юкунда правосудие, как мы его понимаем, в любом случае не могло восторжествовать.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство в императорской семье. Ливия

Новое сообщение ZHAN » 09 июл 2022, 15:45

В 23 году до н. э. на на Рим обрушились катастрофические дожди, бесконечные и безжалостные. Переполненный Тибр вышел из берегов, и стремительный поток воды унёс мост, соединявший набережную с островом Тиберина. Целых три дня передвигаться по Риму можно было только на лодках; многие люди лишились домов и лавок. Ливень всё не прекращался. Он принёс с собой бурю, жуткий ветер, рёв грома и вспышки молний. Это уже были плохие знамения, но боги ими не ограничились. В городе впервые за много лет поймали волка. В общем, год для Рима выдался скверный, а зонтов тогда ещё не изобрели. Непрерывные дожди и наводнения вызывали простуды и лихорадки, от которых никто не был застрахован.

Сперва заболел император Август. По городу поползли слухи, что он умирает и уже передал своё кольцо с печатью другу и сподвижнику Агриппе. Теперь горожане дрожали не только от холода, но и от ужаса. Иллюзия восстановленной республики держалась только на Августе, а новой гражданской войны не хотелось никому. Римляне взывали к богам, приносили им жертвы, давали обеты – и их молитвы были услышаны: император выздоровел благодаря холодным ваннам и странным зельям. Появилась слабая надежда, что трагедия, предсказанная волками и ненастьем, миновала; но знамения редко оказывались обманчивыми – особенно когда речь шла о горах трупов в стоячей воде во времена до изобретения антибиотиков. Наследник престола и любимец народа, обожаемый зять и племянник Августа, захворал и в считанные дни умер. Ему было всего девятнадцать лет.

Марк Клавдий Марцелл был сыном Гая Клавдия Марцелла и Октавии Младшей. Октавия была единственной сестрой Августа, а Марцелл – её единственным сыном. У самого Августа не было биологических детей мужского пола; можно сказать, что Марцелл заменял ему сына, и поэтому все с ним сентиментальничали. С Тиберием, пасынком Августа, они были одного возраста, но Марцелл не слыл неуклюжим олухом и поэтому пользовался гораздо большей популярностью. В его юных жилах текла кровь Юлиев, родственников божественного Юлия Цезаря, потомков троянца Энея и самой богини Венеры. Когда ему было лет шестнадцать, добрый дядя Август начал готовить его к роли правителя Римской империи.

Император уже смирился с тем, что родных сыновей у него не будет, и женил шестнадцатилетнего племянника на своей родной тринадцатилетней дочери Юлии. Марцелл стал его зятем, родственные связи между двумя мужчинами укрепились (до Юлии никому не было дела, потому что она была девушкой). Затем Август три года знакомил Марцелла с армией, после чего наделил его официальными полномочиями, которые явно не полагались девятнадцатилетнему молодому человеку. Август отобрал их у республиканских магистратов, чтобы передать своему наследнику. Постепенно он превращал Марцелла в преемника, готового твёрдо встать у кормила власти в качестве нового принцепса, первого гражданина восстановленной Римской республики. Он сделал из Марцелла надежду на великое будущее своего Рима. А потом Марцелл умер в Байях, в своей постели.

Для любой другой семьи это была бы трагедия. Для биологической матери Марцелла его смерть в самом деле стала трагедией: она без конца оплакивала его, своего единственного сына, подававшего столько надежд. Но Марцелл не был членом «любой другой» семьи, он был из семьи Юлиев-Клавдиев, впоследствии вошедшей в историю как первая римская императорская династия. После его смерти на эту семью, в частности, на тех, кто её возглавлял, стали смотреть принципиально иначе.

Для Августа и его жены Ливии кончина Марцелла ознаменовала поворотный момент в римской политике. Марцелл был не просто потенциальным наследником, он мог унаследовать всю империю, а потому его смерть в столь юном возрасте от лихорадки, пощадившей многих – даже его болезненного дядю! – стала не просто трагедией, а весьма подозрительной трагедией. Как мы помним из истории с Германиком, подозрительные трагедии побуждали римский народ задаться вопросом «cui bono? [«Кому это выгодно?» (лат.)]» и косо взглянуть на коварную мачеху. В лице Марцелла римляне впервые потеряли молодого принца. После его смерти они впервые заподозрили в убийстве Ливию.

Смерть Марцелла потрясла многих людей, и это потрясение завершило трансформацию семьи Юлиев-Клавдиев: из богатого аристократического рода с хорошей родословной, мечами и огромной политической властью – таких родов в истории Рима было много – они превратились в римскую монаршую семью. Марцелл стал публичной фигурой в тот самый день, когда он впервые вышел из дома в крохотной toga virilis. Он принадлежал сенату и римскому народу так же, как и собственной семье, потому что семьёй для него был Август, а Август управлял сенатом, и римским народом. И когда неведомая болезнь унесла жизнь Марцелла, осиротел весь Рим. Август этому только способствовал. Он устроил для Марцелла – формально всего лишь девятнадцатилетнего магистрата средней руки – пышные государственные похороны, которых тот не заслужил. Марцелл стал первым человеком, чей прах упокоился в возведённом в центре города мавзолее Августа. Несколько других сооружений назвали в его честь. В отличие от смерти любого другого девятнадцатилетнего магистрата, смерть племянника Августа стала событием для всего Рима.

Если сама республика умерла вместе с Юлием Цезарем, миф о её восстановлении умер вместе с Марцеллом. Всем стало ясно, что Римом правит монаршая семья.

Это могла бы быть всего-навсего скучная заметка на полях римской истории – просто очередной переходный момент, если бы здесь не крылось нечто большее. Трагическая кончина Марцелла породила слух о том, что скромная и милая жена Августа Ливия – вовсе не тихая и послушная маленькая женщина, а хладнокровная амбициозная стерва, убившая Марцелла, потому что он был популярнее её скучного сына. Со временем эти слухи только усилились из-за целой серии печальных и скоропостижных смертей членов рода Юлиев. В результате в древних источниках Ливия предстаёт настоящей серийной убийцей. Если верить римским авторам, Ливия убила не только Марцелла, но и внуков Августа Гая и Луция, самого Августа и ещё одного его внука, Агриппу Постума. Её также обвиняли в попытках убить Агриппину Старшую (внучку Августа) и её детей, а также в участии в убийстве Германика, своего родного внука. В сумме пять убийств и соучастие в шестом.

Если верить этим наветам, Ливия пользовалась услугами каких-то «отравительниц» (veneficae); а в главном источнике по истории данного периода, труде Тацита, сказано, что её излюбленным оружием было «коварство» – по сравнению с этим даже veneficae звучит предельно конкретно. Книги Тацита – крайне занятный источник информации о женщинах времён Юлиев-Клавдиев, потому что Тацит ненавидел женщин так, как большинство людей ненавидит ос. Он был готов поверить в любые слухи о злокозненных деяниях или планах женщин и с удовольствием пересказывал эти домыслы. При этом он был крайне осмотрительным человеком и по-настоящему талантливым писателем, поэтому в его сочинениях обвинения скрываются за многочисленными намёками и словосочетаниями вроде «тёмные происки Ливии», «козни мачехи» и «женская безудержность» – в общем, он сделал всё, чтобы не кричать посреди улицы «Убийца!!!», но добиться того же эффекта.

Забавно, что ни один из римских авторов не относится к Ливии столь неприязненно, как Тацит – это обличает его оголтелую мизогинию. К примеру, биограф Светоний, обыкновенно склонный пересказывать все известные ему сплетни для полноты картины, вообще не сообщает о каких-либо подозрениях в отношении Ливии в связи со смертью Марцелла. Историк Дион Кассий, живший гораздо позднее, признаёт, что такие слухи ходили, но объявляет их совершенно безосновательными. Веллей Патеркул, историк времён Тиберия, о слухах не пишет – впрочем, это можно объяснить тем, что он работал в правление сына Ливии, льстил ему при любой возможности и поэтому вообще не заслуживает доверия.

[Ненадёжнее римских историков, писавших о каком-нибудь императоре, когда тот был ещё жив, только римские историки, писавшие об этом императоре лет через десять после его кончины.]

Тацит же попался на эту удочку. Он искусно изображает Ливию коварной и хладнокровной серийной убийцей, которая готова пойти на всё ради себя самой и своего бездарного сына Тиберия. При помощи одной строчки, вложенной в уста неназванных людей, он выносит ей исторический приговор – «матери, опасной для государства, дурной мачехе для семьи Цезарей». Его Ливия – чудовище, разрушительница семей и всего римского мира. Этот образ идёт вразрез со всеми остальными источниками римской эпохи, но весь мир поверил Тациту – настолько хороша его проза.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ливия

Новое сообщение ZHAN » 10 июл 2022, 17:44

В истории Ливии сразу несколько неприятных моментов. Во-первых, в ретроспективе смерть шести человек, преграждавших Тиберию путь к власти, в самом деле кажется немного подозрительной. Вновь зададимся вопросом: cui bono? Как только Август начинал покровительствовать кому-то из своих кровных родственников, этот человек испускал дух.

Марцелл умер вскоре после того, как организовал свои первые игры и завоевал благосклонность народа. Тогда Август усыновил Луция и Гая Цезарей, старших сыновей его дочери Юлии и его лучшего друга Агриппы (постарайтесь не думать о том, что несчастная Юлия овдовела в возрасте примерно шестнадцати лет и была сразу же выдана за папиного товарища, которому шёл четвёртый десяток, – вам наверняка станет её жалко). Поскольку родные внуки Августа, Гай и Луций заменили ему сыновей, то по достижению ими более-менее сознательного возраста, он принялся готовить их к роли наследников, как когда-то Марцелла. Но всё, как всегда, пошло не по плану. Во 2 году н. э. находясь во главе армии в городе, который сегодня носит название Марсель, восемнадцатилетний Луций неожиданно заболел и скончался. Если бы речь шла об исторической драме производства BBC, он бы зловеще покашлял в платочек в одной из напряжённых сцен и умер бы ещё до окончания эпизода. Но до настоящей трагедии ещё не дошло, ведь в живых оставался его старший брат Гай.

Гай был старше Луция на три года, то есть он уже достиг солидного возраста двадцати трёх лет, когда Август отправил его в Армению. Дел там всегда было невпроворот, потому что она располагалась между Римом и Парфией и раз в несколько лет в неё вторгалась то одна, то другая империя. В тот момент Арменией правил лояльный римлянам царь, а парфяне поддерживали мятежников, надеясь возвести на трон верного им монарха. Это была типичная прокси-война, из-за которых на протяжении примерно пятисот лет армянам, по-видимому, жилось довольно тяжело. Так или иначе, Август послал Гая решить очередную проблему, однако Гай был, по сути, ещё ребёнком и повёл себя немного наивно. Предводитель мятежников по имени Аддон взял и пригласил Гая к себе в лагерь. Приходи ко мне в лагерь, предложил враг, посидим, поболтаем. Гай, будучи, видимо, не очень умным человеком, отправился к нему, может быть, даже с дарами, и был шокирован – шокирован! – обнаружив, что попал в ловушку: вместо посиделок его ждало покушение. Каким-то образом ему удалось спастись, но он был тяжело ранен. Он отправился домой в Италию, но по пути умер от ран.

Трудно отделаться от ощущения, что император из него вышел бы не самый выдающийся, но планы Августа его смерть всё равно нарушила. Между тем с кончины Луция прошло всего полтора года, и выглядело всё это в самом деле зловеще: уже третий молодой и здоровый военный приказал долго жить, едва Август задумал сделать его наследником.

Фактически у Августа не осталось родственников мужского пола, за исключением паренька по имени Агриппа Постум, которого он отправил в ссылку за плохой вкус и жестокий нрав, и пасынка, который не нравился решительно никому. Этот пасынок был сыном Ливии от её первого мужа. Звали его Тиберий. Он был последним выжившим, растерянно озирающимся по сторонам. С явной неохотой Август велел Тиберию и Юлии пожениться (это было забавно, потому что они не скрывали, что терпеть друг друга не могут). Он объявил Тиберия своим наследником, а затем умер сам, прожив целых семьдесят пять лет, из которых пятьдесят шесть он старательно делал вид, что восстанавливает республику.

Умер он спокойно, в своей постели, но, по-видимому, и это вызвало подозрения. В четырёх источниках сообщается, что ходили слухи, будто Ливия накануне его смерти была чем-то раздражена, а в двух прямо утверждается, что она отравила мужа, намазав ядом растущие на дереве фиги и убедив его сорвать их и съесть – гениальный способ перехитрить императорских дегустаторов. Эту милую историю приводят и Тацит, и Дион Кассий. Кроме того, и у них, и у Плиния Старшего и у Плутарха говорится, что перед смертью Август собирался вызвать Агриппу Постума в Рим, чтобы сделать его наследником, и даже тайно – в сопровождении одного-единственного друга по имени Фульвий – посетил остров, где Агриппа жил в изгнании. Фульвий, однако, рассказал о поездке и планах Августа собственной жене, а она сообщила обо всём Ливии. Разница в том, что у Плиния и Плутарха Ливия всего лишь накричала на Августа, вынудив его извиниться. А у Тацита и Диона она намазала ядом фиги и укокошила любимого мужа, с которым прожила полвека, чтобы наконец-то показать своё истинное лицо – лицо жадной до власти матери императора, который ненавидел свою мать!

Видите, как легко сделать из всех этих смертей коварные убийства, а из Ливии – настоящую суперзлодейку. В ретроспективе кажется, что всё произошедшее пошло на пользу Ливии и Тиберию – если, конечно, вы верите, что Тиберий хотел быть императором, а Ливия – императрицей-матерью. Ужасно здорово представлять себе, как Ливия варила зелья у себя в спальне и отправляла смертоносных гонцов то во Францию, то в Армению, чтобы те подмешивали эти самые зелья в питьё наследникам императора, и никто, разумеется, ничего не заметил и не вмешался. С точки зрения логистики это, конечно, безумие. В действительности перед нами римский аналог теорий заговора о гибели принцессы Дианы, тех, в которых виноват во всём принц Филипп, приказавший МИ-6 расправиться с ней, потому что она забеременела от своего бойфренда-мусульманина, Доди Аль-Файеда. Якобы ему настолько претила мысль о том, что один из родственников королевской семьи не будет христианином. Автором этой теории является отец Доди, миллиардер Мохаммед Аль-Файед. Он неоднократно излагал её в интервью, а один раз даже выступил с ней в суде. Аль-Файеда поддержал личный дворецкий Дианы, Пол Баррелл, полиция Лондона начала расследование, а пользователи «Википедии» создали несколько тематических страниц. Этих фактов в принципе достаточно, чтобы историкам будущего смерть Дианы показалась крайне подозрительной. Что расследовала полиция, если и расследовать-то было нечего? Нет дыма без огня. Два свидетеля, близких к погибшей паре, публично обвинили принца Филиппа. Очень подозрительно! Вот только мы, разумеется, знаем, что ни принц Филипп, ни королева не приказывали МИ-6 устранить принцессу Диану. Причиной её смерти стало вождение в нетрезвом виде и без ремней безопасности: трагедия, но не убийство. Выходит, что под определённым углом любая трагедия, в результате которой гибнут молодые люди, может показаться подозрительной – особенно если дело касается монаршей семьи.

История Ливии свидетельствует о том, что семья Юлиев-Клавдиев из обычной семьи, о несчастьях которой могли посплетничать за обедом, превратилась в монаршую семью, сплетни о которой становились Историей с большой буквы и удостаивались места в исторических трудах. Ливия – женщина, которая многим казалась главным бенефициаром этих трагедий – стала главной мишенью для слухов и обвинений, просто потому, что она пережила своих родственников, принадлежала к императорской семье и играла более-менее заметную роль. Её муж и сын иногда с ней советовались, она могла убедить их поступить так-то и так-то. С точки зрения некоторых римлян, одно это делало её убийцей.

Многих, очень многих родственниц императоров описывали как коварных убийц, жаждавших власти и из-за этого расправлявшихся с членами своей семьи. За Ливией в этом печальном списке следует… ещё одна Ливия (остаётся вздыхать). Впрочем, эту Ливию чаще называют Ливиллой, то есть «маленькой Ливией». Довольно мило. Ливилла была дочерью Антонии Младшей, внучкой Марка Антония и Октавии, сестрой будущего императора Клавдия и племянницей Тиберия. В двенадцать лет она стала женой своего троюродного брата Гая Цезаря (того самого, которого ранили в Армении). В семнадцать она овдовела и тут же была выдана за своего двоюродного брата Друза, старшего сына Тиберия. Буквально в том же году. Десять лет всё шло хорошо; у неё даже родилась дочь, которую предсказуемо назвали Ливией. А ещё умер её двоюродный дед Август, а её дядя и свёкор Тиберий стал императором. Это означало, что Ливилла стала женой вероятного наследника престола. Замечательная роль для тех, кому нравятся такие вещи.

Увы, Ливилла не вписывалась в тогдашние представления о женщинах: у неё были собственные желания и личность. Из-за этого ей не поздоровилось, особенно когда она закрутила роман на стороне. Оказалось, что женщины, которых в подростковом возрасте насильно выдают замуж за двоюродных братьев, редко бывают счастливы в браке. Ещё хуже было то, что она выбрала совершенно неподходящего мужчину. Он не только не был её родственником, он даже не был сенатором. Влюбись она в человека достойного и осторожного, это было бы ещё терпимо, но Ливилла сошлась с представителем всаднического класса, командующим преторианской гвардией Луцием Элием Сеяном. Если вы смотрели классический сериал 1976 г. «Я, Клавдий», вы, должно быть, помните Сеяна как скотину в исполнении молодого Патрика Стюарта. И вы знаете, почему Ливилла ни в коем случае не должна была в него влюбляться.

Понимаете, Сеян хотел быть императором. В крайнем случае, членом императорской семьи. И у него были довольно неплохие шансы. Сеян был лучшим другом Тиберия. Он родился во всаднической семье, стал префектом преторианской гвардии и до того сблизился с Тиберием, что, когда Тиберий устал от Рима и переселился на маленький остров, Сеян был практически единственным, с кем он не прекратил общаться. Если бы в римском мире существовал «Инстаграм», Сеян целыми днями постил бы селфи с Тиберием, сделанные на Капри и снабжённые хештегом #лучшиедрузья, чтобы все в Риме это знали. Тиберий засыпал Сеяна подарками и почестями, например, сделал его консулом, наделил его чрезвычайными полномочиями и просто его нахваливал, и Сеяну это нравилось. Но ему всегда хотелось чего-то большего. Сперва он организовал помолвку своей юной дочери с сыном Клавдия, племянника Тиберия. Это был не самый удачный союз, потому что в то время Клавдия ненавидели все (по правде говоря, потом мало что изменилось). На его потомство никто не возлагал надежд, но для Сеяна этот брак был способом породниться с семьёй Клавдиев. А потом глупый сын Клавдия подавился грушей, и юная дочь Сеяна лишилась жениха прежде, чем у неё прорезались зубы. Вот почему, когда Ливилла с Сеяном начали проводить больше времени вместе, это было похоже на попытку последнего стать членом императорской семьи, женившись на племяннице (и пока ещё снохе) императора. Единственным препятствием был её муж.

Если верить Тациту, Сеян подговорил Ливиллу отравить её мужа Друза. Или, может быть, Ливилла и Сеян вместе решили отравить Друза, чтобы узаконить свои отношения. Все источники, кроме труда Диона, изображают Сеяна гениальным преступником уровня профессора Мориарти. Сеян соблазнил Ливиллу и, убедив её предать мужа один раз, пообещал жениться на ней и разделить с ней власть над Римом, если она пойдёт ещё дальше. Это обвинение намеренно обходит стороной тот факт, что Ливилла уже была женой вероятного наследника Тиберия и наверняка стала бы следующей римской императрицей без какой бы то ни было помощи со стороны Сеяна. Не говоря уже о том, что покушаться на мужа – единственного родного сына императора – было для неё крайне рискованно, а брак со всадником – даже лучшим другом Тиберия – страшно снизил бы её социальный статус. Если бы «амбициозная» Ливилла мечтала стать августой, ей следовало бы терпеть своего мужа, будущего императора, а не расправляться с ним. Ливилла могла отравить мужа, только если она действительно этого хотела: либо из-за любви к Сеяну, либо из-за ненависти к Друзу. Даже перспектива стать императрицей не могла заглушить какое-то из этих чувств.

Мне нравится думать, что Сеян и Ливилла действительно любили друг друга и оба ненавидели Друза. Есть основания полагать, что характер у Друза был трудный. Тацит рассказывает замечательную историю о том, как Друз вышел из себя и ударил Сеяна по лицу: скандальное поведение для римского мужчины, который, вообще-то, должен был контролировать свои эмоции. По-видимому, они в самом деле относились друг к другу крайне враждебно и агрессивно. Мне нравится думать, что Ливилла и Сеян были этакими Рут Снайдер и Гарри Джаддом Греем своего времени, только гораздо более компетентными, потому что они почти добились своего.

[Рут Снайдер и Гарри Джадд Грей в 1927 г. убили мужа Рут Альберта, задушив его и попытавшись – весьма неумело – сделать вид, что во всём виноваты грабители. Их разоблачили сразу же, потому что Рут утверждала, что её били, но побоев на её теле не обнаружили, зато под её кроватью полиция нашла все те драгоценности, которые у неё якобы украли. Этот процесс привлёк внимание прессы и лёг в основу нескольких книг и фильмов, включая «Двойную страховку». В конце концов обоих приговорили к смерти. Рут произвела такой фурор, что один репортёр пронёс фотоаппарат в камеру, где её казнили с помощью электрического стула, и заснял её смерть. Снимок появился на передовицах газет. Ужас и только.]

Если верить Тациту, они посвятили в заговор врача по имени Эвдем, который давал Друзу яд небольшими порциями, так что со стороны казалось, будто тот медленно умирает от болезни. Друз вёл такой образ жизни, что окружающие считали причиной его смерти банальную распущенность – до тех пор, пока Сеян не утратил доверие Тиберия и не был публично казнён вместе со своими маленькими детьми. Сеяна судили, признали виновным и в тот же день задушили, а его тело выставили напоказ на Гемониевой террасе. Если верить источникам, римский народ три дня предавался надругательству над трупом. Его дети, Капитон Элиан и Юнилла, тоже были задушены, причём двенадцатилетнюю Юниллу палачи сперва изнасиловали, потому что казнить девственницу считалось делом неслыханным. Их искорёженные тела тоже бросили на террасу на потеху толпе.

В отчаянии – по-видимому, запоздалом – жена Сеяна Апиката написала Тиберию письмо, поведав ему, как Сеян и Ливилла убили его сына ради собственной выгоды. Потом она покончила жизнь самоубийством. Тиберий был возмущён. Из Ликурга, евнуха Сеяна, и упоминавшегося выше врача Эвдема под пытками выбили признание – этот метод всегда работал. Тиберия их показания убедили. Сеян был уже мёртв, но Ливиллу ещё можно было наказать. О её судьбе сообщает Дион, но довольно расплывчато: он убеждён, что она умерла, но не уверен, казнил ли её Тиберий, или собственная мать заперла её в комнате и уморила голодом.

Жители римского мира верили, что всё так и было. Доказательства, впрочем, нельзя назвать безупречными. Это письмо женщины, мужа и детей которой только что публично казнили, и показания, данные под пытками. Я сам здесь и сейчас признаюсь в убийстве Друза, если мне будут угрожать пытками, поэтому к такого рода доказательствам я отношусь настороженно. Как бы то ни было, из-за них Ливилла умерла, и это лишний раз демонстрировало, что семейные дела Юлиев-Клавдиев превратились в дела государственные. Это также свидетельствовало о том, что на убийства отныне смотрели как на династическую стратегию.

Перечислять все убийства, совершённые в римских императорских семьях, было бы очень долго и утомительно. Мы потратили бы на это месяц и при этом нас ни на минуту не покидали бы сомнения в том, действительно ли эти убийства совершили именно эти люди. Особенно это касается женщин.

К примеру, действительно ли Агриппина Младшая планировала убить своего брата, а через двадцать лет отравила своего мужа и дядю Клавдия, чтобы императором стал её сын? Описание этого второго убийства кажется правдоподобным, но в то же время оно удивительно похоже – в том, что касается орудия, мотива и обстоятельств – на рассказ о том, как Ливия якобы убила Августа. Сходятся практически все детали – этого достаточно, чтобы зародилось сомнение. Действительно ли Тиберий убил своего приёмного сына Германика, потому что тот стал слишком популярен? Правда ли, что другая жена Клавдия, Мессалина, расправилась с хозяином одного красивого сада ради этого самого сада? Или всё это – сплетни и клевета? Важно то, что население империи, по всей видимости, верило, будто члены императорской семьи постоянно пытаются убить друг друга. В тайных убийствах начали видеть стратегию, с помощью которой члены императорской семьи обретали и удерживали власть. Посплетничать об этом любили многие.

Более широкая проблема заключается в том, что подобная борьба за власть велась и в других могущественных римских семьях. Мы уже говорили о том, как при помощи убийств люди пытались положить конец неудачным бракам; но то были дела частные. Никто не писал о них исторических сочинений. Биографы и историки не копались в них два века спустя в поисках больших картин и цельных характеров. Смерть Марцелла показывает, насколько неубедительной была предложенная Августом идея восстановления республики: на самом деле абсолютно никто не воспринимал её всерьёз. Императорская эпоха началась, когда сплетни стали историческими фактами, а каждая смерть в семье императора – убийством.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Авл Кремуций Корд

Новое сообщение ZHAN » 11 июл 2022, 14:37

В императорскую эпоху римляне начали относиться к убийствам как к династической стратегии. Они также открыли для себя дивный новый мир произвольных расправ над важными людьми, чинившихся по прихоти одного-единственного человека. Да-да, мир диктатуры со свойственными ей помпезной чепухой и бессмысленными человеческими жертвами. Я бы назвал это «убийство с применением императора».

Римскую имперскую систему, известную под милым названием «принципат», Август, которого тогда ещё звали Октавианом, начал создавать, выиграв две гражданские войны, заведя частную армию и проскрибировав примерно две тысячи людей, вся вина которых заключалась в том, что один из них был Цицероном, другой был слишком богат, а от третьего как от друга пользы было меньше, чем от Марка Антония. Таким образом, принципат был замешен на крови представителей высших классов – и бог знает сколько простых свободных и порабощённых людей погибло в процессе. О проскрипциях всегда вспоминали как о пятне на репутации Октавиана, но когда он стал Августом – этот титул буквально значит «священнейший» – обо всех этих убийствах постепенно начали забывать. Даже о том, что по его вине погиб Цицерон.

Его судьба отличалась от той, которая постигла сторонников Суллы после отставки и смерти последнего. Как вы помните, Сулла в 82 году до н. э. проскрибировал несколько сотен человек, год пробыл диктатором, а потом ушёл в отставку и уехал в Путеолы, где жил со своей женой и трансвеститом по имени Метробий.

[У Плутарха упоминается «изображавший на сцене женщин Метробий, которого Сулла, не скрываясь, любил до конца своих дней».]

В 78 году до н. э. он умер от какой-то отвратительной болезни. [Плутарх описывает её так: «От этого вся его плоть сгнила, превратившись во вшей, и, хотя их обирали день и ночь (чем были заняты многие прислужники), всё-таки удалить удавалось лишь ничтожную часть вновь появлявшихся. Вся одежда Суллы, ванна, в которой он купался, вода, которой он умывал руки, вся его еда оказывались запакощены этой пагубой, этим неиссякаемым потоком – вот до чего дошло. По многу раз на дню погружался он в воду, обмывая и очищая своё тело»].

Для его сторонников всё шло хорошо до 64 года до н. э., когда республика опять затрещала по швам, вновь приближались выборы (на которых в итоге победил Цицерон), а Юлий Цезарь в должности квестора возглавлял постоянный суд по делам об убийствах. Цезарь решил произвести фурор и привлёк к суду трёх человек, которые в 82 году до н. э. по приказу Суллы убивали проскрибированных. Он самовольно объявил эти законные казни, осуществлённые диктаторским правительством, незаконными убийствами. И он своего добился: двое из троих, центурион Луций Лусций и Луций Беллиан, заколовший человека посреди форума, были признаны виновными, несмотря на то, что они «просто выполняли приказы». Третьим обвиняемым был Луций Сергий Катилина, позднее вошедший в историю как предатель и главный враг Цицерона. Трудно представить себе более наглядную демонстрацию того, что убийство – социальный конструкт, определение которому дают люди, находящиеся у власти.

Если бы Октавиан не извлёк уроки из судеб Суллы и Цезаря, его проскрипции могли бы впоследствии счесть преступлением кровожадного подростка. К счастью для него, он был гением (возможно, злым гением) и создал систему принципата, позволявшую ему пользоваться неограниченной властью до самой смерти и при этом поддерживать красивую иллюзию сенатской демократии с действующими судами. В результате и его проскрипции, и все смертные приговоры, которые он вынес, уже будучи императором, оставались законными решениями, а никакими не убийствами. Надо отдать ему должное: после истории с проскрипциями он старался не убивать своих друзей, родственников и даже сенаторов. Он предпочитал вежливо отправлять их в ссылку.

Увы, многие из его преемников не отличались умом, утончённостью и уважительным отношением к другим людям. Многие императоры предпочитали позориться, прямо заявляя, что они могут делать, что хотят, и что одного их кивка достаточно, чтобы собеседник лишился жизни, а до идей вроде милосердия им не было никакого дела. Август создал себе репутацию правителя, который спасал порабощённых людей от голодных миног, но некоторые из его наследников, вероятно, сами не прочь были обзавестись бассейном с миногами-людоедами. Многие из римских императоров прославились неоправданными и несправедливыми казнями и вошли в историю как убийцы.

Истории и биографии римских императоров переполнены примерами гротескных пыток и произвольных расправ, но то, как характеризовались их действия – как жестокие убийства или как разумные смертные приговоры – зависело, по большому счёту, лишь от отношения писателей к конкретному императору. Поэтому о решении Тиберия расправиться с бывшей женой (и сводной сестрой) Юлией Старшей и её сыном Агриппой Постумом говорится как о жестоком, коварном и ненужном убийстве, мотивированном личной неприязнью. Точно так же и о том, как он довёл до самоубийства Авла Кремуция Корда, историка, похвалившего в своей книге убийц Юлия Цезаря, сообщается как о чудовищной атаке на свободу слова (которой никогда не было).

С другой стороны, Адриан, став императором, расправился с четырьмя сенаторами ещё до того, как прибыл в Рим, а позднее выколол порабощённому человеку глаз и заставил греков обожествить своего покойного любимца – но, поскольку он советовался с сенаторами, он был для них лучшим другом. У «Авторов жизнеописаний Августов» рассказ о его «природной жестокости», о множестве казнённых им людей и о том, что он, возможно, убил свою жену Сабину, уложился в одно предложение. Стоит, конечно, помнить о том, что SHA – крайне ненадёжный источник, но ничего лучше в нашем распоряжении нет.

С другой стороны, в биографии Гая Калигулы одно предложение посвящено его попытке восстановить народные собрания и наделить выбранных на них магистратов широкими полномочиями, зато целых восемь абзацев – всем вынесенным им смертным приговорам и всем сказанным им грубостям, просто потому, что он ни с кем не советовался, наслаждаясь ролью абсолютного монарха.

В результате об Адриане вспоминают как о хорошем парне, влюбившемся в красивого мальчика, а не как о жестоком правителе, убивавшем сенаторов и бросившем жену, в то время как Гай считается одним из главных злодеев римской истории. Зато про Гая сняли высокобюджетный порнофильм по сценарию Гора Видала, где его сыграл Майкл Макдауэл [имеется в виду фильм «Калигула» (реж. Т. Брасс, США – Италия, 1979)], а Адриан такой чести не удостоился, так что ещё неизвестно, кому повезло больше.

Абсолютно все императоры убивали людей, но существовали определённые социальные критерии, отделявшие убийц от государственных деятелей, плохих мальчиков от взрослых мужчин. Можем назвать этот раздел «Руководство для римских тиранов». Читайте внимательно! Чтобы стать коварным кровожадным тираном, императору, во-первых, нужно было выносить все смертные приговоры самолично. У высокопоставленных римлян был свой «совет» (consilium) – группа родственников и друзей (в основном мужчин), которые в республиканские времена поддерживали друг друга. Если угодно, прообраз группового чата. С точки зрения римлян, принимать решения самостоятельно было в лучшем случае глупо, а в худшем – жутко эгоистично. Все поступки мужчины сказывались на его семье и на социальной группе в целом, поэтому серьёзные решения полагалось принимать коллективно, хорошенько всё обсудив.

Рабовладельцы не отпускали рабов на волю, не поговорив с друзьями, сенаторы не голосовали по важным вопросам, не побеседовав со своими «советниками», а императорам не стоило кого-либо казнить, не поболтав со своими самыми серьёзными друзьями. «Хорошие» императоры вроде Марка Аврелия и Веспасиана ежедневно прислушивались к своим приближённым и юристам и, по крайней мере, делали вид, что долго обдумывают решение о казни какого-либо высокопоставленного лица и заручаются согласием приятелей. Если их consilium хоть немного напоминал мои группы в WhatsApp, их друзья немедленно объявляли их врагов отбросами общества и сами вызывались с ними расправиться, а самих императоров объявляли образцами добродетели, достойными всего самого лучшего. Впрочем, может, их друзья поддерживали их не так горячо, как мои меня – но всё равно маловероятно, что кто-то из них осмеливался слишком сильно перечить абсолютному монарху, которому они регулярно приносили жертвы и клялись в верности. Требовалась видимость консенсуса, не более.

«Плохие» императоры, такие как Гай, Нерон, Тиберий и Коммод, лишали сенаторов даже иллюзии влияния в consilium principis [consilium principis – это не античный, а современный термин для обозначения неформальной группы приятелей императора, но ведь звучит здорово]. «Плохие» императоры творили всё, что хотели. Тиберий покинул Рим, переехал на Капри и отвечал только на письма Сеяна, потому что сенаторы действовали ему на нервы. Гай и Коммод открыто смеялись над сенаторами и напоминали им, что в любую минуту могут убить их. Клавдий и Нерон оскорбляли сенаторов ещё сильнее, демонстрируя, что мнение вольноотпущенников-греков и женщин значит для них больше, чем советы профессиональных юристов. В таких случаях сенаторы, аристократы и эксперты чувствовали, что не могут ни на что повлиять. Император показывал, что они ему не партнёры. Они боялись своей уязвимости. А время от времени император расправлялся с кем-то из них.

Так и появлялись истории вроде тех, которые Светоний рассказывает о Тиберии. Он описывает, как Тиберий казнил человека, который на похоронах в шутку попросил покойника передать Августу, что народ так и не получил завещанных им подарков. О таких вещах Светоний повествует с ужасом, словно сам не верит, что описывает нечто настолько страшное.

Клавдий казнил человека, потому что другому человеку приснилось, что Клавдий его убил. Якобы подобное случилось целых два раза. А ещё есть классический пример из «Ужасных историй» – о том, как Гай казнил человека, который обещал отдать жизнь за императора, когда он заболел.

Больше всего историй о казнях, продиктованных безумными и нелепыми мотивами, Светоний рассказывает про Тиберия и Нерона. Нерон у него убивает человека, который сдавал кому-то внаймы харчевни, человека, который хранил среди изображений предков маску Кассия (одного из убийц Цезаря) и человека, который просто ходил с кислой миной. Тиберий, если верить его биографии, убил мужчину, который интересовался, что он читает, женщину, которая отказалась с ним спать, поэта, который порицал в пьесе мифического греческого царя Агамемнона и велел казнить всех, кто переодевался рядом со статуей Августа или приносил кольцо с его изображением в отхожее место. Но моё любимое злодейство – то, в котором «Авторы жизнеописаний Августов» обвиняют Коммода: якобы он собирался без веской причины погубить множество людей, но не сделал этого, потому что один из его рабов выбросил табличку, на которой были записаны их имена. И Коммод просто забыл, с кем хотел расправиться.

Проблема со всеми этими казнями в том, что они кажутся непредсказуемыми, в каком-то смысле случайными и поэтому несправедливыми. Речь идёт о казнях видных представителей римского общества – сенаторов, магистратов, юристов, драматургов и префектов претория. Людей, похожих на авторов этих текстов – тоже сенаторов или всадников. Их пугало, что император казнил людей по собственной прихоти, руководствуясь непонятными им мотивами. Они боялись не зря, ведь они были лишены возможности говорить и писать, не чувствуя страха. Но ещё их пугало то, что императоры, которые вели себя подобным образом, косвенно – а порой очень даже прямо – отождествляли себя с римским государством, отказываясь оставаться всего лишь его слугами.

С юридической точки зрения большинство из этих на первый взгляд случайных смертных приговоров выносились «плохими» императорами на основании Юлиева закона о величии (lex Julia maiestatis), изданного Юлием Цезарем или Августом. Иногда его называют законом об измене, но на самом деле здесь всё немного сложнее. Измена – это крайняя степень нелояльности государству. Чтобы человека признали виновным в измене, он должен конкретными действиями нанести государству ущерб: например, заняться шпионажем в интересах другой страны, попытаться убить монарха или вступить в иностранную армию. Всё это действия, требующие значительных усилий. Большинство людей, прямо скажем, на такое не пойдут.

С другой стороны, оскорбить «величие» (maiestas) можно было, даже не прилагая существенных усилий. Это чем-то похоже на «оскорбление величества» в монархических государствах. Под «величием» понималось достоинство римского государства в широком смысле этого слова. В теории, такие законы принимались, чтобы защитить государство от враждебных действий (perduellio), но, конечно, и безопасность, и величие, и достоинство можно трактовать очень широко. И из-за этой вот широты трактовки maiestas превратилась в расплывчатое, абстрактное, неопределённое и порой смертельно опасное понятие. Законы об оскорблении величества существуют и сегодня, в частности, в Таиланде. Тайская хунта, к примеру, посадила в тюрьму некоего Сирафопа Корнарута за какие-то стихи, а некую Ари К. – за то, что она оделась в чёрное в день рождения короля. А члена парламента Паннику Ванич судили за жест, который она показала перед портретом покойного короля. И так далее и тому подобное.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Авл Кремуций Корд (2)

Новое сообщение ZHAN » 12 июл 2022, 16:13

«Величие» императоров из династии Юлиев-Клавдиев заключалось, в частности, в том, что они считались потомками божеств – как «настоящих» богов, так и недавно обожествлённых людей. Юлии претендовали на происхождение от Венеры, одного из двенадцати главных божеств греко-римского пантеона; вдобавок обожествлены были и Юлий Цезарь, и Август.

Важно отметить, что у римлян было два слова для обозначения божества: deus и divus. Изначально они использовались как синонимы, но после обожествления Юлия Цезаря, которое сопровождалось явлением кометы, якобы представлявшей собой его душу, вознёсшуюся на небеса, всё изменилось. Богов, которые никогда не были смертными, стали называть словом deus (или dea, если речь шла о богинях), а обожествлённых людей – словом divus. Юлий Цезарь – divus, а Юпитер – deus. Отличие небольшое, но чёткое. Обожествлённые императоры считались богами, но не такими, как Марс, Венера или Юнона.

Этот священный статус подразумевал, что каждому обожествлённому императору был посвящён как минимум один храм, в его честь приносились жертвы, его имя было неприкосновенно. Август ввёл всё это вполне намеренно, чтобы его привилегированное положение не ограничивалось рамками официальной политической системы. Священный статус конкретного императора и должности принцепса как таковой означал, что любые направленные против них слова или действия – даже самые расплывчатые – могли трактоваться как унижение их достоинства, величия и божественности. Высмеивание императора считалось одновременно богохульством и оскорблением государства и, таким образом, формой государственной измены.

Сильные – они же «хорошие» – императоры, стяжавшие воинскую славу или отличавшиеся политическим чутьём, могли не беспокоиться о «величии». Веспасиан стал императором, одержав победу в гражданской войне, и сокрушил иудеев столь безжалостно, что последствия его жестокости ощущаются и сегодня.

[В 70 году н. э. вместе со своим старшим сыном Титом он уничтожил Второй Храм в Иерусалиме, главном центре иудаизма, чтобы наказать восставших иудеев. Храм так и не был отстроен, а его единственная сохранившаяся стена известна как Западная Стена, или Стена Плача.]

Он мог подавить любую оппозицию и не опасался потерять власть, а потому при нём практически никого не казнили за оскорбление величия. Никого, кроме человека по имени Гельвидий Приск, который упорно отказывался называть императора его императорским именем и вообще всячески демонстрировал непокорность, пока у Веспасиана не сдали нервы. Но Приск действительно напросился.

А вот младший сын Веспасиана, Домициан, не чувствовал себя столь уверенно. В отличие от отца и брата, он не совершал военных подвигов и даже не стёр с лица земли ни одного священного здания. Правда, он попытался начать войну в Германии, когда ему было четырнадцать лет, но за это отец и брат постоянно над ним смеялись. В результате он очень боялся потерять унаследованную от них власть и активно пользовался законом об оскорблении величия. Он не оставлял безнаказанной ни одной мелочи, потому что чувствовал шаткость своего положения и считал, что ему может повредить любая мелочь. Он подчёркивал свою связь с богами (и его отец, и его брат были обожествлены), щеголяя в золотом венце с изображением Юпитера и вбивая в головы подданных выдумки о старинной римской морали.

То же самое можно сказать практически обо всех представителях династии Юлиев-Клавдиев после Августа. Он создал всю систему принципата и пользовался законом о величии очень осторожно, чтобы утвердить в сознании граждан представление о священном статусе принцепса, но ему не нужно было убеждать себя или кого-либо ещё в своём величии при помощи казней. Увы, никто из его преемников не мог похвастаться такими же способностями и достижениями.

Тиберий одержал ряд побед на войне, но он раз за разом уходил из политики и прекрасно знал, что непопулярен, потому что полон суровости и загадочности и при этом начисто лишён харизмы. У Гая не было никакого политического опыта, а вся его военная слава заключалась в том, что в раннем детстве он носил миниатюрную военную форму, которую изготовили для него германские легионы. Он стал принцепсом только благодаря своему славному имени. Клавдия и вовсе старались скрывать от публики, пока Гай не приобщил его к общественной жизни – как считалось, шутки ради, чтобы все смеялись над его проблемами со здоровьем. Он в буквальном смысле слова был посмешищем, пока в один прекрасный день не стал императором. Нерона мать посадила на трон, когда ему было всего семнадцать, и он мог похвастаться разве что ужасной бородкой на шее да пристрастием к пению.

Каждый из них чувствовал необходимость защищать свой статус единоличного властителя и одновременно воплощения римской власти. Каждый из них решил громко заявить о своей неуверенности на всю западную историю, преследуя и наказывая людей, якобы умалявших величие династии Юлиев-Клавдиев при помощи шуток, поэм или неподобающего поведения вблизи статуй. Ирония законов об оскорблении величия в том, что их применение на практике демонстрирует лишь неуверенность монарха в своём величии.

Мы видим, что Тиберий отчаянно пытался подчеркнуть свою связь с родом Юлиев. Август усыновил его неохотно; большую часть жизни он был только Клавдием. Он не состоял в настоящем родстве с божественным Августом, божественным Юлием или богиней Венерой, и поэтому защищал членов своей приёмной семьи от посягательств с помощью закона о величии, проявляя слишком рьяную заботу. Он преследовал людей, появлявшихся рядом со статуей Августа в обнажённом виде и прославлявших убийц Юлия Цезаря, потому что эта тема для него была источником постоянной тревоги, которую нужно было как-то глушить.

Гай демонстрировал неуверенность в себе, наказывая людей, которые забывали о его дне рождения (строго говоря, это и правда досадное упущение) и расправляясь со всеми, кто представлял даже малейшую, вымышленную угрозу ему лично. Страх вынуждал его пороть сенаторов среди ночи и изображать бога, чтобы максимально дистанцироваться от всех остальных людей. Его не волновало, что люди говорили об Августе, он беспокоился лишь о своей личной безопасности. В результате чего в ужас пришли все остальные, а его самого в один прекрасный день закололи в коридоре.

Клавдий лучше, чем кто-либо из его предшественников, понимал, насколько уязвимо его положение: у него на глазах солдаты расправились с его племянником и двое суток кряду бесчинствовали и вели напряжённые переговоры. В конце концов он взошёл на трон при поддержке преторианской гвардии, но наверняка знал, что сенат им недоволен, и всё время видел перед собой людей, которых сенаторы предлагали возвести на трон вместо него. А ещё его тут же попытались убить, и легионы собирались поднять восстание. Трудно удивляться, что, пока не вмешалась Агриппина, он чувствовал себя крайне неуверенно и казнил людей из-за подозрительных снов.

Власть этих императоров была крайне хрупкой, они пытались удержать её любой ценой и все совершили одну и ту же ошибку: прибегли к закону об оскорблении величества, силясь защитить свою искусственную святость с помощью убийств.

На мой взгляд, важно не забывать, что первые двенадцать римских императоров, из которых хорошими или успешными можно счесть от силы трёх, в общей сложности правили всего 123 года. Юный Октавиан был объявлен Августом и принцепсом 16 января 27 года до н. э. а Домициана зарезали в его собственной спальне 18 сентября 96 года н. э. Сто двадцать три года – это примерно четыре поколения. Отцы тех, кто стал свидетелями гибели Домициана, выросли при Тиберии. Это не такой уж большой исторический промежуток. О начальном периоде истории императорского Рима мы знаем больше, чем о последующих. Именно тогда императоры пытались понять, что вообще значит быть императором и как справляться с этой работой, решая запутанные и разнородные проблемы сената (который пёкся о собственных чести и величии), армии, римского народа, семьи, провинций, чиновников, жрецов, сопредельных народов и, конечно, богов. И большинству императоров справляться не удавалось. Они просто не в состоянии были жонглировать всеми этими мячами одновременно, и я их прекрасно понимаю; но, увы, они слишком часто прибегали к убийствам и пыткам, чтобы захватить и сохранить власть, а это просто не круто.

Последний совет кровожадному римскому тирану – считать, что жизни сенаторов и магистратов ничуть не ценнее жизней всей остальных людей. Так называемые «хорошие» императоры, такие как Веспасиан, Марк Аврелий и Траян, понимали, что в римском мире жизни одних людей значат больше, чем жизни других. На вершине этой пирамиды были сами императоры, за ними шли консулы и бывшие консулы, затем остальные магистраты (правда, трибуны лишились былой значимости), затем все прочие сенаторы, потом – их дети, потом – всадники, потом – остальные люди, но чуть ниже – так называемые infames и, наконец, рабы.

Ценность рабов, как и животных, определялась только их стоимостью. Рабы и infames были лишены доброго имени (fama) и репутации, которая и придавала жизни значимость. В категорию infames входили представители профессий, считавшихся постыдными: проститутки, актёры или, к примеру, трактирщики. А вот у магистратов, сенаторов и их детей были и репутация, и доброе имя; у них было то, что именовалось dignitas – честь, достоинство, добродетель – и поэтому их жизнь действительно что-то значила, и обращаться с ними следовало осторожно.

Жизнь как таковая не имела для римлян особой ценности. Римское государство не защищало жизнь как таковую и не признавало личного права на неё ни за одним человеком. Но культурные нормы римской элиты оберегали dignitas – своего рода аналог императорского величия, только попроще, лишённый намёков на божественность. Dignitas можно было заработать, достигая успехов в политике и на войне, и оставить в наследство своим сыновьям и внукам. Это был идеализированный аспект аристократической мужественности. Консулы превосходили по части dignitas всех остальных и обеспечивали отличной репутацией поколения потомков. Претор или квестор находился под надёжной защитой своих dignitas и fama, как и человек, получивший право носить триумфальные знаки отличия за военные подвиги или победу в особенно важном и громком судебном процессе. Эти внешние достижения делали человека заметным, важным и достойным жизни. И убийство такого человека значило больше, чем убийство кого-то менее выдающегося.

Авторы римских источников – сенаторы и приближённые императоров – поднимали большой шум, если император убивал сыновей консулов и квесторов, и описывали их гибель в больших подробностях, но лишь мимоходом упоминали о таких мелочах, как гибель двадцати тысяч человек в результате обрушения амфитеатра.

[Это произошло в правление Тиберия. Говоря о двадцати тысячах жертв, Светоний явно преувеличивает, но всё же.]

Рассказывая о правлении Тита, наш приятель Светоний уместил в один абзац гибель Помпей и Геркуланума в результате извержения Везувия, а также пожар, чуму и наказание нескольких доносчиков плетьми. Это было плохо, но далеко не так плохо, как когда Гай велел избить квестора, или как когда Домициан приказал казнить своего наместника в Британии за то, что он осмелился назвать в честь себя новый тип копья. «Плохих» императоров заботили лишь их собственные dignitas и fama. Жизни магистратов и сенаторов значили для них не больше, чем жизни людей с улицы, которые постоянно становились жертвами бунтов и эпидемий. Они не желали церемониться с теми, кто был ниже их по статусу, и не понимали, что никто, кроме них, не считает, что они одни во всей империи нуждаются в защите.

В то же время, «хорошие» императоры, когда им приходилось казнить какого-нибудь сенатора или магистрата за наглость или даже мятеж, всячески демонстрировали, что это решение даётся им нелегко. Когда Марку Аврелию пришлось казнить человека по имени Авидий Кассий, который, ни много ни мало, провозгласил себя императором и поднял восстание, он подчёркивал, что делает это крайне неохотно. А когда Веспасиан казнил Гельвидия Приска, которого сначала сослал, но потом всё же решил устранить, он демонстративно попытался отозвать убийц, но якобы оказалось, что уже слишком поздно, и императору оставалось лишь громко сожалеть о случившемся. Лично меня подобная нерешительность раздражает, потому что Приск был тем ещё придурком, а вот римским сенаторам казалось, что к жизни одного из них относятся со всей серьёзностью.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Регул

Новое сообщение ZHAN » 13 июл 2022, 15:37

Римские аристократы очень любили судиться друг с другом. Просто обожали. Трудно переоценить их склонность в свободное время тащиться в суд и громко выкрикивать обвинения. Считается, что Катон Старший однажды провозгласил, проложив дорогу всем своих духовным наследникам:
«Да, вот что нужно приносить в жертву умершим родителям – не овец и козлят, но слёзы осуждённых врагов».
Моя любимая история о римском судопроизводстве – это история Гая Флавия Фимбрии, которого Цицерон назвал «необузданным» и «совершенно обезумевшим» человеком. На похоронах Гая Мария (этого уже достаточно, чтобы понять, что в то время всё шло просто ужасно) Фимбрия напал на великого понтифика Квинта Муция Сцеволу. Сцевола был ранен, но не смертельно. Узнав, что ему не удалось убить Сцеволу (на похоронах!), Фимбрия подал на него в суд. Когда озадаченный приятель спросил Фимбрию, в чём, собственно, тот обвиняет Сцеволу – потому что никто не понимал, что происходит – Фимбрия выдал замечательное:
«В том, что он не принял удара меча по самую рукоять».
Ну разве не замечательный ответ? Мы не знаем, что решил суд, но что-то мне подсказывает, что дело развалилось.

Выступления в суде шли римлянам на пользу, особенно когда они выдвигали обвинения против кого-нибудь знаменитого: таким образом можно было урвать себе немного чужой популярности. Их имена, пусть на короткое время, увязывались с известным именем, и они сами становились известными. А если им удавалось выиграть дело, вместе с известностью они получали славу победителя.

В Древнем Риме кто угодно мог обвинить кого угодно практически в чём угодно. Представьте себе, что вам хочется, чтобы ваше имя появилось, к примеру, рядом с именем Тейлор Свифт. Вы могли бы обвинить Тейлор Свифт в каком-нибудь преступлении, и ей пришлось бы явиться в суд, чтобы опровергнуть ваше обвинение. Популярные СМИ тут же разбушевались бы: Тейлор Свифт обвиняется, скажем, в том, что она отправляла вам письма, написанные отравленными чернилами. Да просто написала вам кучу оскорбительных писем. И теперь ей нужно явиться в суд и ответить на это смехотворное обвинение, потому что это в буквальном смысле закон номер один всей вашей цивилизации. Вы тем временем можете раздавать интервью журналам вроде US Weekly и People и таблоидам вроде The Mirror и придумать что-нибудь попечальней для The Guardian. Стервятники из жёлтых интернет-изданий соберутся у суда, чтобы всех сфотографировать, а в «Инстаграме» быстро создадут аккаунт, где будут обсуждать ваши наряды. Для Тейлор, не сделавшей ничего плохого, всё это грозит сплошными неудобствами, зато вам удастся примазаться к её популярности и, быть может, попасть в проект вроде «Острова любви». Римляне занимались этим практически ежедневно и в конце концов, уже в эпоху империи, превратили это занятие в смертельное оружие. Из-под обломков республики выползли имперские доносчики.

Классический пример доносчика времён империи – это, разумеется, Иуда Искариот. Мы редко думаем о нём в этом ключе, потому что у нас он ассоциируется с Библией и религией, но по сути Иуда был типичным доносчиком. Он пошёл к представителям римской власти, сообщил какую-то расплывчатую информацию о якобы совершающемся преступлении и потребовал денег за подробности, а затем забрал свою награду и отправился восвояси. Вот так просто. И в эпоху империи подобное происходило каждый день.

Замечательный человек по имени Стивен Ратледж (чтобы вы поняли, какой он молодец – у него есть ферма, которую он назвал Фермой танцующего фавна [В честь Дома (танцующего) фавна – одного из самых известных зданий, раскопанных в Помпеях]) проделал огромную работу и установил имена 109 доносчиков времён ранней империи (от Тиберия до Домициана). Он рисует жуткую картину мира, в котором кто угодно мог донести на кого угодно, обвинив его практически в чём угодно и назвав это оскорблением величия. Для профессиональных информаторов придумали даже новое слово: delator, то есть буквально «тот, кто доносит». Большинство этих доносчиков по старой доброй традиции подавали на человека в суд. И самым известным и ужасным из них был Марк Аквилий Регул.

Марк Аквилий Регул – ярчайший пример человека, извлекавшего выгоду из тирании. Многим людям капризный и деспотичный владыка, чьё эго было раздуто, как сладкая вата, которую стирает енот-полоскун, по-настоящему мешал жить; но пример Реугла показывает, что в действительности им мешал избыток порядочности и совести. Регул умел смотреть на вещи под другим углом, находить выход из трудного положения, делать деньги и мстить любому, кто действовал ему на нервы. Регул был настоящим провокатором, которому повезло жить при двух печально знаменитых императорах, и, как все провокаторы, он был тем ещё уродом.

Впервые Регул появился на исторической сцене в конце 60 годов н. э., когда ему было чуть больше двадцати. Тринадцатилетнее правление Нерона, который успел всех достать, приближалось к концу. Отец Регула был осуждён за какое-то преступление и отправился в ссылку, оставив свои поместья сыну. Благодаря им Регул мог вести весьма комфортную жизнь – нам она наверняка показалась бы ужасно роскошной, но по меркам сенаторов он едва сводил концы с концами («Всего три поместья? И ни одного в Умбрии? Не знаю, я бы, наверно, не выдержал…»). И Регул не собирался с этим мириться. Он хотел славы, хотел восстановить репутацию семьи, но больше всего он хотел денег. К счастью для него, Регул дружил с неким Гелием, вольноотпущенником Нерона. Любимым вольноотпущенником Нерона. Именно ему – к ужасу всех жителей Рима – Нерон поручал управление городом всякий раз, когда укатывал в Грецию мучить своих подданных посредством пения. В общем, Гелий обладал огромной властью и знал, как порадовать Нерона и заставить его проявить щедрость.

Чтобы понять, каким образом Регулу удалось возвыситься, нужно осознать, какой жутко странной вещью была римская имперская система на протяжении первых двух веков её существования. Власть императоров основывалась на том, что они делали вид, будто никакой реальной власти у них нет, будто они вовсе не тираны, опирающиеся на армию, а обычные люди, которым просто повезло одновременно занимать несколько разных должностей, формально доступных каждому, и к которым все прислушивались исключительно из уважения.

Если императоры переставали притворяться, потому что это было глупо и противно, с ними рано или поздно расправлялись, как с Гаем Калигулой. Особенно опасно было казнить сенаторов без суда. Поэтому важной частью фарса, который представляла собой имперская система, были люди, стремившиеся угодить императорам, выдвигая обвинения против тех, кого императоры ненавидели. Таким образом доносчик/обвинитель мог заслужить благосклонность императора, а император мог делать вид, что беспристрастно наблюдает за тяжбой двух людей, не имеющей к нему никакого отношения. Именно этим и промышлял Регул.

Ещё в юности Регул выступал в суде обвинителем по трём очень резонансным делам. Сперва он притащил в суд Сервия Корнелия Сальвидиена Орфита. В 51 г. Орфит был коллегой Клавдия по консульству; он слыл едва ли не лучшим другом Клавдия и пользовался популярностью среди сенаторов. Регул обвинил его в том, что он жил слишком близко к форуму и сдал внаймы три харчевни. А однажды его даже видели там с друзьями! Он намекал – по-видимому, весьма прозрачно – на то, что Орфит каким-то образом использовал свой дом и эти харчевни для подготовки покушения на Нерона. И Орфита, бывшего консула, пользовавшегося, по-видимому, безупречной репутацией, приговорили к смерти. Регул добился своего.

После этого он накинулся на Марка Лициния Красса Фруги, ещё одного бывшего консула. Всего три года назад Фруги был коллегой самого Нерона по консульству и с тех пор не сделал ровным счётом ничего примечательного – если не считать того, что, возможно, именно он выдвинул обвинение против отца Регула. Регул отомстил ему; ещё одного бывшего консула казнили, ещё одну семью разрушили.

Наконец, в тот же год неутомимый Регул – он всегда выкладывался на 150 % – подал в суд на Сульпиция Камерина, консула 46 года н. э., и его сына Сульпиция Камерина-младшего. Выдвинутое им обвинение – это просто потрясающий пример того, как умный и жестокий человек мог превратить тщеславие императора в оружие. Много веков назад роду Камеринов за какие-то подвиги было даровано право носить когномен [часть полного имени человека, индивидуальное прозвище, данное некогда кому-либо из представителей рода и часто переходившее на потомков и становившееся названием семьи или отдельной ветви рода] «Пифик» («Пифийский»). Зная римлян, эти Камерины, наверное, захватили какой-то греческий город. Как бы то ни было, ко временам Нерона когномен «Пифик» воспринимался как часть имени семьи, мелкая деталь, на которую никто не обращал внимания. Кроме Регула. Тот уцепился за имя «Пифик». Он вызвал обоих Камеринов в суд и потребовал от них отказаться от имени «Пифик», потому что оно якобы умаляло славу Нерона, одержавшего несколько побед на Пифийских играх.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Регул (2)

Новое сообщение ZHAN » 14 июл 2022, 16:09

Да-да: Регул пытался вынудить семью изменить родовое имя на том основании, что оно «оскорбляло величие» нечестных побед императора на состязаниях певцов в Дельфах. И когда оба Камерина отказались менять имя, он добился того, что их казнили. Двух мужчин, один из которых был консулом, обезглавили, потому что Регул захотел привлечь к себе внимание.

Все презирали его: юнец, выскочка, доносивший на уважаемых людей, обвинявший их в несуществующих преступлениях и выигрывавший суды, воплощал собой всё, что ненавидели добропорядочные римляне. Он разрушал семьи: у Фруги осталось четверо маленьких детей, а жена Камерина в один день потеряла и мужа, и сына из-за какого-то имени. Но Регулу не было до них никакого дела. Он был из тех, кто не видит разницы между славой и бесславием. Ему, как Дональду Трампу, не было дела до того, что именно говорили о нём люди – главное, чтобы они о нём не забывали: шептались и показывали на него пальцем, когда он шёл по форуму, сплетничали о нём за обедом. Он считал это славой.

Больше того, Нерон был в восторге. Он видел в Регуле героического защитника своего величия и репутации и пожаловал ему семь миллионов сестерциев и жреческий сан. Для справки: среднестатистический римлянин зарабатывал семь сестерциев в день, то есть где-то две с половиной тысячи сестерциев в год. Семь миллионов сестерциев сделали и без того состоятельного человека одним из богатейших людей Рима. И для этого ему всего-то нужно было пойти в суд и расправиться с четырьмя людьми. Он даже не марал руки в крови, хотя, по мнению Тацита, душа его «жаждала крови честных людей».

Однако не успел Регул войти во вкус, как Нерона свергли. Целый год шла гражданская война, и в конце концов на трон взошёл Веспасиан – немногословный старый солдат и просто замечательный человек. После падения Нерона многих его друзей и людей, разбогатевших благодаря доносительству, просто растерзали на улицах. Гладиатора Спикула, как мы помним, раздавили, сбросив на него статую. Гелия арестовали и публично казнили. Другого печально знаменитого доносчика времён Нерона, Антисция Сосиана, снова сослали.

В первый раз он отправился в ссылку в 62 г., когда на него самого донёс Коссуциан Капитон: Сосиан зачитал за обедом оскорбительные стихи про Нерона. После этого он несколько лет просидел на острове, пока кто-то не рассказал ему, что Нерон щедро вознаграждает доносчиков. Тогда Сосиан написал Нерону письмо, сообщив, что сосланный вместе с ним прорицатель получает деньги от человека по имени Публий Антей. Антей был приятелем матери Нерона Агриппины, с которой Нерон к тому времени уже расправился, и Сосиан догадывался, что императора его письмо заинтересует. Он сел и стал ждать. Вскоре с Антеем, а заодно ещё с несколькими людьми, оказавшимися в ненужное время в ненужном месте, было покончено; Сосиану же разрешили вернуться в Рим. За эти убийства и за несколько процессов, в который Сосиан поучаствовал уже после своего возвращения, Веспасиан сразу же отправил его обратно на остров.

А вот Регул каким-то образом выжил.

На несколько лет Регул переквалифицировался из обвинителя в защитника и занялся строительством красивых домов, стараясь не попадаться на глаза новому императору, самооценке которого позавидовал бы Тони Роббинс. Мы знаем об этом благодаря его современникам – поэту Марциалу, которому Регул нравился, Тациту, который относился к нему прохладно, и Плинию Младшему, как-то назвавшему его негоднейшим из всех двуногих. Мы также знаем, что в эти годы, когда доносительство перестало приносить прибыль, он принялся охотиться за наследствами.

Плиний рассказывает очаровательную историю о том, как Регул навестил умирающую вдову своего злейшего врага и этим привёл её в замешательство. Он сел у её постели и начал допытываться, в какой день и час она родилась. И она зачем-то ответила на этот и другие вопросы. Тогда он умолк, уставился в одну точку, поджал губы и принялся что-то высчитывать. Он сидел так довольно долго, пока несчастная женщина (звали её Верания), полуживая, прикованная к постели, тихо наблюдала за ним и недоумённо гадала, чем он таким занимается. Наконец он заговорил и сообщил ей, что делал в уме какие-то астрологические расчёты (поразительная способность!) и узнал, что она вскоре поправится. Обрадовавшись, поразительно доверчивая Верания сразу же велела принести восковую табличку и отписала ему по завещанию часть своих земельных угодий. После этого она умерла. Регул стал ещё немного богаче. В общем, пока правили Веспасиан (целых десять лет) и его сын Тит (совсем недолго), Регул манипулировал женщинами. Только при Домициане, очередном слабовольном недоросле, ему удалось вернуться к своему настоящему призванию. Как медведь, вышедший из спячки, Регул вновь пошёл по судам, чтобы убивать.

Как и царствование Нерона, правление Домициана было золотым временем для людей, лишённых стыда и совести. Плиний рассказывает об удивительном деле, обвинителями по которому выступали он сам и Тацит, а обвиняемыми – два человека, подкупившие судей. Вителлия Гонората, как в своё время Клуенция, обвиняли в том, что он заплатил судье триста тысяч сестерциев, чтобы какого-то всадника приговорили к ссылке, а семерых его друзей казнили. В сумме семь смертей и ссылка за триста тысяч. Второго обвиняемого, Флавия Марциана, это, должно быть, шокировало, потому что сам он заплатил целых семьсот тысяч, чтобы другого всадника побили, отправили на рудники и удушили. Одно-единственное убийство за взятку в два раза больше той, которую дал Гонорат. Впрочем, посмеяться над Марцианом Гонорат не успел: он умер ещё до суда, а вот Марциана признали виновным и приговорили к штрафу в размере семисот тысяч сестерциев и пятилетнему изгнанию.

Плиний был вне себя от ярости: если бы он написал грубую эпиграмму о Домициане, его бы казнили! Но никому (кроме Плиния) не было дела до убийств по приговору суда, поэтому Регул мог ничего не бояться. Он отправил на тот свет ещё нескольких человек, включая сына Сальвидиена Орфита (которого, разумеется, тоже звали Сальвидиеном Орфитом), только что достигшего совершеннолетия и наверняка жаждавшего отомстить убийце отца. После этого неожиданно умер сын самого Регула. Регул был убит горем. Плиний пишет, что на похоронах он принёс в жертву всех питомцев покойного: лошадей, собак, соловьёв и попугаев. Регул перебил их у погребального костра. Плинию казалось, что это безумная показуха, но, по-моему, это довольно печально. Вернее, было бы печально, если бы Регул не убил как минимум шесть человек и не разрушил несколько семей.

Меня удивляет, что ни древние, ни современные авторы не называют Регула убийцей. Лично мне кажется очевидным, что предъявить человеку вымышленное обвинение, которое тот почти наверняка не сможет опровергнуть, перед лицом кровожадного и неуверенного в себе императора – ничуть не лучше, чем заколоть его. То и другое – верная смерть. Регул использовал суды как оружие, чтобы избавиться от недругов или что-нибудь получить – чаще всего деньги. Выступая перед императором и судейской коллегией, он был уверен, что люди, которых он обвиняет, уже не вернутся домой. Он смотрел им в глаза, слушал, как они безуспешно пытались опровергнуть его смехотворные выдумки. Он смотрел на детей, которых обвиняемые приводили на заседания, чтобы разжалобить судей, выслушивал просьбы о помиловании и вновь набрасывался на своих жертв.

В разговоре с Плинием он так описал свой подход: «вижу, где горло, и за него и хватаю».

Раз за разом он входил в здание суда и использовал этот суд, чтобы убивать ни в чём не повинных людей ради собственной выгоды. Перечисленные Стивеном Ратледжем 109 доносчиков – это 109 человек, пользовавшихся размытым понятием «величия» и паранойей нескольких кровожадных императоров, чтобы обогатиться. Я не вижу большой разницы между ними и людьми вроде Гэри Риджуэя и Вилли Пиктона, которые пользовались беспорядком, царящим в мире уличных проституток, чтобы насиловать и убивать женщин, или Гарольдом Шипманом, использовавшим статус врача, чтобы травить старушек. Риджуэю хотелось мучить женщин, и он выбирал женщин, до которых никому не было дела; Шипману нужны были деньги, и он подделывал завещания, а затем травил бедных бабушек. Регул и ему подобные мечтали о славе, благосклонности императора и больших деньгах и убивали других людей при помощи судов. Многие погибали по их вине, даже при «хороших» императорах. Нам кажется, что убийца здесь – император, но в действительности и он – всего лишь оружие. Им манипулировали люди вроде Регула. С его помощью они запугивали собственных врагов. Катон говорил, что слёзы осуждённых врагов и судебные приговоры – это жертвы, приносимые родителям в судах. А имперская система превратила судопроизводство в настоящее жертвоприношение.

С точки зрения римских аристократов, смертный приговор, выносимый императором сенатору или магистрату, почти всегда был убийством вне зависимости от того, кто и в чём обвинял осуждённого. Приемлемых поводов для расправы над человеком, который мог похвастаться dignitas, было не так уж много. Разве что если сенатор ударил вас ножом, и это вас очень сильно расстроило. Но большинству императоров не было дела до этих принципов. Большинство императоров казнили людей, обладавших dignitas, по причинам, которые не казались сенаторам ни разумными, ни справедливыми. Поэтому-то сенаторы и описывали эти казни как убийства, совершённые распущенными кровожадными маньяками, которые не испытывали уважения к престижу, достоинству и чести сената, а значит – с точки зрения сенаторов – и к самому Риму.

Разумеется, с точки зрения самих «плохих» императоров сенат был сборищем выскочек, не имевших никакой власти, но обладавших громадным самомнением, которое нужно было одновременно тешить и держать в узде – в то время как именно они, императоры, воплощали собой могущество и величие Рима. Эти столкновения идеологий и точек зрения нередко заканчивались убийствами ещё одного типа, характерного только для эпохи империи: убийствами самих императоров.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство императора. Гай Калигула

Новое сообщение ZHAN » 15 июл 2022, 17:39

Первым римским императором, которого точно убили, стал Гай Калигула. Он был третьим настоящим императором (Юлий Цезарь не считается, но не будем вдаваться в подробности) и процарствовал неполных четыре года, прежде чем его приятели с ним расправились.
Изображение

Ходили слухи, что и его предшественники, Август и Тиберий, были убиты, но тайно. Августа якобы отравила Ливия, накормив его фигами, а Тиберия будто бы придушил сам Гай. Замечательные истории, вот только и Август, и Тиберий на момент смерти были немощными стариками. А вот молодой Гай однозначно стал жертвой убийц.

Дело было 24 января 41 г., в самом конце Палатинских игр. Эти игры были посвящены театральным представлениям и танцам, а не гладиаторским боям и гонкам колесниц, и поэтому атмосфера на них царила несколько более расслабленная. Постоянных театров в Риме ещё не было [Первый постоянный театр в Риме был построен ещё в 55 году до н. э. Помпеем Великим], и поэтому для каждых игр сооружались временные деревянные театры, вмещавшие несколько тысяч зрителей: удивительно, чего может достигнуть культура с помощью рабства. В общем, Гай провёл этот день в наскоро возведённом театре за просмотром латинского фарса «Лавреол», в конце которого главного героя, разбойника, распинали на кресте, и во все стороны лилось много крови (животных?). Короче говоря, было весело.
Перед этим Гай ещё и совершил очень необычное жертвоприношение: он зарезал фламинго! Подозреваю, что выглядело это не так впечатляюще, как звучит.

Представления ему понравились; утром он раздавал зрителям фрукты, чтобы поднять им настроение. К полудню, однако, друзья убедили его пойти поразмяться, а заодно отмыться от крови и пота, сходить в туалет и поесть. Нехотя, но всё ещё в отличном расположении духа Гай отправился в свои бани по тёмному и узкому подземному переходу, соединявшему их с театром. По пути он весело болтал с танцорами, готовившимися к послеобеденному выступлению.

Расставшись с танцорами, Гай спустился ниже и неожиданно наткнулся на префекта претория Кассия Херею. С Хереей он не ладил. Херея был суровым и грубым солдатом; до того, как встать во главе преторианской гвардии, он служил центурионом в Германии ещё со времён Августа. Он был закалённым в боях римским солдатом, трепетно относившимся к мифическим республиканским ценностям. С другой стороны, Гаю было всего 29 лет, и сегодня он, наверно, сидел бы на имиджбордах, троллил бы доверчивых пользователей, советуя им заряжать айфоны в микроволновке, подшучивал бы над меньшинствами и проводил бы время веселее некуда. Увы, ему не повезло родиться в I веке н. э., поэтому он был вынужден троллить Херею в реальной жизни. Например, он постоянно назначал ему как пароль грубые слова, потому что Херея краснел, когда говорил «Венера» и «Приап». Это, конечно, крайняя степень ханжества, и всё-таки Гай вёл себя очень некрасиво. Или вот ещё: когда Херея целовал императору руку, Гай делал этой рукой неприличные жесты. Опять же, не самая ужасная из выходок Гая, но, по-видимому, старомодный Херея просто не привык унижаться перед молодыми и наглыми императорами. Он привык, что к нему относились уважительно и почтительно, и Гай ему не нравился.

Источники по-разному описывают то, что произошло, когда Херея появился в подземном переходе. Иудейский историк Иосиф Флавий утверждает, что Херея попросил Гая назначить новый пароль, и Гай в очередной раз ответил ему грубостью. Светоний приводит сразу две версии. Согласно первой, Гай выбрал пароль «Юпитер» (звучит как-то банально, но не мне судить); согласно второй, ни Гай, ни Херея вообще не проронили ни слова. Версия Тацита, к сожалению, не сохранилась. Так или иначе, во всех трёх дошедших до нас версиях Херея сделал резкое движение и внезапно, без колебаний вонзил свой короткий меч в шею Гая, глядя ему в глаза. Замечательный день был явно испорчен. Император пошатнулся и тут вдруг увидел за спиной Хереи знакомые лица. Это были солдаты, и в руке у каждого был острый клинок. Не успел Гай даже упасть, как на него обрушился град ударов. Светоний утверждает, что ему нанесли больше тридцати ран. Когда убийцы убедились, что император испустил дух, они бросились искать его жену и маленькую дочь и расправились с ними прежде, чем их удалось остановить.

Как и убийцы Юлия Цезаря, люди, зарезавшие Гая, считали себя спасителями отечества и борцами с тиранией. С их точки зрения, они были новыми Кассиями и Брутами, и нетрудно представить, что, обсуждая свой крайне опасный и ужасно глупый план на пирах, они убеждали себя, что люди назовут их героями и освободителями. Увы, как всегда, история распорядилась иначе. Как и в случае с Юлием Цезарем, оказалось, что римский народ достаточно тепло относился к Гаю и вовсе не желал, чтобы самонадеянные сенаторы и магистраты в одностороннем порядке принимали решения о будущем римского государства, используя в качестве аргументов мечи. Народ верил, что источником верховной власти должен быть он сам, а не какое-то балаганное убийство. Система государственного управления не могла зависеть от воли странных людей, размахивающих клинками в тёмных коридорах. Хуже того, почти всем преторианцам кроме Хереи Гай нравился, и они не горели желанием освобождаться от его тирании. Дни заговорщиков были сочтены: одни погибли в хаосе, воцарившемся сразу после убийства, других объявил врагами римского народа преемник Гая. По-видимому, их ожидания не оправдались.

Впрочем, кое-что им всё-таки удалось: они возродили ставшую уже традиционной в Риме практику решения политических проблем с помощью убийств. Они доказали, что цезари, даже потомки «божественного» Августа, в действительности всего лишь люди с такими же мягкими, как у всех прочих, внутренностями, и положили начало новому римскому увлечению: убийству императоров. И уж римляне увлеклись так увлеклись.

Статистика убийств римских императоров просто безумная. Так называемая эпоха ранней империи продолжалась 220 лет (с 27-го по 193-й год н. э.) за эти годы Римом правили 18 императоров, в среднем по 12 лет и 3 месяца. Эпоха поздней империи длилась 283 года (193–476 годы н. э.); за эти годы сменилось целых 59 императоров, и правили они в среднем по шесть лет. Средняя продолжительность правления императора за весь 503-летний период от принятия Октавианом титула «Август» до смещения Ромула Августула остготами составляет 7 лет и 10 месяцев. Если бы этот срок правления измерять человеком, он ходил бы в начальную школу.

Если верить историку Вальтеру Шайделю, большому любителю количественных методов, в среднем монархи мира правили в два раза дольше, а европейские монархи – в три раза дольше. Из всех римских династий дольше всего продержалась самая первая, династия Юлиев-Клавдиев: пять входивших в неё императоров в сумме властвовали целых 95 лет. Согласно тому же Шайделю, в среднем мировые династии оставались у власти по 300 лет. И это мы ещё не дошли до причин смерти. Из пяти Юлиев-Клавдиев двое были жестоко убиты, а один был свергнут и убил себя сам. В глобальном масштабе это очень плохой результат, но в Риме в дальнейшем ситуация лишь ухудшалась. Если три императора подряд умирали своей смертью, это уже было большое везение. Абсолютный рекорд – шесть императоров подряд, от Нервы до Марка Аврелия, и так получилось только потому, что первым пяти наследовали усыновлённые ими люди. Марк Аврелий оставил империю своему родному сыну Коммоду, и тот правил целых пятнадцать лет, но запомнился только тем, что вёл себя как дурак и был убит.

Из императоров, правивших империей с момента её создания до падения её западной части, 49 % были убиты. И ещё процентов девять покончили с жизнью самоубийством, чтобы их не убили те, кто их свергли. Таким образом, 58 % римских императоров умерли насильственной смертью. Может быть, даже больше, потому что 9 % умерли при невыясненных обстоятельствах. Только 24,6 % императоров скончались в своих постелях. Эта статистика действительно ошеломляет, но нужно помнить, что портит её прежде всего вторая половина истории Римской империи, начавшаяся в 283 г.

Поздняя Римская империя очень сильно отличалась от ранней, и я постараюсь лишний раз о ней не вспоминать, потому что, будучи естественным продолжением ранней, она, тем не менее, жила по другим правилам. В это время случился Кризис III века, когда за пять лет императорами провозгласили 26 человек – малоизвестных деятелей вроде Филиппа Араба, Пупиена, Гостилиана и Требониана Галла, большинство из которых расправлялись со своими предшественниками. А затем началась эпоха тетрархии – совершенно особая тема, здесь потребуется ещё больше объяснений, так что давайте не будем даже начинать. Сконцентрируемся на начальном периоде существования империи и её расцвете и не будем отвлекаться, скажем, на императора Каракаллу, на которого напали, когда он остановился, чтобы отлить посреди дороги, и который пытался убежать, истекая кровью и, по-видимому, не только кровью, пока убийца не метнул в него дротик. Потому что это был уже 217 г.

Даже в относительно мирный период истории Римской империи монархов убивали поразительно часто. Ранняя история империи делится на три этапа: династия Юлиев-Клавдиев, конец которой положила длившаяся целый год гражданская война; династия Флавиев, конец закончившаяся убийством; и династия Антонинов, пожалуй, самая успешная в истории империи, конец которой тоже положило убийство. Правление Юлиев-Клавдиев оказалось самым кровавым, а правление Антонинов – самым спокойным, потому что Нерве неожиданно пришла в голову идеальная формула передачи власти, и всё шло замечательно, пока Марк Аврелий всё не испортил.

Больше всего внимания привлекают первые двенадцать Цезарей, биографии которых написал Светоний: Юлий Цезарь (не император!) Август, Тиберий, Гай, Клавдий, Нерон, Гальба, Отон, Вителлий, Веспасиан, Тит и Домициан. Без Юлия Цезаря остаётся одиннадцать императоров, семеро из которых были убиты при тех или иных обстоятельствах, а о трёх из четырёх оставшихся ходили слухи, что и с ними тайком расправились. Зная, что 63 % первых императоров стали жертвами убийц, невольно начинаешь задумываться, что вообще привлекало людей в императорском титуле.

Гай первым из императоров повторил судьбу Юлия Цезаря, и его убийство стало первым в истории империи случаем, когда магистратам и сенаторам удалось вернуться к привычкам времён республики. Попытки расправиться с Августом и Тиберием предпринимались, но были обречены на провал. Август пользовался популярностью у римлян, уставших от столетий гражданских войн, а Тиберий почти всё время проводил на Капри и мог легко сбросить со скалы любого, кто попытался бы к нему подобраться. Гай же был не слишком популярен и при этом вполне доступен. Он вёл себя достаточно деспотично – прямо как какой-то монарх! – чтобы разозлить сенаторов, при этом всегда оставался в Риме, у них на виду, и успел до того им надоесть, что они готовы были оправдать расправу над ним заботой о государстве. О том, что на смену республике пришла империя, свидетельствовало не убийство Гая, а устранение членов его семьи. Хладнокровно расправившись с женой Гая Цезонией и их маленькой дочерью Друзиллой, убийцы тирана попытались искоренить весь его род. Если бы Гай не сослал своих сестёр Агриппину и Ливиллу, их, скорее всего, тоже ждала бы смерть. Его дядю Клавдия спасли собственная незавидная репутация и гвардеец, доставивший его в лагерь преторианцев. За резнёй последовали два дня переговоров между Клавдием и гвардейцами с одной стороны и сенаторами – с другой.

Интересно, что роль главного посредника играл Ирод Агриппа, внук того самого Ирода, который расправился с младенцами. Он убедил сенаторов пойти на попятную и признать Клавдия императором. И сенаторы, разумеется, последовали этому совету, ведь у них, в отличие от Клавдия, не было собственной армии. Императорская эпоха продолжилась; при этом было совершенно ясно, что планы Хереи и его товарищей ограничивались убийством. Что бы ни утверждалось в фильме «Гладиатор», это была последняя попытка убийства в духе республики. Её провал означал, что идея возрождения республики окончательно умерла.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Клавдий

Новое сообщение ZHAN » 16 июл 2022, 15:32

Едва Клавдий дорвался до власти, все сразу же попытались избавиться от него по очевидным причинам. Один убийца даже пытался проникнуть к нему в спальню. Пережив множество покушений и заговоров, Клавдий погиб от рук коварной женщины.

Его жене Агриппине Младшей каким-то образом удалось убедить его в том, что ему нужен наследник получше, чем его родной сын, в результате чего Клавдий усыновил её сына Нерона и, как когда-то Август, начал готовить его к роли правителя огромной державы. Видимо, она была очень убедительна. Как только Клавдий присмотрелся к своему биологическому сыну повнимательнее и заговорил о том, чтобы приобщить Британника к государственным делам или даже сделать его сонаследником престола, Агриппина быстро положила конец этим смехотворным планам, подсыпав яд в какие-то особенно аппетитные грибы. Нерона провозгласили императором прежде, чем остыло тело его приёмного отца.

Убийство Клавдия интересно тем, что оно представляет собой уникальный для ранней империи случай. Из всех историй о том, как императоров травили или душили их амбициозные родственники, эта – самая убедительная. В неубедительных недостатка нет. Это и сплетни, выставляющие Ливию безумной отравительницей, и версия, что Тиберий был тайно удушен. Дион сообщает, что Домициан разделался со своим старшим братом Титом, страдавшим лихорадкой, поместив его в сундук со снегом. Даже Тита, которым восхищались практически все, император Адриан обвинял в убийстве отца, Веспасиана. Римские сплетники не щадили никого; римляне любили теории заговора не меньше наших современников. Или даже больше.

На этом фоне можно было бы отнестись к истории об отравлении Клавдия как к очередной безосновательной выдумке. Однако других объяснений смерти Клавдия не существует. Только история о тайном убийстве. В разных источниках детали разнятся, но буквально ни один римский автор не верил, что Клавдий умер от естественных причин. Даже Плиний Старший – современник Агриппины и свидетель многих событий её жизни – прямо утверждает, что Клавдий был отравлен. Ни тени сомнения. В этом смысле Клавдий занимает исключительное положение во всей римской истории. Пятьсот три года, семьдесят семь императоров, и Клавдий – единственный, кого точно отравили члены семьи. Ещё одна причина удивляться незаурядности Агриппины Младшей.

Меня поражает количество теорий заговора и сплетен о тайных убийствах римских императоров, якобы совершённых с помощью яда или чего-то ещё. Не имеет значения, сколько лет было умершему и насколько популярен был его преемник. Даже Марка Аврелия, чьи добродетели – доброту, щедрость, скромность, склонность прощать и отвращение к насилию, не связанному с войной (впрочем, войну он любил) – восхваляли все кому не лень, «Авторы жизнеописаний Августов» умудрились обвинить в отравлении брата и соправителя Луция Вера.

По версии SHA, Марк разрезал свиную матку ножом, одна сторона которого была намазана ядом. Кусок, которого касалась отравленная сторона, он якобы отдал брату, чтобы убить его, не вызывая ни у кого подозрений. Даже если не обращать внимания на упоминание матки свиньи (это блюдо до сих пор популярно в Азии), предельно ясно, что это выдумка. По другой версии, которая приводится и в SHA, и у Диона Кассия, Вера отравила его невестка (и одновременно дочь его приёмного отца) Фаустина, опасавшаяся, что он сам убьёт Марка. Есть ещё и третья версия, согласно которой его убила приёмная мать, которую тоже звали Фаустина и которую он якобы изнасиловал. Как и россказни о том, что Ливия расправилась со всеми мальчиками, связанными родством с её мужем, а потом и с ним самим, и слухи о том, что Нерон намеренно устроил Великий пожар Рима в 64 году н. э., всё это – теории заговора. Это объяснения, которые давали трагическим событиям люди, не желавшие верить в то, что любимый всеми император не был застрахован от банального пищевого отравления, а пожар, бушевавший девять дней и уничтоживший пятую часть города, мог вспыхнуть ни с того ни с сего.

Эти конспирологические теории проливают свет на опасения простых римлян. Сплетни, вошедшие в историю, помогают нам понять, что простые люди думали о том, как «на самом деле» устроен их мир. Американские конспирологи, верящие, будто все крупные трагедии (теракт 11 сентября, массовое убийство в школе «Сэнди-Хук», убийство Джона Кеннеди и так далее) были подстроены правительством США, транслируют страх перед правительством, которое, как они полагают, держит всё в тайне, не заслуживает доверия и готово убить их при первой же возможности. Римляне, рассказывавшие все эти истории о тайных убийствах императоров, транслировали страх перед семьёй, которая, как они полагали, правила миром и принимала судьбоносные решения у себя в столовых и спальнях.

Задним умом все крепки, а римляне на протяжении значительной части истории империи делали вид, что никакой монархии у них не было. Они прославляли императоров, старательно внушавших сенаторам, что те хоть на что-то способны повлиять, и решительно порицали императоров, которые не занимались притворством и просто вели себя как монархи. Вся официальная риторика сводилась к тому, что император – всего лишь первый гражданин республики. По крайней мере, до 284 года н. э., когда Диоклетиан велел всем именовать его Господином и преобразовал принципат в доминат. В период принципата, однако, римское государство настаивало, что оно не является монархическим. Теории заговора, возникавшие в связи со смертью каждого императора, свидетельствуют, что римский народ думал иначе. И так же, как МК-Ультра и операция «Нортвудс» убеждают современных конспирологов в том, что правительства опасны и не заслуживают доверия, смерть Клавдия убеждала римских конспирологов в том, что императоры приходят к власти с помощью женщин и ядов.

[Для тех, кто пребывает в блаженном неведении: МК-Ультра – это серия экспериментов по манипулированию сознанием ни о чём не подозревавших граждан США и Канады, проведённая ЦРУ в 1953–1973 гг. Некоторые из этих экспериментов явно нарушали закон и привели к смерти нескольких человек. Раньше они были строго засекречены, но сегодня о них можно прочитать на сайте самого ЦРУ.

Операция «Нортвудс» – это предложенный в 1962 г., но так и не реализованный план создания повода для объявления войны Кубе. В соответствии с этим планом ЦРУ должно было организовать несколько терактов на территории США. Это позволило бы США обвинить коммунистическое правительство Кастро в убийстве американских граждан, вторгнуться на Кубу и свергнуть его. Президент Кеннеди категорически отверг этот план. Излюбленная конспирологами теория утверждает, что за это его и убили.]
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Авл Вителлий

Новое сообщение ZHAN » 17 июл 2022, 15:25

В конечном счёте заговорами, провозглашением и устранением императоров увлеклись не члены императорской семьи, а римские солдаты. Новая эра убийств императоров началась благодаря преемнику Клавдия, Нерону. При этом до него самого убийцы не добрались. Наместники Галлии и Испании, четырнадцать лет мирившиеся с его пением, подняли восстание. Нерон был объявлен врагом римского народа, какое-то время метался, словно цыплёнок, которому отрезали голову, и в конце концов вонзил кинжал себе в глотку, правда, не без помощи верного секретаря Эпафродита.

Считается, что это было самоубийство, но интересно отметить, что несколько десятилетий спустя Домициан приговорил Эпафродита к смерти за убийство Нерона, потому что именно он держал в руке кинжал. Должно быть, Эпафродит сильно удивился, потому что все эти тридцать лет он спокойно продолжал работать на очень высокой должности, оставаясь приближённым императорской семьи.

Что тут скажешь: убийство было и остаётся очень расплывчатым понятием. Как бы то ни было, сценарий, который привёл к смерти Нерона, впоследствии повторялся неоднократно: военачальник поднимает восстание и объявляет себя императором, сенат тут же переходит на его сторону, а правящий император бросается на меч – или кто-то его толкает. Следующие императоры наглядно продемонстрировали, как это работает: всего за двенадцать месяцев этот цикл повторился целых три раза.

Гальба, престарелый наместник Испании, ставший императором вместо Нерона, ходил с кислой миной, и его чересчур старомодный аскетизм быстро всем надоел. Хуже всего было то, что он отказался делать денежные подарки преторианцам. Гальбу возненавидели все. Он продержался семь месяцев, после чего германские легионы отказались приносить ему присягу, и практически сразу же преторианцы вытащили его из носилок посреди форума и обезглавили. Он был очень непопулярен.

Светоний приводит занятную историю о его немногочисленных друзьях. Узнав, что на Гальбу напали на форуме, они бросились ему на помощь, но опоздали, потому что плохо были знакомы с городом.

Преторианская гвардия провозгласила императором Отона. Отон понял, что удержать власть можно только при поддержке преторианцев и расположил их к себе деньгами и лестью. Возвышение Отона для многих стало неожиданностью: он был самовлюблённым плейбоем и приятелем Нерона, пока Нерон не увёл у него жену. Отон вынужден был развестись с ней и без особого удовольствия исполнял обязанности наместника Лузитании (нынешняя область Эстремадура в Испании), пока в один прекрасный день не стал императором. Он продержался три месяца и один день, потратив всё это время на противостояние с восставшими германскими легионами. Оказалось, что справляться с кризисными ситуациями у Отона получалось не лучше, чем удерживать жён, и он благородно покончил с собой, чтобы спасти жизни своих сторонников.

Следующим императором стал командующий германскими легионами Авл Вителлий.

Из этих троих Вителлий оказался самым успешным: ему удалось процарствовать целых восемь месяцев. Правда, сперва он долго добирался до Рима, а почти всё оставшееся время вынужден был посвятить борьбе с другими мятежниками. Короткий перерыв между этими двумя занятиями он посвятил оргиям, пирам и дракам, успев повеселиться за пятерых. Впрочем, нам это известно из труда Светония, отец которого служил в армии Отона и вспоминал о нём с большой теплотой, так что к его словам о Вителлии следует отнестись с известной долей сомнения.

К тому времени, как Вителлий добрался до Рима, легионы в восточной части империи узнали, что на западе все подряд провозглашают военачальников императорами, и решили не отставать. Оказалось, что сенат готов признать императором любого, кто приведёт армию под стены Рима, а родство с Юлиями-Клавдиями, божественному происхождению которых все придавали столько значения, не играет никакой роли. Императором мог стать кто угодно, если у него было достаточно солдат, и солдаты, расквартированные к востоку от Италии выдвинули своего кандидата. Мёзия (нынешние Балканы), Паннония (часть Хорватии и соседние земли), Иудея (север Израиля) и Сирия (Сирия) провозгласили императором Веспасиана.

Едва вести об этом достигли Рима, на улицах начались столкновения.

Поначалу сила была на стороне Вителлия: ему удалось оттеснить вооружённых сторонников Флавиев в храм Юпитера на Капитолии, который он тут же велел поджечь. Это был смелый шаг, но он лишь вынудил флавианцев действовать энергичнее.

Когда армии Веспасиана достигли Рима, Вителлий забаррикадировался у себя во дворце, перегородив дверь кроватью и матрасом и привязав перед ней собаку. Разумеется, его быстро обнаружили, а его замечательные оборонительные сооружения разнесли в пух и прах, и тогда он попытался выдать себя за кого-то другого. Кто, я? Нет, я просто парень в тоге, ошивающийся во дворце. Просто привратник! Но актёрская игра Вителлия не убедила солдат, и они набросили ему на шею петлю, раздели его почти догола и провели по улицам. Это было позорное шествие. Один из солдат шёл за Вителлием, вцепившись ему в волосы и заставляя его смотреть прямо на толпу, собравшуюся над ним поглумиться. Время от времени подходил другой солдат и подпирал ему подбородок остриём меча, демонстрируя всем лицо обесчещенного императора. Зеваки бросали в него экскременты, издевались над его тучным телом и шрамами. В конце концов его подвергли порке и пыткам и повесили. Тело Вителлия крюками протащили по тем же улицам до самого Тибра. Такая же участь постигла его брата и сына.

После этого восставать было уже некому, и Веспасиан принял бразды правления. Он был прославленным военачальником и в целом добродушным стариком (когда он стал императором, ему было 59, больше, чем практически всем его предшественникам), любил по-отечески пошутить и казался людям скуповатым, но не чрезмерно. А ещё он хорошо умел работать с документами, и народ был им доволен, поэтому его десятилетнее правление оказалось сравнительно мирным.

Под конец жизни у него начались серьёзные проблемы с пищеварением, он всё время проводил в туалете и наконец объявил: «Увы, я, кажется, становлюсь богом». Он подмигнул своим слугам и скончался, пытаясь встать на ноги.

Власть без каких-либо эксцессов перешла к его любимому старшему сыну Титу, однако он умер от лихорадки всего через два года. Перед смертью он признался, что совершил какую-то ошибку, но, увы, не успел уточнить, в чём именно она заключалась.

[Возможно, Тит вспомнил о своей возлюбленной Беренике, которую он, став императором, бросил и выслал из Рима, потому что она была иудейкой, «женщиной с Востока», и напоминала многим Клеопатру.]

Разумеется, машина конспирологии заработала на полную мощь, потому что молодой, с виду мужественный и сильный правитель просто покашлял и умер, не дожив до сорока двух лет. Что бы вы ни думали о демографии и продолжительности жизни людей в древности, мало кто умирал в сорок один год. Хуже того, Титу наследовал непопулярный Домициан, казавшийся всем негодяем, который вполне мог расправиться с родным братом.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Домициан

Новое сообщение ZHAN » 18 июл 2022, 14:34

Тит и Домициан чем-то напоминали стереотипных персонажей из американских подростковых фильмов 1990-х гг. Тит был этаким капитаном школьной команды, который встречается с самой красивой девочкой из группы поддержки. У него получается всё, за что бы он ни взялся, все от него без ума, он идёт впереди своей команды в замедленной съёмке. Его мог бы сыграть Фредди Принц-младший. Представьте: Тит медленно прохаживается по форуму, обнимая Беренику, иудейскую царицу, проходя под аркой, на которой написано его имя и изображено, как он крадёт священную менору из разрушенного им Второго храма. Все глазеют на него, а за ним плетётся его младший брат. Домициан – этакий самодовольный зануда, который одновременно ненавидит себя и считает, что он лучше всех.

Он часто рассуждает о том, как его брат после школы скатится по наклонной, зато сам он станет миллионером. Он играет в шутеры от первого лица, делает странные мемы и много плачет. В фильме 90-х этого персонажа играла бы Клеа Дюваль, покрасив волосы в чёрный; в 80-х – Элли Шиди, отрастив чёлку. Хмурые зануды обедают одни и посылают куда подальше всех, кто им улыбается. Они открыто презирают школьную иерархию, но при этом больше всего на свете хотят оказаться на её вершине. Они ненавидят звёздного капитана команды и в то же время мечтают занять его место. В замедленной съёмке они ходят только в комедийных сценах, в конце которых оказываются в куче мусора.

Таков был Домициан, брат-неудачник, отчаянно пытавшийся стать стойким военачальником и примерным императором, но казавшийся всем странным, грубым, резким и немного пугающим. Он много времени проводил в одиночестве и слегка всех бесил. И, конечно, он исполнил мечту любого изгоя, отомстив всем, кто отвергал его. Он замучил их жестоким морализаторством. А ещё он называл секс «постельной борьбой». И в конце концов его убили.
Изображение

Истории о гибели Домициана довольно забавны: в них приводится множество милых мелких деталей и при этом начисто отсутствуют конкретные факты. Они напоминают выдумки ребёнка о том, как он потерял свою домашнюю работу: чтобы скрыть, что он вообще её не делал, он во всех подробностях опишет породу и цвет собаки, которая её съела.

В случае Домициана основная версия изложена в труде Светония, созданном в правление императора Адриана. Адриан был приёмным сыном приёмного сына Нервы, человека, ставшего императором после убийства Домициана. Разумеется, Светоний старался затушевать участие приёмного дедушки своего работодателя в изменнических заговорах. Поэтому в его версии заговор организовывают два вольноотпущенника и гладиатор, которые просто сажают Нерву на трон, как зануду из фильмов 90-х в мусорный бак. Заговором якобы руководил Парфений, кубикуларий Домициана. Кубикуларий – это что-то вроде старшего дворецкого или камергера. Он управлял хозяйством, следил, чтобы всё делалось правильно, укладывал хозяина спать по ночам и тому подобное. По причине, которую Светоний не сообщает – потому что её, очевидно, не было – Парфений решил расправиться со своим боссом и сговорился с единомышленниками из числа императорских слуг. Сделать грязную работу вызвался вольнотпущенник Стефан, которого незадолго до этого обвинили в растрате, вот он и решил, что лучший способ выйти из затруднения – убийство. Классическая ошибка.

По традиционной версии, всё случилось 18 сентября 98 г. Закончив с утренними судебными делами, Домициан вернулся в свои покои, чтобы отдохнуть от хныканья сенаторов, которое он выслушивал несколько долгих часов. Неожиданно его остановили Парфений и Стефан. Они прошептали, что Стефан хочет сообщить ему что-то срочное. Что-то о заговоре, который им удалось раскрыть. Стефан подготовился к этому моменту: он несколько дней ходил с перевязанной рукой, словно она у него болела. В этот день в другой руке он сжимал какие-то таблички. Домициан, как любой император, был не прочь заранее узнать о готовящемся покушении. Он пригласил Стефана, якобы травмированного вольноотпущенника, к себе в спальню, чтобы побеседовать с ним наедине. Кроме них в спальне находился только маленький порабощённый мальчик, которому было поручено непрерывно следить за святилищем, посвящённым божествам императорского дома. Выпучив глаза, он следил за тем, как Стефан объяснял Домициану суть заговора. Домициан взял из его рук таблички и принялся увлечённо читать, но не успел он наклонить голову, как Стефан вытащил из своей фальшивой повязки кинжал и немедленно вонзил его императору в пах. Прямо в яйца. Домициан сразу упал на землю, но он вовсе не собирался сдаваться так просто. Он отчаянно защищался и сумел сдержать Стефана, а затем закричал, чтобы мальчик дал ему кинжал, спрятанный под подушкой. Каким-то чудом мальчик не оцепенел от ужаса и бросился помогать своему императору, но обнаружил, что Парфений предусмотрительно убрал кинжал. Сам Парфений, услышав крики, вбежал в комнату с несколькими вооружёнными товарищами – другими вольноотпущенниками, гладиатором и каким-то солдатом. Их взорам предстала страшная картина: император, сын и брат обожествлённых правителей, истекал кровью и отчаянно пытался выцарапать глаза Стефану пальцами, покрытыми ранами, которые современные следователи называют «защитными». Товарищи пришли на помощь убийце. На Домициана обрушился град ударов. Этот шум привлёк ещё больше людей; в суматохе Стефан сам был убит. Остальным удалось скрыться. На этом версия Светония заканчивается.

Версия Диона Кассия, записанная гораздо позже, в правление Александра Севера, укладывается в два предложения, но сводится примерно к тому же самому.

Лишь Евтропий, галло-римский историк IV в., писавший в правление Юлиана Отступника, упомянул об участии в заговоре префекта претория.

Все они, однако, сразу переходят к вечеру того же дня, когда императором был провозглашён Нерва – против воли армии и римского народа, но при полнейшем одобрении сенаторов и преторианцев, которые якобы знать не знали о заговоре.

Получается, несколько вольноотпущенников и гладиаторов просто взяли и убили императора, а сенаторы и гвардейцы узнали об этом, когда Домициан уже лежал в луже запёкшейся крови, пожали плечами и за несколько часов приняли единогласное решение о том, кто станет его преемником. Звучит смехотворно. Убийство хозяина его домашними слугами – неслыханное нарушение всех законов иерархии – само по себе вызвало бы панику среди богатейших римлян. Кубикуларии, безнаказанно убивающие своих поработителей – для римлян это было равносильно анархии.

История, рассказанная Светонием – не что иное, как грандиозное прикрытие для заговора высокопоставленных лиц, в центре которого находились нерфы и префекты претория. Самих преторианцев убийство не особенно обрадовало: они настаивали, чтобы Домициана обожествили. Когда вместо этого сенаторы решили предать его проклятию памяти (damnatio memoriae), попытавшись буквально стереть имя Домициана из истории, преторианцы заставили их пойти на компромисс и по крайней мере казнить Парфения и его приспешников. Сенат сделал это крайне неохотно.

Со смертью Домициана и воцарением Нервы ранний период истории империи закончился. Нерва стал императором в возрасте 66 лет; он умер бездетным спустя год и три месяца, передав власть Траяну – командующему войсками на Рейне, точно-точно не замешанному ни в каких заговорах. В дальнейшем с представлением о том, что императорская власть может быть передана кому-то из кровных родственников, потому что сенат, народ и армии проявят уважение к сыну, племяннику или внуку покойного правителя, было почти покончено. Постепенно римляне признавали, что принцепс – это, прежде всего, военная должность, переходящая от одного диктатора к другому в результате усыновления или казни. Из этого правила, разумеется, были исключения, но все они заканчивались плохо.

Марк Аврелий положил конец временам «хороших императоров», передав власть своему никчёмному сыну Коммоду. Менее чем через два десятилетия его ошибку повторил Септимий Север, сделав императором своего твердолобого сына Каракаллу (кажется, что императорам, чьи имена начинались на латинскую букву C, постоянно не везло: Калигула, Клавдий, Коммод, Каракалла, трое Гордианов – всех их убили. Клавдий Готский избежал этого проклятия, но стал жертвой Киприановой чумы). Что уж говорить о его внучатых племянниках, которые смущали всех своим недостаточно римским поведением? А затем дурацкая практика передавать власть членам семьи и вовсе отмерла, потому что все такие императоры не справлялись со своими обязанностями, и их убивали.

[Стоит отметить, что и в III в. многие императоры (например, упомянутые выше Гордиан I, Филипп Араб и Валериан) объявляли своих сыновей соправителями, а поздней империей правил целый ряд династий (Константина, Валентиниана, Феодосия).]

Со смертью Домициана началась славная эпоха расцвета империи, когда не убивали практически никого; но расцвет империи был исключением из общего правила. На протяжении большей части своего существования имперская система снизу доверху была пропитана кровью. Каждый, кто хотел быть частью этой системы – придворный, сенатор, магистрат – рисковал быть убитым. Те, кто был её частью с рождения, представляли, пожалуй, самую большую опасность и при этом сами находились в большой опасности. И об этих убийствах нам известно больше всего, потому что в них были вовлечены люди, судьбы которых заботили античных историков больше, чем чьи бы то ни было. Родные и близкие, предки и коллеги тех, кто написал книги, на основе которых мы сегодня пытаемся интерпретировать римскую историю. Неудивительно, что и историкам кажется, будто эти люди были важнее всех остальных. И поэтому важно как можно чаще напоминать, что это вовсе не так.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство по приговору суда

Новое сообщение ZHAN » 19 июл 2022, 17:43

Жертвами имперской системы становились не только люди, бывшие её частью; она прошлась и по множеству незаметных людей, существовавших за её пределами. Об их жизнях обычно вспоминают в последнюю очередь.

Это жизни тех, кого государство казнило каждый день и на каждом углу или приносило в жертву высшим силам.

Этим смертям нет числа, это целое море страданий, о которых чаще всего просто молчали – потому что они считались законными, оправданными, да и просто ничего не значащими.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пасифая

Новое сообщение ZHAN » 20 июл 2022, 11:51

На вилле Соллертиана в Эль-Джеме, Тунис, была найдена потрясающая – в смысле, приводящая в ужас – мозаика, изображающая человека, которого раздирают леопарды. У него связаны руки, его держит какой-то стражник и каким-то образом, хоть он и сделан из расколотых камешков, ему удаётся излучать жуткий страх перед леопардом, в буквальном смысле пожирающим его лицо. Земля под ним забрызгана кровью. Эта мозаика производит очень сильное впечатление; глядя на неё, по-настоящему ощущаешь боль и страдания изображённого. Понятия на имею, как кому-то могло прийти в голову украсить пол своего дома столь жуткой вещью. Схожие чувства вызывает у меня и другая мозаика, обнаруженная на вилле Силин в Ливии. На ней изображён узник, которого стражники поставили на колени перед огромным разъярённым быком. А рядом ходят на руках какие-то акробаты. Эти римляне были маньяками.

Убивать преступников гораздо легче и экономичнее, чем держать их за решёткой или исправлять, поэтому в большинстве культур существовала смертная казнь. К тому же, с точки зрения здравого смысла, угроза убийством – верный способ удержать человека от совершения преступления. На самом деле это не так, но нам кажется, что так должно быть. По большому счёту, это месть государства преступнику. Смертная казнь не оставляет человеку второго шанса: оплошал – умер. Никакого исправления, никакого отбывания срока с возможностью после освобождения снова попытаться стать хорошим гражданином. Из современных западных государств только Америка не отказалась от смертной казни – несмотря на давление со стороны остального западного мира – потому что американцы убеждены: некоторые преступления настолько ужасны, что совершающие их люди утрачивают право на жизнь. Впрочем, даже здесь подразумевается, что у каждого изначально есть право на жизнь. Римляне с этим поспорили бы; в их культуре право на жизнь признавалось только за людьми, у которых были fama и dignitas. Смысл этого права, собственно, и состоял в защите престижа и достоинства. Писатель по имени Авл Геллий прямо утверждал, что единственный смысл наказания – сохранить достоинство жертвы. Из этого следует, что защищать тех, кто не мог похвастаться престижем и достоинством, не было никакого смысла.

Римской версией американского отказа от права на жизнь был переход в категорию infames. В Риме infamia была юридическим понятием. К infames причисляли граждан, действия которых с точки зрения римского общества были настолько возмутительными, что приравнивались к отречению от права на участие в государственной жизни. Некоторые люди считались infames из-за их рода занятий: проститутки, сутенёры, гладиаторы и их тренеры, трактирщики и актёры. Другие становились infames, совершив преступление. За некоторые проступки, к примеру, за прелюбодеяние, infamia была единственным наказанием; в других случаях она становилась лишь первым шагом на пути к ужасной публичной казни.

Порабощённые люди, разумеется, были infames по определению. Они, по сути, считались уже мёртвыми. Концепция infamia поражает современного читателя. Мысль о том, что суд может прямо заявить людям, что для государства они ничего не значат, кажется нам просто дикой. Infamia выводила человека за рамки правовой системы: он не имел права подать на кого-либо в суд и даже не мог составить официальное завещание. Если вы принадлежали к числу infames и кто-то пытался убить вас – дело было плохо: вы знали, что закон вас не защитит. По сути, закон прямым текстом советовал вам не тратить его время. Может, вам это кажется варварством, но на самом деле это была похвальная честность.

Римлянам показалась бы очень странным и то, что на современном Западе в тех случаях, когда убить человека для блага государства совершенно необходимо, это стараются делать быстро и чисто. Неужели, изумлялись бы римляне, кто-то хочет, чтобы преступник умер легко? Он причинил страдание, значит, он и сам должен страдать! Римляне хотели, чтобы эти люди страдали – и страдали прилюдно. Они хотели, чтобы каждый зарубил на носу: всё, на что может рассчитывать преступник – страшное унижение, мучительная боль и, в конце концов, смерть. Это было важно, потому что сама по себе смерть в римском мире не считалась достаточным наказанием. Порабощённые люди и прочие infames с точки зрения общества были уже мертвы; в их случае настоящая смерть была лишь формальностью. Важнее всего были страдания. А уж римляне знали, как заставить людей страдать.

Какая казнь в первую очередь ассоциируется у людей с римлянами? Разумеется, распятие. Распятие было одновременно и пыткой, и казнью – нарочито унизительной, мучительной и наглядной. Именно поэтому она так нравилась римлянам; но придумали её не они. Греки время от времени распинали людей, но они ненавидели это делать. В V веке до н. э. Александр Великий мог казнить таким образом тех, кто сильно его разозлил, например, жителей города, который отказывался сдаваться. Карфагеняне и персы тоже не прочь были кого-нибудь распять. Но распятие не ассоциируется у нас с этими народами; оно ассоциируется у нас с римлянами, потому что никто кроме них не распинал людей в поистине промышленных масштабах.

В римском мире распятие считалось наказанием для полных ничтожеств. Рабов, иностранцев и им подобных. Людей, жизнь которых и так ничего не стоила. Это была не просто казнь, а плевок в лицо жертве и ужасное предостережение всем, кто вздумает совершить что-то очень плохое – например, заняться разбоем или принять христианство.

Интересно, что, начиная со второго века н. э., количество людей, которые могли быть распяты, возросло, потому что население империи было разделено на две большие категории: honestiores и humiliores – «благородных» и «неблагородных». К категории honestiores относились землевладельцы и политики, исполненные достоинства. К категории humiliores – люди, лишённые достоинства и престижа, арендаторы, постепенно превратившиеся в пожизненных infames. Это означало, что теперь их тоже могли распять, даже если они у них было римское гражданство и приличная профессия – например, они пекли хлеб. В общем, здорово.

Нам не до конца ясно, какова была процедура римской казни через распятие. Даже римляне считали распятие чем-то отвратительным, худшей карой, которую они могли вообразить. В отличие от казней на арене распятие не было захватывающим зрелищем с фонтанами крови. Только долгая агония и медленная смерть.

Из-за неприглядности распятия римские авторы крайне редко описывали эту казнь во всех подробностях. Обычно жертв раздевали догола, а затем бичевали и били, пока их тела не покрывались кровоточащими ранами. Наш любимый стоик Сенека мимоходом упоминает ужасные следы бичевания на плечах и груди распятого. Всё это делалось лишь затем, чтобы причинить жертве боль и усугубить её дальнейшие страдания. Страдания и впрямь были очень важны. После этого жертву привязывали или прибивали гвоздями к кресту.

Историки много спорят о том, использовались ли гвозди часто или только в особых случаях. Например, когда казнили Иисуса. Если это и вправду так, применение гвоздей можно счесть практически комплиментом: римляне причиняли такую боль только тем, кому удавалось по-настоящему разозлить их. Главный аргумент против регулярного использования гвоздей – практически полное отсутствие археологических свидетельств. Их гораздо меньше, чем можно было бы ожидать, зная, что римляне распинали людей ежедневно, еженедельно, на протяжении многих веков. Отсутствие гвоздей в находках обычно объясняют тем, что они считались мощнейшими амулетами, обладающими целительными свойствами, поэтому люди тайно их собирали и хранили в особых местах. Существуют и медицинские доводы, основанные на исследовании костей; мне они непонятны и как раз поэтому кажутся очень убедительными, поэтому я исхожу из того, что большинство людей прибивали к крестам гвоздями.

В реальности римские солдаты, которые наверняка были милыми молодыми людьми, хорошо относившимися к своим матерям, жёнам, детям, а возможно, даже собакам, и любившими поиграть на досуге в кости, регулярно хватали трясущегося, избитого и истекающего кровью человека и приколачивали его пятки к кресту. На большинстве изображений распятого Христа ноги прибиты к кресту спереди, так, что гвоздь пронзает лодыжку. В действительности ноги жертвы почти наверняка располагали по обе стороны от вертикальной перекладины, а гвозди вбивали в пяточную кость. Мы знаем это, потому что в иерусалимском районе Гиват-ха-Мивтар была обнаружена одна-единственная пяточная кость распятого человека. Звали этого человека Йехоханан. Постарайтесь не думать о нём или о вашей собственной пятке. Солдаты располагали гвоздь так, чтобы он пробил кость, а не расположенное над ней сухожилие, которое могло просто-напросто разорваться, и начинали по нему ударять. Должно быть, требовалось время, чтобы гвоздь пронзил плоть, прошёл через кость и вонзился в дерево. А ведь сделать это нужно было два раза, и во второй раз, наверное, под ещё более страшные крики. Но всё только начиналось: после этого к кресту прибивали руки. Их вытягивали вдоль горизонтальной перекладины, и один из воинов, возможно, уже не обращавший внимания на крики, располагал гвоздь против жилистой середины запястья, не затрагивая запутанные артерии, и вбивал его в маленькие изящные кости и, наконец, в дерево. Никакой необходимости во всём этом не было. Можно было просто привязать жертву к кресту и оставить её мучительно умирать от истощения и обезвоживания. Гвозди просто усугубляли агонию и унижение, никакого иного смысла в них не было.

После этого крест воздвигали на видном месте, чтобы все могли наблюдать за страданиями распятого. Как заметил юрист Квинтилиан, людей распинали в самых людных местах, потому что смысл казни заключался не столько в наказании виновного, сколько в её воздействии на других людей. Физические страдания распятого и психологические – всех вокруг могли длиться несколько дней.

Среди учёных нет единого мнения о том, от чего конкретно умирал распятый. К смерти жертвы могла привести одна из примерно десяти связанных с распятием причин. Некоторые задыхались, потому что их плечевые суставы не выдерживали веса тела, а грудная клетка поднималась, что значительно усложняло дыхание. У некоторых из-за невозможности нормально выдохнуть начинался ацидоз – в крови скапливался углекислый газ, что повышало её кислотность и вызывало сердечный приступ. Некоторые умирали от истощения и обезвоживания, перенося вес тела то на раздробленные лодыжки, то на парализованные запястья, что провоцировало гиповолемический шок и отказ органов. Возможных причин смерти было гораздо больше, потому что в жарком средиземноморском климате избитый, потерявший много крови и приколоченный к дереву человек сталкивается с огромным количеством физических проблем, от которых медленно и мучительно умирает. Кто бы мог подумать? Распятых несколько часов сторожили солдаты, слушавшие их крики и стоны и не пускавшие ближе их родственников и зевак. Иногда люди умирали на кресте слишком долго или кричали чересчур громко; тогда солдаты ломали им ноги. После этого их тела могли держаться лишь на слабых сломанных запястьях, в результате чего распятые задыхались – быстро, но ужасно. Это, с точки зрения римлян, было милосердие.

Проблема с распятием, однако, заключалась в том, что эта казнь никого не веселила. Она длилась долго, а крики, вероятно, вскоре почти прекращались, учитывая, как сложно распятому было дышать. Было даже непонятно, умер ли уже преступник, или просто потерял сознание. В общем, это было унылое зрелище, лишённое всякой театральности. А римляне обожали театральность. Практически всё в их жизни и культуре содержало в себе элементы театра, перформанса: от особой одежды для представителей различных социальных классов до труб, в которые трубили во время проведения любого религиозного ритуала, чтобы заглушить «неблагоприятные звуки». Римлянам хотелось, чтобы всё совершалось публично, торжественно и в красивых нарядах. Поэтому, конечно, они изобрели и более зрелищные способы казни. И самым зрелищным считалось бросание осуждённого на растерзание зверям. Чем богаче становилась римская держава и чем циничнее – сами римляне, тем больше театральных элементов добавляли в такие казни, потому что каждый политик пытался устроить зрелище, подобного которому никто прежде не видел. И никого не смущало, что в этом театре погибали люди. В любом случае считалось, что они получают по заслугам.

Мозаика из Туниса демонстрирует самый скучный и примитивный вид казни с использованием животных. Большая кошка пожирает лицо привязанной жертвы. Изображение этой казни приводит в ужас, но людям, сидевшим в средних рядах амфитеатра в полуденную жару, она едва ли казалась такой уж интересной. Поэтому политики, соревновавшиеся друг с другом во всём, начали соревноваться, кто придумает самый захватывающий способ убивать осуждённых и порабощённых людей.

Страбон, географ, живший в эпоху поздней республики и прибывший в Рим с территории нынешней Турции, описал особенно впечатляющую казнь, которую он видел собственными глазами примерно между 44 и 29 годами н. э. Казнили Селура, главаря шайки разбойников, которая долгое время терроризировала окрестности Этны. Селур так надоел властям, что пойманного преступника доставили в Рим, чтобы наказать на глазах у как можно большего числа людей. Селура бросили на растерзание зверям прямо на Римском форуме; кто бы ни организовывал это зрелище, он проявил изобретательность, создав напряжение, которым редко могли похвастаться обычные казни. В центре временной арены соорудили высокий помост, напомнивший Страбону Этну. На вершину этого помоста, сделанного, по-видимому, из дерева, усадили Селура. Под помостом поместили хрупкие деревянные клетки с голодными дикими зверями. К сожалению, Страбон не уточняет, какие это были звери, так что речь может идти о ком угодно – от львов и тигров до разъярённых быков. Какое-то время ничего не происходило; все понимали, что в конце концов звери растерзают Селура, но никто не знал, когда и как это произойдёт. Замечательное напряжение. Весь Рим смотрел на злостного преступника, а внизу его поджидала судьба. Внезапно всё сооружение рухнуло, и Селур упал на клетки, которые легко сломались. Вырвавшись на свободу, звери накинулись на долгожданную добычу. Селура разорвали на части. Он был достойно наказан. Толпа неистовствовала.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пасифая (2)

Новое сообщение ZHAN » 21 июл 2022, 15:09

Страбон рассказывает эту историю посреди довольно скучного географического описания Этны, потому что казнь Селура показалась ему необычной. Даже в Риме, даже на арене далеко не каждый день создавалось такое напряжение; в мире, где, увы, отсутствовали многосерийные теледрамы с интригующими сюжетами и даже приличный драматический театр (римские пьесы просто ужасны), недолгое, но напряжённое ожидание того, когда и как человек умрёт, было замечательным развлечением.

Нетрудно представить себе, как толпа римлян эпохи республики наблюдает за приготовлениями, замирает в предвкушении того, что сейчас произойдёт, и постепенно принимается шуметь, тем самым наверняка разъяряя животных. Когда я представляю себе эти римские толпы, я думаю о людях, которые в 1989 г. собрались у тюрьмы во Флориде, где казнили на электрическом стуле Теда Банди. Сотни людей заполонили парковку перед зданием тюрьмы штата и целый день распевали пародию на песню American Pie [Известная песня в жанре фолк-рок, написанная американским автором-исполнителем Доном Маклином в 1971 г.] со словами о Банди и запускали фейерверки, щеголяя в футболках с надписью «Гори, Банди, гори!». На YouTube можно найти видеозапись, на которой эти люди ликуют, пьют, празднуют и буквально кричат от радости, услышав, что Банди мёртв. Современная культура относится к праву человека на жизнь более трепетно, чем какая-либо из культур прошлого, но даже в наши дни находятся люди, которые не прочь устроить праздник с тематическими футболками и сжиганием чучел в честь того, что в соседнем здании человека казнят на электрическом стуле. Представьте себе, как бы они радовались, если бы могли видеть, как он умирает! Особенно если бы Банди бросили под ноги слонам, как римских дезертиров в 167 году до н. э. или сожгли на костре, или скинули в яму с разъярёнными быками. Таким людям это понравилось бы. Вот и римской публике это нравилось.

В 1980-е казнь с помощью электрического стула уже выходила из моды, но в 1880-е этот способ был предложен как более гуманный, чем обычное повешение. Да и казнь через повешение постоянно модернизировали, чтобы ускорить её и уменьшить страдания осуждённого. Повешение с падением с большой высоты придумали, чтобы шея ломалась быстрее, чем при падении со стандартной высоты, которую, в свою очередь, ввели, чтобы смерть наступала быстрее, чем при падении с небольшой высоты. В США электрический стул постепенно заменили введением смертельной инъекции – смеси обезболивающего и парализующих веществ, вызывающих остановку сердца. Смысл всех этих нововведений заключался в том, чтобы уменьшить страдание приговорённого, сделать его смерть настолько безболезненной, незаметной и достойной, насколько это вообще возможно. Эти убийства совершаются в закрытых помещениях, и наблюдать за ними позволено лишь нескольким людям. У приговорённого есть право на последний ужин и последние слова – последний шанс проявить самостоятельность и индивидуальность. После смерти с его телом поступают в соответствии с его собственными распоряжениями. В ходе этих современных западных (американских) казней государство парадоксальным образом выступает одновременно в роли убийцы и в роли защитника жертвы. Толпы на улице могут сколько угодно кричать, ликовать и плясать, но государство защищает приговорённого от всякого вреда и страданий вплоть до момента, когда оно же его и убивает. Это очень, очень странно.

Римлян бы ужасно рассмешили эти американские казни. Римлянам чужды были эти парадоксы и сомнения, связанные с правом на жизнь, приватностью, человеческим достоинством. Последнее было привилегией, которой удостаивались очень немногие. Право на жизнь нужно было заслужить, будучи богатым и полезным гражданином, не нарушавшим правила. А те, кто нарушал правила, получали по заслугам. Римлянин поинтересовался бы, зачем вообще государству кого-то убивать, если этого никто не увидит. Кого устрашит тайная казнь? Прибейте преступника гвоздями и выставьте на перекрёстке! Разденьте его, проведите по улицам и убейте на арене, на глазах у половины города, чтобы граждане видели, что происходит с теми, кто связывается с римлянами! Мучьте его, истязайте его, пусть он истекает кровью и кричит, пусть он слышит, как ликует толпа, презирающая его, как радуется римский народ его боли! Пусть он испытает невообразимое унижение, пусть его разорвут на части, сожгут заживо, раздавят, зарежут, и всё это – в назидание и на потеху толпе. А затем бросьте его изуродованные останки в яму и переходите к следующему. Вот что такое настоящее устрашение, настоящее наказание, настоящее возмездие! Вот что происходит, когда связываешься с римлянами!

Оставалась, правда, одна проблема. Одна проблема для римлян: для нас, жителей современного Запада, верящих в достоинство личности и неотъемлемые права человека, здесь как минимум восемь миллионов проблем, но римлян беспокоило кое что-то попроще: видевшему, как закалывают, вешают, сжигают или съедают человека, не интересно смотреть на ещё одну точно такую же казнь. Одна смерть от меча похожа на другую. Одно сжигание ничем не отличается от другого.

[За исключением одного случая, произошедшего во времена Домициана: человека должны были сжечь, но сильный дождь потушил огонь. Верёвки, которыми он был связан, успели сгореть, и преступник упал на землю. Он, наверное, решил, что легко отделался, но тут выбежала стая собак и порвала на куски его поджарившееся тело. Должно быть, зрителям эта казнь понравилась.]

Животные слегка непредсказуемы, но в конце концов они сожрут лицо жертвы, а это вы уже видели на днях на мозаике в доме приятеля. Так что лучше сбегать перекусить, потому что после истребления сорока слонов и перед сражением пятидесяти пар гладиаторов глупо тратить время на очередного парня, который останется без лица. Одна из найденных в Италии надписей описывает четырёхдневные провинциальные игры в какой-то дыре – прямо скажем, не мероприятие высшего уровня, скорее, даже ниже среднего – и последний день этих игр целиком был посвящён казням. Целый день казнили преступников, одного за другим. Разумеется, всем это наскучило. Зрители быстро теряли интерес к происходящему на арене, им хотелось чего-то новенького, а римские государственные деятели были очень, очень богаты и очень изобретательны по части весёлых способов убийства людей. И ещё – словно самый страшный драмкружок в истории – они обожали переодевания.

Первым, кому пришло в голову совместить изысканное развлечение с государственной необходимостью – театральное искусство с публичными казнями – был неутомимый реформатор Юлий Цезарь. Он не знал, что делать со множеством захваченных им в плен врагов и, по-видимому, не хотел тратить время на скучные казни. Поэтому он заставил пленников разыгрывать на арене битвы, то есть, фактически, убивать друг друга на глазах у толпы. Вот каким гением нужно быть, чтобы в честь тебя назвали месяц.

Эти потешные битвы отличались от сражений гладиаторов. Гладиаторов учили биться элегантно, соблюдать правила и стараться не устраивать бессмысленную резню. Битвы пленников выглядели гораздо уродливее, и правил здесь было гораздо меньше. Это была форма казни: интрига отсутствовала, зрители не восхищались талантами профессионалов, а наблюдали за тем, как несчастные отчаянно бьются за право пожить хотя бы ещё одну минуту. Празднуя своё триумфальное возвращение в Рим в 46 году до н. э. и победу над всеми римлянами, не желавшими подчиняться его власти, Цезарь вывел на арену несколько тысяч людей, из них три сотни на лошадях, и уселся поудобнее, чтобы посмотреть, как они убивают друг друга.

Казалось бы, после всех организованных им войн, истреблений и вторжений Цезарь должен был быть сыт по горло сражениями не на жизнь, а на смерть. Но, по-видимому, ему всё было мало.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пасифая (3)

Новое сообщение ZHAN » 22 июл 2022, 13:32

Впрочем, самым важным нововведением Цезаря в области игр стала имитация морских сражений. Он выкопал огромную яму на Марсовом поле, там, где прежде проводились скачки, а затем заполнил её водой и заставил ещё шесть тысяч военнопленных на лодках сражаться, изображая тирийцев и египтян.

Если верить Светонию, это новое развлечение вызвало такой ажиотаж, что люди приезжали за несколько дней и ночевали в палатках, а несколько человек, пытаясь всё хорошенько разглядеть, погибли в давке.

Есть какая-то странная ирония в гибели зрителей, которым не терпелось посмотреть на казнь. Но это было только начало! Август устроил ещё более масштабное морское сражение, вырыв целое искусственное озеро и наполнив пленниками целых тридцать трирем, чтобы реконструировать Саламинское сражение.

Ещё позднее, в 52 году н. э. Клавдий вынудил зрителей дотащиться до настоящего озера – Фуцинского озера в центральной Италии – и заставил девятнадцать тысяч преступников сражаться на огромных деревянных баржах. По-видимому, зрители смотрели в основном на то, как они тонут. Клавдию пришлось использовать преступников, потому что военачальник из него был так себе, и лишних военнопленных у него не нашлось.

Его приёмный сын Нерон предпочёл не ехать за город, а понастроить в Риме огромных зданий. В частности, на том же Марсовом поле он возвёл деревянный амфитеатр, наполнил его водой и морскими животными (нескольким дельфинам и тунцам очень не повезло) и покрыл навесом, украшенным звёздами. А затем реконструировал сражение между афинянами и персами. Просто потому что он мог себе это позволить.

Должно быть, вы заметили, что где-то между Августом и Нероном эти впечатляющие массовые казни из способа избавиться от лишних узников превратились в поразительные зрелища, для которых требовалось много человеческих тел. Такова была тенденция: стоило одному императору сделать что-то настолько потрясающие, что дети спрашивали родителей: «Где вы были, когда божественный Август выкопал озеро и устроил на нём битву?» – и следующий император чувствовал необходимость устроить что-то подобное. Это касалось и наместников провинций, и провинциальных аристократов, и любого, кто мечтал оставить след в истории какого-нибудь маленького города на территории нынешней Бельгии. Если хочешь, чтобы тебя помнили, сделай что-то, о чём люди будут говорить, даже если речь о казнях.

Из всех императоров самым большим любителем театра был Нерон, и его подход к развлекательным убийствам по приговору суда был поистине новаторским. Переодевания Нерон любил почти так же сильно, как убивать своих родственниц, а больше всего он любил всё делать по-своему. Он устроил первую костюмированную казнь, приказав нарядить вора по имени Мениск Гераклом и сжечь его заживо. По сравнению с масштабным морским сражением звучит скромно, но не стоит забывать, что шанс увидеть реконструкцию морского сражения выпадал раз в жизни, а людей, стащивших что-то из императорских садов, сжигали на кострах очень часто. Чтобы переодеть преступника Гераклом, требовалась всего-навсего одна львиная шкура, но, по-видимому, этого было достаточно, чтобы оживить мероприятие. И достаточно, чтобы некто Лукиллий написал об этом целую эпиграмму. По-гречески. Назвав это знаменитым зрелищем. Очевидно, обычные казни всем ужасно наскучили. К счастью для искушённой римской публики, Флавии вот-вот должны были построить величайший амфитеатр, чтобы показать всему миру, как следует убивать для развлечения.

Амфитеатр Флавиев в наши дни известен под своим просторечным названием Колизей. Сегодня он считается таким важным памятником римской архитектуры и цивилизации вообще, что трудно представить себе Древний Рим без него; однако его начали строить только в 72 году н. э. а закончили только в 80 г. Боюсь, никому из ваших любимых Юлиев-Клавдиев ничего подобного и в голову не могло прийти. На открытии Колизея император Тит пролил столько человеческой и звериной крови, что у зрителей глаза лезли из орбит. Историки – как древние, так и современные – делали акцент на том, что погибло от пяти до девяти тысяч животных, что в грандиозных сражениях кораблей и армий участвовало бесчисленное множество гладиаторов, что охотники убивали львов, а слоны сошлись в ужасной, но, наверное, захватывающей битве. Но единственного автора, который видел эти зрелища собственными глазами, ничуть не меньше интересовали поразительные казни, также входившие в программу торжественного открытия. Поэт Марциал написал серию эпиграмм, восхваляя грандиозный размах самого здания и то, что он увидел внутри. Шесть из них посвящены театрализованным казням не названных по имени преступников, и от изощрённости приготовлений, которые требовались, чтобы всё это организовать, у меня мурашки по коже.

В первой эпиграмме описывается нечто настолько отвратительное, что разум отказывается в это верить. Вот как она звучит в переводе:
«Верьте тому, что с быком диктейским сошлась Пасифая:
Древняя ныне сбылась сказка у нас на глазах.
Пусть не дивится себе старина глубокая, Цезарь:
Все, что преданье поёт, есть на арене твоей».
В переводе на современный язык, Марциал описывает устроенную в Колизее реконструкцию мифа о Пасифае, дочери бога солнца Гелиоса и жены Миноса, царя Крита. Посейдон одолжил Миносу прекрасного белоснежного быка, которого Минос должен был вернуть ему посредством жертвоприношения, но бык так понравился царю, что он отказался приносить его в жертву. Посейдон был достаточно злопамятным богом, поэтому он наказал Миноса, наложив проклятие на Пасифаю и внушив ей сильное и неутолимое половое влечение к быку. Пасифая, будучи не в силах сдержать свои желания, убедила мастера-изобретателя Дедала сделать полую деревянную корову, чтобы обмануть быка. Пасифая забиралась внутрь этой коровы и ждала, пока бык начнёт с ней совокупляться, а затем подставлялась под бычий пенис. То есть она как бы насиловала быка. От этого союза родился Астерий, более известный как Минотавр. И, видимо, нечто подобное демонстрировалось на арене Колизея сразу после охоты на львов и непосредственно перед сражением гладиаторов: женщину поместили в деревянную корову и заставили на глазах у всех совокупляться с быком, в результате чего она, по идее, должна была умереть. Даже если она пережила это, её наверняка добили за сценой. В общем, уму не постижимо.

Очень хочется верить, что описанное в этой эпиграмме – всего лишь выдумка, но историки любят ссылаться на выдумки писателей, доказывая, что такое случалось в действительности. Помните «Метаморфозы» Апулея – роман? В «Метаморфозах» есть один печально знаменитый эпизод, в котором главного героя, Луция, превратившегося в осла, заставляют участвовать в изнасиловании осуждённой отравительницы. Если верить роману, казнь заключалась в том, что сначала женщину на глазах у зрителей насиловал осёл, а потом выпускали дикого зверя, который должен был сожрать их обоих. Занимательное представление для всей семьи. Луций, хоть он и выглядел как осёл, не хотел быть съеденным, поэтому улучил момент и сбежал. Это ошеломляюще отвратительно, но, по-видимому, римляне действительно устраивали нечто подобное.

Во всех театрализованных казнях, описанных Марциалом, использовались масштабные декорации и мифологические сюжеты. Следующая, к примеру, представляла собой ужасно реалистичную постановку пьесы «Лавреол». Если помните, именно эту пьесу смотрел император Гай в 41 г. прямо перед тем, как его убили. Тит, однако, решил, что для постановки в Колизее имитации распятия недостаточно. Он хотел, чтобы всё было по-настоящему. Поэтому взяли настоящего преступника, у которого в своё время были семья, жизнь, мать, а теперь его лишили даже имени и обесчеловечили. Его привязали к кресту и отдали на растерзание медведю. Текст Марциала не оставляет простора для фантазии:
«Как Прометей, ко скале прикованный некогда скифской,
Грудью своей без конца алчную птицу кормил,
Так и утробу свою каледонскому отдал медведю,
Не на поддельном кресте голый Лавреол вися.
Жить продолжали ещё его члены, залитые кровью,
Хоть и на теле нигде не было тела уже…»
В другой эпиграмме человека, одетого как Дедал – отец Икара и создатель вышеупомянутой деревянной коровы – тоже разрывает на части медведь, и Марциал шутит, что несчастный наверняка хотел бы обладать крыльями, чтобы улететь. Ни красочных мифов, ни пьес о смерти Дедала не существовало: всё это было придумано специально для казни.

В ещё одной эпиграмме описывается сцена, изображающая роскошный сад Гесперид, трёх греческих нимф вечера. В саду росли деревья с золотыми яблоками и мирно бродили животные. Марциал пишет о приручённых диких зверях и всевозможных птицах, паривших над ареной. В центре этой безмятежной мифологической сцены возлежал человек, одетый как поэт Орфей. Напряжение нарастало; толпа охала и ахала, любуясь маленькими зверушками, как вдруг из секретного люка вылез медведь. Он накинулся на Орфея и вырвал ему глотку. «Только лишь это одно было молве вопреки», пишет Марциал. Толпа неистовствовала.

История Рима сохранила множество примеров подобных казней. Театрализованных казней, полных напряжения и драматизма, иронии и мизансцен. Казней, приводившихся в исполнение в соответствии со сценарием, требовавших сложного планирования и настоящей режиссуры, заставлявших зрителей восхищаться элегантностью и продуманностью декораций, интерпретацией мифа, неповторимостью постановки. Каждая такая казнь демонстрировала богатство, могущество и изобретательность Рима и римлян. Каждая была радостным и дорогостоящим праздником, посвящённым наказанию человека, которого римляне противопоставили себе – хотя он точно так же жил, моргал, ходил в туалет и чувствовал боль, пока не умер. Мишель Фуко писал, что в наказании нет славы, но римляне бы не согласились с ним. Наказание было славным делом, если оно получалось достаточно зрелищным.

Эти театрализованные казни всегда были аномалиями, а не нормой, но они превращали убийство человека государством в нечто весёлое. Смерть превращалась в спланированную постановку, причём до самого умирающего – преступника, которого наказывали за преступление – зачастую никому не было дела. В эпиграмме, посвящённой распятию и казни «Лавреола», Марциал не сообщает, кем был этот человек на самом деле и что он такого сделал. Может быть, он убил своего поработителя, или обокрал храм, что-нибудь в таком духе. Не важно. Кем бы он ни был, он, по мнению Марциала, получил по заслугам. Кем бы он ни был, государство отомстило ему, насладилось его страданиями и стёрло его имя из истории.

Публичные казни описываются в римских источниках либо как нечто ужасно скучное, либо как нечто крайне захватывающее. Либо это повседневные распятия и обезглавливания, либо впечатляющие театральные постановки. Чего современный читатель точно не найдёт в этих текстах, так это критики чрезвычайно бесцеремонного отношения к человеческой жизни.

Когда Тимоти Маквей, террорист и сторонник идеи превосходства белых, попросил, чтобы его казнь посредством смертельной инъекции транслировалась по телевидению, ему отказали «из уважения к пенитенциарной системе» и из-за серьёзных опасений, что подобное зрелище настроит американскую публику против смертной казни или, по крайней мере, приведёт к дискуссии, которая не была выгодна ни политикам, ни судебной и пенитенциарной системам. А учёные беспокоились, что демонстрация казней по телевидению парадоксальным образом приведёт к нормализации насилия со стороны государства, вплоть до того, что из зрелищ они постепенно превратятся в фоновый шум, как это и произошло в Риме.

Если казнь сама по себе не была впечатляющим театрализованным представлением, никто не обращал на неё внимания. Кроме разве что тех, кому захотелось украсить её изображением пол.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Корнелия, старшая весталка

Новое сообщение ZHAN » 23 июл 2022, 14:51

В 91 году н. э. глазам жителей Рима предстало зрелище, которого они предпочли бы никогда не видеть. Это было нечто отвратительное, бросавшее тень на весь город. По улицам шла похоронная процессия, на первый взгляд – совершенно обычная. Родные и близкие громко оплакивали утрату, воздух был наполнен скорбью – но на похоронные носилки нельзя было смотреть без ужаса. Вместо мёртвого тела на них лежала живая женщина, связанная и с кляпом во рту. Она молча моргала, уставившись в небо. Процессия прошла через весь город, миновала Субуру и достигла Коллинских ворот древней городской стены. Через них лежал путь к лагерю преторианцев, но процессия направлялась не туда. Она остановилась у небольшого холма, перед несколькими наспех высеченными ступенями, которые вели в маленькую и мрачную дыру в земле. Спустившись по ступеням и заглянув внутрь, можно было увидеть небольшую лежанку, несколько маленьких кувшинов, стоявших прямо на полу, и ломоть хлеба. В кувшинах находились масло, молоко и вода. Сюда и внесли связанную женщину. Её звали Корнелия, и до сих пор она была верховной жрицей Весты. Теперь её должны были похоронить заживо.
Изображение

Весталки играли ключевую роль в религиозной жизни Рима. Это были шесть девочек и женщин в возрасте от десяти до пятидесяти лет, происходившие из влиятельнейших семей и обязанные тридцать лет служить богине Весте и хранить целомудрие.

Прежде всего они должны были заботиться об очаге Рима, священном вечном огне в центре города, и чтить связанных с ним домашних богов. Каждая жена и мать в каждом римском доме хранила очаг и ухаживала за статуэтками домашних богов. От весталок зависело благополучие всего государства. Очаг Рима был его сердцем, средоточием его жизненной силы. Боги, которых почитали весталки, были привезены в Италию Энеем, спасшимся из горящей Трои, а вечный огонь оберегал Рим и его интересы.

А ещё весталки изготавливали особую смесь соли и муки (mola salsa), состав которой держался в секрете и которая использовалась во всех официальных жертвоприношениях в самом Риме и за его пределами.

[Mola salsa готовилась из слегка недозрелой полбы, собиравшейся ежегодно в период с 7 по 14 мая, и «варёной и твёрдой соли». Её изготовлением занимались всего два раза в году – в июне, в праздник весталий, и в сентябре – и она играла ключевую роль в римских жертвоприношениях.]

Чтобы всем этим заниматься, весталки должны были хранить девственность до истечения срока их служения. В детстве они клялись не касаться мальчиков и за это получали привилегии – лучшие места в театре, право предоставлять людям убежище и неприкосновенность, как у трибунов. Но если они всё же касались мальчиков и попадались, им грозила эта ритуальная казнь. Их оставляли в яме за Коллинскими воротами с минимумом припасов, которого хватало максимум на неделю, замуровывали и оставляли умирать.

Именно это случилось с Корнелией в 91 году н. э. Её приговорил к такой смерти император Домициан после того, как кто-то обвинил её в половых сношениях с человеком по имени Валерий Лициниан. Мужчина признался в своём преступлении, поэтому Домициан его просто сослал (позднее он стал учителем на Сицилии – Плиний Младший писал, что это «печально и жалостно», демонстрируя, что у него было искажённое представление о печальном). Впрочем, он был всего лишь каким-то оратором. Корнелия же была старшей весталкой (Vestalis Maxima), женщиной, от которой зависела безопасность всей империи и всего, связанного с Римом, а Домициан как раз вёл борьбу за восстановление традиционных римских ценностей.

Как современные консервативные политики раз в несколько лет предлагают ввести в Великобритании воинскую повинность, чтобы современные дети усваивали вымышленные традиционные британские ценности вроде «плотно сжатых губ» и холодного душа, так и Домициан полагал, что необходимо вернуться к вымышленным традиционным римским ценностям вроде стоицизма, аскетизма и крайней суровости. Римляне идеализировали раннюю республику, времена, когда их предки, как считалось, не шли на компромиссы, не испытывали эмоций и ничего не приукрашивали, примерно как определённая часть британцев идеализирует лондонцев, переживших немецкие бомбардировки. Домициан был одним из таких консерваторов. В результате он стал первым человеком со времён консулов 113 года до н. э., отправившим женщину к Коллинским воротам.

А Корнелия, исполнявшая обязанности жрицы с раннего детства, вынуждена была сидеть на крохотной лежанке, наблюдая за тем, как её замуровывают. А потом тьма поглотила её, кувшин с молоком и хлеб, и она стала ждать смерти. Может быть, она неделями ела хлеб по крошке в день и пила жидкости из кувшинов по капле. Сколько можно протянуть с одним литром молока и одним куском хлеба? Может быть, она в гневе разделалась со всеми припасами, а потом рыдала, кричала и царапала стены, погибая от голода? Может быть, она отказалась от еды, легла и умерла стоически, мирно? Беспомощность женщины, замурованной в тёмной яме и знающей, что никто никогда не спасёт её, внушает беспредельный ужас.

Все остальные весталки, осуждённые на эту медленную и страшную смерть, были персонажами легенд о далёком прошлом. В историческое время им обычно всего-навсего отрубали головы. Ещё в 82 г. Домициан добродушно позволил двум весталкам самим выбрать, как их будут казнить: может, это было и не так уж мило, но гораздо нормальнее (с точки зрения римлян), чем смерть Корнелии. Домициан был одним из немногих императоров, казнивших весталок этим торжественным, ритуальным способом, который одновременно гарантировал смерть женщины и позволял государству дистанцироваться от произошедшего. Причина заключалась в том, что данный способ казни слишком сильно напоминал человеческое жертвоприношение. А у римлян человеческие жертвоприношения вызывали отвращение. Это занятие казалось им зловещим и неописуемо отталкивающим. И поэтому сами они были замечены за ним всего три раза.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Два грека и два галла

Новое сообщение ZHAN » 24 июл 2022, 17:20

За сотни лет до н. э. римляне трижды заживо хоронили людей на Бычьем форуме. Они провели три откровенно религиозных ритуала, жертвами которых стали в общей сложности четыре невинных человека. Во всех трёх случаях римлянам грозило поражение в войне, поэтому они обратились к Сивиллиным книгам, чтобы узнать, что делать. К счастью для них, там они нашли не какие-нибудь мутные стихи, которых ждёшь от пророчеств и гороскопов. Сохранившиеся фрагменты книг (прямо скажем, подозрительные, но приходится работать с тем, что есть) и свидетельства историков о том, как римляне с ними советовались, не допускают двоякого толкования.

Страдаете от чумы в 293 году до н. э.? Немедленно начните поклоняться греческому богу Асклепию и постройте ему храм.
Восстали латины? Срочно бегите к истоку Тибра и принесите в жертву беременных свиней.

Очень чёткие инструкции. Римляне это ценили. Но порой, когда римлянам грозило нечто ужасное, например, в 228 году до н. э., когда надвигались галлы, или в 216 году до н. э., после катастрофического поражения в битве при Каннах, книги констатировали: «А сейчас всё действительно очень плохо, пора заняться ритуальным убийством людей!» Можете представить себе неловкое молчание, которое повисло в комнате, когда жрец зачитал нечто подобное. Сердце сжималось от осознания того, что предстояло сделать.

К счастью для римлян, книги не заставляли их закалывать людей так же, как они закалывали коров и коз. Вместо этого они предлагали бескровное погребение: от римских жрецов и магистратов всего-то требовалось замуровать несколько человек и постараться лишний раз не вспоминать о произошедшем. Хоть какое-то облегчение, потому что римлян очень смущала мысль о том, что они оказались замешаны в человеческих жертвоприношениях.

Все источники, повествующие об этих трёх ритуалах, были созданы уже в эпоху империи, когда о событиях более чем вековой давности напоминали лишь «тайные священнодействия», устраивавшиеся на Бычьем форуме в ноябре, чтобы каким-то образом почтить память жертв. Римляне, писавшие об этом, гордились тем, что искоренили галльский и бриттский друидизм, последователи которого, по их глубокому убеждению, практиковали человеческие жертвоприношения. В частности, на острове Англси. Разумеется, для искоренения друидизма пришлось истребить всех друидов, но, к примеру, Плиний Старший полагал, что прекращение человеческих жертвоприношений – лучшее, что римляне дали миру. Поэтому, рассуждая о ритуальных убийствах, совершённых их предками, эти писатели очень смущались и подчёркивали, что такова была воля священных книг, и что это были ритуалы, «совершенно чуждые римским священнодействиям». Факт совершения этих жертвоприношений никак не вязался с римской верой в то, что во времена республики всё делалось правильно, и писатели выкручивались как могли.

Вообще, римляне времён империи были довольно странными людьми. Они каждый год распинали тысячи рабов, регулярно посещали игры и смотрели, как преступников пытают и скармливают зверям, глазом не моргнув проходили мимо искалеченных и окровавленных тел казнённых. Их государство ежедневно убивало людей, их город, а затем империя строились на рабстве и страдании – но от одной мысли о торжественном ритуальном убийстве им становилось не по себе. Это было уже чересчур! Стоило всего лишь предложить жизнь человека богам или просто добавить в процесс умерщвления какой-нибудь религиозный элемент – и римляне требовали, чтобы всё было бескровно, чисто, и вообще предпочитали держаться от этого подальше. Человеческие жертвоприношения считались варварством, ритуальное убийство – в лучшем случае чем-то гадким; а вот игры, на которых медведи пожирали людей, были развлечением для всей семьи.

Мы не можем точно сказать, почему. Моя теория – строго говоря, всего лишь догадка – состоит в том, что казни порабощённых людей или осуждённых преступников не казалась римлянам настоящими убийствами. Для них эти люди были, по сути, уже мертвы. Тем, кто жил в роскошных условиях и на досуге писал исторические труды, поэмы или сатиры, не было никакого дела до этих жизней. Одни рабы убивали других. Для римского сенатора это ровным счётом ничего не значило. Может, они ещё должны были беспокоиться о случайно раздавленных муравьях?

Другое дело – жертвоприношение греков и галлов или ритуальная казнь весталки. К этому они были причастны. Это их касалось. Это их могло взволновать. Казнённая весталка наверняка была дочерью, сестрой или племянницей кого-то из их друзей. Беспокоились они и о консулах и жрецах, которым пришлось замуровывать галлов. Эти люди, с точки зрения авторов источников, жили по-настоящему. И римское государство, особенно республика, тоже было для них по-настоящему живым и значило несравненно больше, чем преступники, истекающие кровью на улицах Субуры.

Убедительных доказательств этого у меня нет, но стоит отметить, что, когда речь заходила о ритуальных убийствах с участием рабов, римские авторы становились гораздо менее чувствительными. Человеческие жертвоприношения вдруг превращались в нечто занимательное, заслуживающее того, чтобы всё время о нём писать. Я имею в виду прежде всего ритуал, связанный со жрецом богини Дианы, должность которого называлась rex nemorensis. С латинского это переводится примерно как «царь рощи».

[Согласно иной интерпретации – «Царь озера Неми».]

Этот жрец обитал в небольшом святилище Дианы, расположенном рядом с густой рощей и маленьким озером в кратере потухшего вулкана неподалёку от Ариции. Это было уединённое и довольно дикое место, а ещё там росло священное дерево. Всё это уже немного необычно, но самым странным было то, что «царём» мог стать только беглый раб, и для этого ему нужно было убить своего предшественника в бою. Чтобы вызвать правящего «царя» на бой, раб должен был проникнуть в рощу и сорвать золотую ветвь со священного дерева.

Порабощённым людям, жившим в Италии, должность жреца Дианы давала надежду на избавление от рабства. Того, кому удавалось преодолеть все препятствия – сбежать от поработителя, добраться до Аппиевой дороги (самой загруженной на полуострове!), пройти весь путь до Ариции, не попадаясь никому на глаза, проникнуть в рощу, отыскать нужное дерево, сорвать ветвь, прежде чем заметит жрец, начать ритуал и найти в себе силы, чтобы победить жреца и убить его – ждала свобода.

Человек, убивший правящего «царя» и занявший его место, был обречён всю оставшуюся жизнь держаться настороже. Он всё время прислушивался к шороху листьев, гадая, не нападёт ли на него очередной отчаянный беглец, всё время озирался по сторонам, дожидаясь того дня, когда человек с обезумевшими глазами выскочит из рощи и вызовет его на бой, всё время был готов сражаться не на жизнь, а на смерть, убить или умереть. Одному «царю» особенно не повезло: он десятилетиями побеждал всех, кто бросал ему вызов, а потом императором стал Гай, который позавидовал его долголетию и нанял молодого и сильного раба, чтобы тот его убил . «Царь» не мог и мечтать о покое. Римлян это приводило в восторг.

Восторженные рассказы о ритуале, связанном с должностью rex nemorensis, встречаются у множества римских авторов – от Овидия до Стация, от Светония до Плутарха, от Павсания до Страбона. Географам, поэтам, биографам и историкам эта история казалась слишком захватывающей, чтобы не поделиться ею с читателями. Овидию она так нравилась, что он вспоминал о ней целых три раза, в том числе – в эпической поэме о том, как знакомиться с женщинами («Наука любви»). Святилище Дианы упомянуто в очень длинном списке мест, в которых можно было встретить женщин и подкатить к одной из них. Из этого следует, что обиталище параноидального жреца-раба-убийцы притягивало туристов. Оно даже играет небольшую, но важную роль в «Энеиде»: чтобы спуститься в подземный мир и поговорить с отцом, Энею сперва пришлось добыть золотую ветвь. Схватка двух беглых рабов, наполняющая сердце чуткого стороннего наблюдателя отчаянием и страхом, римским писателям казалась всего лишь поводом для весёлой поездки за город, а грекам – очередной римской причудой. Жрец для них был в лучшем случае живым экспонатом, а Овидия вообще интересовали только девушки.

Римских писателей не волновали люди, проходившие весь этот путь, сражавшиеся, чтобы получить эту должность. Их не ужасало осознание того, что эта традиция вынуждает людей убивать друг друга. Они просто не считали рабов людьми.

Ритуальные убийства такого рода не играли важной роли в жизни римлян. Это не более чем заметки на полях римской жизни, культуры и религии. Но эти маленькие пятна никуда не исчезали. Ещё несколько совершенно законных способов лишить человека жизни и рационализировать произошедшее. Ещё несколько ситуаций, в которых римляне сталкивались с убийствами. Ситуаций, каждая из которых ещё сильнее снижала ценность человеческой жизни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Как и почему римляне убивали: заключение

Новое сообщение ZHAN » 25 июл 2022, 17:13

Жизнь – для римского государства и римской культуры – не была ни дыханием, ни сердцебиением, ни чувствами, ни любовью, ни высшей нервной деятельностью, ни даже присутствием души, помещённой в тело Богом. Жизнь для них была неразрывно связана с общественными отношениями. Охраны заслуживала лишь жизнь, за которой общество признавало достоинство и величие. Если римское государство что-то и охраняло, то вовсе не своих обитателей, не людей, которые пекли хлеб, изготавливали одежду и обувь, перевозили вино и считали себя римлянами. Оно охраняло себя и свои структуры.

Неприятие убийства – концепция динамичная. Именно поэтому я трактовал понятие убийства так широко. Будет ли лишение человека жизни признано убийством, зависит от бесконечного множества факторов. Когда ретиарий расправился с четырьмя секуторами, нарушив правила – это было убийство, а когда секутор перерезал горло ретиарию, молившему о пощаде – всего лишь игры. Когда один человек прибивал другого к кресту, обрекая его на долгие страдания – это было наказание, а когда человек захотел скормить другого миноге – попытка убийства. Муж, выбросивший свою жену из окна, совершил убийство, а отец, задушивший дочь, которая занималась сексом вне брака, просто решал свои семейные проблемы.

Это вовсе не означает, что римляне не переживали, не плакали, не скорбели, когда умирал кто-то из их друзей или членов семьи, молодых или старых. Но в то же самое время каждый житель Рима был окружён порабощёнными людьми, раз в неделю проходил мимо крестов, спокойно смотрел на то, как преступников сжигали на улицах и бросали на растерзание диким зверям на арене, перешагивал через тела казнённых, которые волокли к Тибру, ликовал, когда его любимый гладиатор перерезал глотку противнику, и ничуть обо всём этом не переживал. Не говоря уж о том, что творилось за стенами частных домов. Намеренные убийства одних людей другими были так глубоко укоренены в повседневной жизни римлян, что, если начать об этом думать, становится нечем дышать.

Но исследование римских убийств демонстрирует не только это. Оно позволяет нам увидеть римский мир за мраморным фасадом, за мозаиками, красивыми зданиями и всей так называемой цивилизацией. Цицероны, сенеки и плинии, которых и в наши дни называют великими людьми и образцами мудрости, были рабовладельцами и, несмотря на всю свою любовь к морализаторству, сидели на играх в первых рядах. Храмы, послужившие образцами для большей части западных правительственных зданий, строились рабами, а вокруг них на крестах распинали мужчин, женщин, детей, а порой даже собак. На роскошных виллах, разбросанных по всей Европе и славящихся прекрасными фресками, мужчины выбрасывали из окон своих жён, женщины забивали насмерть своих рабынь, а младенцев хоронили в неподписанных горшках.

Изучение убийств, совершавшихся в римском мире, позволяет нам увидеть мрачное нутро империи, жестокое варварство, заслонённое классицистической «мечтой о Риме». Оно позволяет нам посмотреть на римский мир глазами обездоленных, жертв, проигравших, а не только победителей.

Римские убийства одновременно показывают, насколько похожи и насколько непохожи римляне были на нас. Потому что – в отличие от гладиаторов, рабства, казней на крестах и ношения носков с сандалиями – убийства до сих пор не вышли из моды.

Исепользован материал: Эмма Саутон. Пришёл, увидел и убил. Как и почему римляне убивали. Эксмо. 2022.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 71630
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.

Вернуться в Древний Рим

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1