Иран и иранцы

[ZHAN]

К власти пришёл новый царствующий дом — дом Аббасидов. Они, конечно, принадлежали к роду Пророка, потому что были потомками одного из дядьев Мухаммада, но они не были потомками последнего, и шииты испытали разочарование.

Кроме того, победа Аббасидов понравилась далеко не всем повстанцам, ждавшим чего-то другого, чем простой смены режима, а гарантий, какие победители дали Ирану, было недостаточно, чтобы их успокоить. Поэтому, когда Абу Муслим, которого в признательность назначили верховным наместником Хорасана, вернулся в Мерв, он нашёл провинцию совершенно взбудораженной. Вспыхивали восстания, приобретая всё новый масштаб.


Одно произошло уже раньше, когда Абу Муслим ещё не мог его сдержать, будучи всего лишь хозяином Мерва. Некий Бих Афарид (Бихафарид) проповедовал реформированный маздеизм и взбунтовал Нишапур. Он добился лишь того, что вызвал гнев ортодоксальных маздеистов, которые выдали его наместнику, и он в конечном итоге был казнён (748-749).

Другое восстание произошло в год падения Омейядов, 750-й. Один шиит, Шарик ибн Шейх ал-Махри, поднял население Бухары, и Абу Муслим бросил против него все силы, взял мятежный город штурмом, предал его огню и мечу, а повстанцев, взятых с оружием в руках, повесил на городской стене.

Вознегодовали ли на него из-за этих жестокостей? Ничуть. Его буквально обожали, а победа, которую вскоре одержал над китайцами его полководец Зияд ибн Салих, прибавила ему популярности.

Китайцы долго не решались ввязываться в войну с арабами. Однако их побуждали к этому иранское население и собственные успехи в Центральной Азии, всемогущество, которым они как будто обладали. В 692 г. они отвоевали у тибетцев весь Таримский бассейн. Они сдержали натиск тугю (тюрков) и тем самым обеспечили себе с 655 г. доминирование на Иссык-Куле, в бассейне реки Или и в верховьях реки Чу. Они без конца получали призывы о помощи со стороны городов Согдианы, Бактрии, со стороны Ташкента. Они часто вмешивались в дела этих городов. После смерти Кутайбы в 715 г. они вернули на трон царя Ферганы, а Тахшада, царь Бухары, хоть и признанный арабами, принял покровительство китайцев.

Главнокомандующий их войсками Гао Сяньчжи в прошлом не раз показал свой талант, но был лжив и алчен. Он счёл, что достаточно устранить царя Ташкента, которого китайцы прежде осыпали почестями, чтобы унаследовать его трон. Ему не повезло в том отношении, что сын жертвы позвал на помощь, и что на его призыв откликнулись, и что те, кто откликнулся, были не самыми ничтожными: с севера — тюрки-карлуки, а с юга — арабы.

В июле 751 г. китайская армия, взятая в клещи союзниками, была уничтожена при Атлахе, близ реки Талас. Битва продолжалась пять дней, и «почти все [китайские] воины погибли или пропали». Число потерь обнародовано. Оно было значительным, настолько высоким, что его было трудно принять, и, конечно, спорным. Каким бы оно ни было, Китай потерпел одно из самых страшных поражений в своей истории. Он, в прошлом властвовавший над всей Центральной Азией, был изгнан из неё на тысячу лет.

Давние планы династий Хань и Тан рухнули. И надежды на реванш не было: вскоре китайцы потерпели другое поражение в Юньнани, в 754 г. там же третье, а через некоторое время погрязли в гражданской войне, вызванной в 755 г. восстанием согдийского кондотьера Ань Лушаня. Больше не могло быть и речи о вмешательстве в дела Центральной Азии. Китайцы оставили арабов и тюрков один на один.

Зияд ибн Салих, одержавший такую победу над китайцами, счёл себя хозяином страны. Абу Муслим не потерпел этого. Он двинулся против него и победил его. Он был всемогущ. Аббасидским халифам, вступлению которых на престол он так способствовал, он казался слишком могущественным, и они поспешили заманить его в столицу, убить его 13 февраля 755 г. и бросить его тело в Тигр. Ему тогда было тридцать четыре года.

К любви, какую питали в народе к Абу Муслиму, добавился ореол, каким наделили его трагическая смерть, неблагодарность Аббасидов. Из героя, которым он был, он превратился в персонажа легенды — у иранцев и, что любопытно, ещё в большей мере у тюрков. По всему иранскому Востоку вспыхнули так называемые «восстания из мести». Возможно, они произошли бы в любом случае. Месть за Абу Муслима стала предлогом. Его имя было поднято на щит. Что бы порой о них ни говорили, они стали проявлением враждебности именно к исламу — в них отразилось последнее и отчаянное сопротивление древней цивилизации, существование которой оказалось под угрозой.

Небезынтересно отметить, что тогда же рождались или взрослели братья тех, кто в это время погибал в борьбе с исламом, — люди, которые сделаются неотъемлемой частью исламского мира, будут преданно ему служить и сделают больше, чем просто поспособствуют обогащению исламских земель.

Едва Абу Муслим погиб, как маг Сунбад из Нишапура, его бывший министр финансов, собрался отомстить за него. Вместо того чтобы попытаться «освободить» Хорасан и сделать его самостоятельным государством, он безрассудно ринулся в Северный Иран, дошёл за семьдесят дней до Хамадана, где бесславно погиб (апрель-июнь 755).

Его сменил Исхак, которого прозвали Тюрком, потому что он одно время укрывался у тюрков. Он провозгласил себя наследником Заратуштры, объединил вокруг себя маздеистов, хариджитов, шиитов, но потерпел столь же плачевное поражение (755-757).

Потом был Устад Сис, тоже маздеист, который собрал триста тысяч человек, захватил к 767 г. большинство городов, казалось, уже мог объединить страну, но был разбит, захвачен в плен и отправлен в Багдад, где его замучили до смерти.

Далее — ал-Муканна, «скрытый под покрывалом», самый опасный из всех (776-783), человек, глубоко проникнутый иранской культурой. Он говорил, что дух Бога воплощался во всех пророках, а в конечном счёте — в Абу Муслиме и в нём самом. Он заявлял, что грабежи и убийства, если это грабежи и убийства мусульман, допустимы. За два года он достиг головокружительного успеха, а потом, преследуемый, загнанный в угол, укрылся в горах близ Шахрисабза, где, чтобы не сдаваться, предпочёл вместе с соратниками броситься в пылающий костер. Говорят, с его гибелью закончились великие мятежи «сподвижников Абу Муслима».

Возможно, но восстания продолжались... Были и другие, намного позже: мятеж внука Насра, бывшего наместника Хорасана, который захватил Самарканд и потерпел поражение в 806 г.; восстание Бабека, который называл себя потомком Абу Муслима и четверть века в Азербайджане держался против халифов ал-Мамуна и ал-Мутасима, вступил в союз с византийцами и, наконец, в 838 г. был казнён.

В 861-883 г. на юге Ирака произошло также знаменитое восстание «чёрных рабов», зинджей, неимущих работников на солончаках, которое возглавил перс Али ибн Мухаммад. Они тоже потерпели поражение, как и прочие.

Эти поражения могут удивить. Возможно, они были неизбежны, потому что повстанцев ничто не объединяло, потому что каждый из них преследовал свои цели.

[ZHAN]

Поскольку Сирия в целом сохраняла верность Омейядам, поскольку победой новые суверены во многом были обязаны иранцам, Аббасиды не пожелали оставлять своей столицей Дамаск. Сначала они поселились в Куфе, потом в Анбаре на севере Ирака, и, наконец, ал-Мансур (754-775), второй халиф, решил основать новый город недалеко от Ктесифона, недалеко от Вавилона, на берегах Тигра в том месте, где эта река ближе всего подходит к Евфрату, и основал Багдад.

Это был не просто город, занимавший хорошее стратегическое положение. Это был настоящий символ — символ непреходящего характера или возрождения Персидской империи, и чтобы сделать это наглядней, халифы сразу же поставили во главе своей администрации персидский род — Бармакидов и окружили себя многочисленным иранским персоналом.

Разве не прав был ал-Джахиз, называя империю Омейядов «арабской», а империю Аббасидов — «персидской» (аджеми) или «хорасанской»?

Багдад халифа ал-Мансура, город, который не сохранился, был построен за четыре года (758-762) по архаическому круглому плану, какой был знаком ещё парфянскому Ирану. Кольцом, имеющим диаметр 2300 м, его окружала двойная стена с четырьмя воротами, увенчанными купольными башнями. В центре города располагалась мечеть, квадратная в плане, к которой примыкал дворец с монументальным портиком, называемым Золотыми воротами, с айваном и купольным залом, созданный, возможно, по образцу тоже исчезнувшего дворца (Дар ал-Имара), который Абу Муслим построил в Мерве, и основную часть дворца составляло главное здание с куполом высотой 25 м и четырьмя большими айванами, выходящими на четыре квадратных двора.

Ас-Саффах, первый халиф (750-754), наследником ал-Мансура назначил своего кузена Ису ибн Мусу, сделав его наместником Хорасана. Однако позже выбор пал на ал-Махди (775-785). Иса отказался от своих прав, потерял пост наместника и, если принять версию К. А. К. Крессвелла, поселился в большом орошаемом поместье приблизительно в 80 км к востоку от Куфы — в замке Ухайдир, единственном «пустынном» аббасидском дворце, отчасти похожем на дворцы Омейядов в Сирии. Это здание размерами 173 на 169 м, обнесённое мощной стеной с цилиндрическими контрфорсами, обрамляющими две больших глухих ниши, здание, где выход из залов ведёт в айван, — один из прекрасных и редких памятников аббасидской архитектуры.

Империя достигла вершины славы при Харуне ар-Рашиде, который родился в Рее в 766 г., взошёл на трон в 786 г. и умер в Тусе в 809 г. во время одной кампании на востоке. Его слава, возможно, отчасти преувеличенная, скорее объяснима тем, что он стал героем феерии «Тысяча и одна ночь», его отношениями с Карлом Великим и процветанием царства в то время, чем его собственными заслугами.

Он оставил двух сыновей, начавших меж собой войну, — ал-Мамуна и ал-Амина. Ал-Мамун был наместником Хорасана и назначил преемником ар-Ризу, седьмого имама шиитов, несомненно ради того, чтобы покончить со скандальным расколом мусульман. При поддержке иранцев, то есть при помощи сильной армии, которой располагал Тахир в городе Рей, он после десяти лет трудной борьбы одержал верх над братом. Ал-Амин был убит, как, несомненно, и имам ар-Риза в 818 г., хотя уверяли, что последний скончался от того, что объелся виноградом. Ар-Риза был похоронен рядом с Харун ар-Рашидом, а позже его мавзолей стал «местом мученической гибели», великим святилищем — Мешхедом.

Через два года его сестра Фатима, ехавшая навестить могилу, слегла от болезни в Сафе, велела перевезти себя в Кум — город, основанный около 750 г., один из редких шиитских центров Ирана, — и там умерла. Её почитают почти так же, как ар-Ризу.

Убийство ар-Ризы вслед за убийствами Али и Хусейна предвещало новые убийства, и для шиитских имамов стало зловещим правилом принимать «мученическую» смерть: девятого имама убила в 835 г. жена, дочь ал-Мамуна, десятый погиб в 868 г. в Самарре, одиннадцатый был убит в 874 г. по указанию халифа.

Ал-Мамун вступил в Багдад в 819 г. Поскольку он был многим обязан Тахиру, то сделал его в 820 г. наместником Хорасана, а когда тот через год умер, назначил на этот же пост его сына. К власти пришла первая иранская династия, формально находившаяся в вассальной зависимости, фактически же пользовавшаяся широкой автономией. Она послужит примером для многих других. Её приход предвещал пробуждение Ирана.

Ал-Мамун поддержал мутазилизм — сложную доктрину, учившую, что Коран — вовсе не вечное слово Бога, а творение рук человеческих. Багдаду доктрина не понравилась. Ещё хуже Багдад отнёсся к присутствию тюркских наёмников, всё более многочисленных.

Ал-Мутасим (833-842), брат и преемник ал-Мамуна, понял, какую выгоду может извлечь, располагая гвардией, которая будет зависеть только от него, и купил четыре тысячи мамлюков, «белых рабов». Вскоре их стало семьдесят тысяч.

Еретическое учение и огромное чужеземное войско — для багдадцев это было чересчур. Халифу пришлось покинуть столицу. В 836 г. он основал новую, Самарру, которая оставалась таковой до 892 г., когда халифы вернулись в Багдад.

Погребённые под песками, в Самарре сохранились главные из известных нам памятников аббасидского искусства, скажем так — мусульманского иранского искусства IX в.: высокий спиральный минарет Мальвия, подражание месопотамским зиккуратам; руины роскошных дворцов, стены которых были выложены штуком, покрытым великолепной «наклонной резьбой» с крупным рисунком; почти полностью уничтоженные войнами XX в. стенные фрески, отзвук которых можно усмотреть в изображениях на потолке Палатинской капеллы (середина XII в.) в Палермо; мавзолей Куббат ас-Сулайбия халифа ал-Мунтасира, умершего в 862 г., возведённый то ли по воле его матери-христианки, то ли по желанию высших тюркских военачальников, привыкших к траурным юртам. Его архитектор, не мудрствуя лукаво, воспользовался планом иерусалимского Купола Скалы 691 г., и он стал первым мавзолеем мусульманского мира, а следовательно, предшественником всех прекрасных мавзолеев, какие построят позже.

Начало упадка Аббасидов обычно относят к царствованию ал-Мутаваккила (847-861), и тем не менее оно было блестящим, отмеченным насыщенной интеллектуальной и художественной жизнью.

Правда, тогда дал о себе знать некоторый фанатизм, проявившийся не столько в разрыве с мутазилизмом, в суровых указах о сегрегации христиан и иудеев, сколько в гонениях на шиитов — в 851 г. был даже разрушен мавзолей Хусейна в Кербеле. Но причиной непоправимого ослабления халифской власти было то обстоятельство, что всё более важное место стали занимать тюркские мамлюки, которые вскоре начали позволять себе многое. Когда они убили своего повелителя, чтобы посадить на трон одного из его сыновей, страна впала в анархию.

Ал-Мутамид, один из сыновей покойного, в 892 г. вернулся в Багдад. В 945 г. город не замедлило захватить иранское шиитское семейство Буидов. Оно сохранило халифат, но халиф уже не имел власти. Якобы для её восстановления сельджуки век спустя провозгласят себя его «клиентами» и в свою очередь вступят в Багдад.

[ZHAN]

Воцарение Аббасидов лишь укрепило то, что зародилось при Омейядах, — строго монархическую систему с двором, где образ жизни определяли строгий этикет, роскошь царствующей фамилии, демонстративная пышность, поиски удовольствия, обилие слуг и наложниц.

Число обитательниц гарема непрерывно росло. Утверждают, что у Харуна ар-Рашида (786-809) было двести жён, а у ал-Мутаваккила (847-861) — двенадцать тысяч. Но то, что некогда было подражанием Византии, стало подражанием Ирану.

Возникло движение, оформившее иранскую реакцию на арабскую культуру — шуубия, названное Клодом Каэном «движением благородных». Оно достигло высшей точки при Харуне ар-Рашиде. Утончённые, иранизированные арабы, отвернувшиеся от собственной бедуинской культуры, противопоставили себя другим арабам, часто тоже принадлежавшим к социальной элите, что сохраняла приверженность традициям.

Великий писатель ал-Джахиз (ум. 868) выступал как сторонник последних, а также за то, «чтобы сохранить связи Персии с традиционными структурами арабского общества и арабского менталитета» (Андре Микель). Его позиция имела лишь ограниченный успех. Иранцы хранили память о своём прошлом и гордились им: «Мы происходим от народа, который превосходил все остальные», — заявил поэт Исмаил ибн Ясар омейядскому халифу Хишаму (724-743); опрометчивость поэта стала для него роковой.

Итак, новая династия хотела представить себя наследницей Сасанидов, в которых видела безупречный образец монархов, и стала систематически копировать их придворные обычаи, демонстрируя, что она не менее роскошна. Она была ослепительна. Следовало ожидать панегириков, восторженных описаний хозяев дворца и его гостей. Каких только выражений не использовал, например, великий арабский поэт Абу Нувас для описания драгоценной посуды в сасанидском стиле, которую он видел на царских столах!

На должности высших служащих, равно как и на самые скромные, предпочитали назначать персов. Мы уже сказали: как только Аббасиды пришли к власти, они обратились к роду Бармакидов. Он происходил из Бактр, где до обращения в ислам, состоявшегося между 730 и 750 г., его представители занимали высокие должности в буддийской церкви и в городе. Он поддержал аббасидскую революцию и получил первые посты при дворе ал-Махди около 775 г., потом выходец из него стал визирем. Несколько пятилетий этот род пользовался значительной властью, пока однажды в 803 г. все его представители не были внезапно перебиты по причинам, о которых спорят, — возможно, всё дело было в сексуальной ревности Харуна ар-Рашида.

Вместе с Бармакидами пришли все те «канцеляристы» и писцы, куттаб, почти исключительно иранцы, нередко маздеисты, манихеи или христиане, которые немало способствовали подъёму науки, поощряя её, а также ускоряли иранизацию двора и арабских правителей.

Арабы заимствовали в Иране не только этикет, стиль управления, роскошь, но также образ мыслей, предрассудки, социальные и экономические традиции. Они отмечали большие иранские праздники, такие, как Новруз (Нируз) — день начала года, приходившийся на весну, день зимнего солнцестояния (Михрипан), и в конечном счёте допустили существование маздеистов. Хотя положение последних нередко было трудным, они получили право исповедовать свою религию, сохранили своих священнослужителей, и со времён царствования ал-Мамуна (818-833) один высший сановник представлял их при дворе. Конечно, их численность постоянно снижалась, и при Саффаридах (869-902) отмечено, что они составляли меньшинство по отношению к мусульманам. Однако в IX-X вв. они были ещё достаточно многочисленны, чтобы при надобности восставать в защиту своих прав, как в 979 г. в Ширазе. Их интеллектуальная активность была настолько высока, что тогда могли говорить о «пахлавийском возрождении». Именно тогда появились негатические версии ясн, появились яшты, «Бундахишн», а Манушчихр, глава зороастрийцев Фарса и Кермана, в IX в. издал свою знаменитую книгу «Датистан-и-Диник».

Арабы, люди пустыни, создали великую городскую цивилизацию. Багдад стал величайшим городом мира. Своим богатством и огромными размерами он, конечно, был обязан захвату большой добычи, но также развитию сельского хозяйства, ремесла и торговли. Арабы основали два больших порта — Басру в Ираке и Сираф на юге Ирана, ставший плацдармом китайского флота, — и сами сделались мореплавателями. Из своих дальних путешествий они привезли первые описания Индии и Китая. Морем перевозились те же товары, что и в древности: шелка, пряности и всё больше китайского фарфора, высоко ценившегося.

Три четверти века мусульмане не строили религиозных памятников, довольствуясь молитвой под открытым небом либо использованием тех же мест отправления культа, какие использовали христиане или маздеисты. Только в 691 г. они возвели в Иерусалиме Куббат ас-Сахр, Купол Скалы, а в 705 г. начали строительство своей первой мечети, мечети Омейядов в Дамаске, которая в подражание христианским или языческим базиликам получила три параллельных нефа и только была развёрнута на 90°, чтобы соответствовать требованиям культа; тем самым был создан образцовый план, перенятый прежде всего в Иране, где мы находим его в единственной сохранившейся мечети того периода, Дамганской (750-786). Зато Аббасиды приступили к интенсивному строительству. Таким образом, если архитектура ислама и зародилась под сиро-византийским влиянием, она не имела сильных традиций, оставалась податливой и претерпела глубокую трансформацию в результате вклада иранцев.

[ZHAN]

Хотя сегодня Иран — главный оплот шиизма, который является государственной религией, и хотя шиизм распространился там очень рано, не надо упускать из виду, что это арабское творение, что в Иран он был принесён арабами и, следовательно, не является проявлением мятежного духа иранцев. Но именно потому, что он, как и хариджизм, был силой, враждебной к власти, к нему примкнули и ему служили так много иранцев. Впрочем, они находили в нём черты, неведомые суннизму, но соответствовавшие их менталитету, и доктрина утаивания (такийя), которое он допускал и даже поощрял ради того, чтобы спасать своих сторонников от преследования, позволяла им тайно хранить древние традиции, маздеистские или другие.

После смерти одиннадцатого имама в 873-874 гг. уход двенадцатого ещё в детском возрасте оставил общину без главы, и шиитов настиг тяжёлый духовный кризис. Тогда они разработали теорию сокрытия имама, ставшую одновременно выражением непризнания реальности и грандиозным символом веры: Бог не мог покинуть Свою общину. Ребёнок не умер. Он скрылся. Он по-прежнему незримо руководит своими сторонниками. Однажды он вернётся в качестве махди, спасителя, чтобы восстановить справедливость.

Трудно сказать, повлияли ли на эту веру в скрытого имама, который должен появиться вновь в конце времён, маздеистские верования в Спасителя, или же она была принята с таким энтузиазмом именно потому, что соответствовала им. Зато не подлежит сомнению, что иранцы пытались иранизировать шиизм, в некотором роде присвоить его. Именно на землях, оставшихся иранскими, или в Месопотамии, которая была иранской прежде, находятся его главные святилища — Кербела и Наджаф в Ираке, Кум и Мешхед в Иране.

Среди первых двенадцати великих вероучителей немало иранцев. Благочестивая легенда, в отношении которой неизвестно, имеет ли она отношение к реальности, которая не предрешила шиитского характера Ирана, но позволила привить шиизм к иранской традиции, утверждает, что внук Пророка женился на дочери Йездигерда III: это якобы предложил ему Али, чтобы её не продали тому, кто даст наибольшую цену.

[ZHAN]

По заказу Сасанидов была проделана огромная работа по переводу как греческих, так и индийских текстов. Произведения Гиппократа, Платона, Аристотеля, Евклида, Галена, Диоскорида и многих других были в свою очередь переведены на арабский, в основном учёными Гундишапурской школы. Так за несколько десятилетий произошла одна из самых умелых и самых удивительных передач суммы знаний в истории. Благодаря этой литературе и усвоению «технической лексики [...], разработанной иранцами» (Massignon. Valeur culturelle. 1963. P. 544), арабский язык, уже к тому времени очень богатый, сделался важнейшим научным языком в мире, а «Иран — одним из главных центров исламской цивилизации, сыгравшим центральную роль в её создании» (Наср).

Гундайсабур, город близ Ахваза, стал культурным центром в 489 г., когда здесь поселились несториане после закрытия Эдесской школы, и научная жизнь в нём стала ещё интенсивней, когда Юстиниан в 529 г. закрыл в свою очередь Афинскую школу и здесь нашли прибежище неоплатоники. Видимо, благодаря близости Хиры, столицы арабского царства Лахмидов, местное население уже познакомилось с арабским языком, довольно близким к сирийскому, на котором тогда говорили очень многие.

Арабский изучали с энтузиазмом. Знать его хотели все, в первую очередь те, кто обратился в ислам и стремился усвоить Коран. Первые грамматики арабского языка писали не арабы, а иранцы, начиная с Сибавайха (ум. около 800).

При Аббасидах в Гундайсабуре собралась группа учёных разного происхождения — персидского, греческого, индийского, — позже образовавших ядро научного сообщества, сложившегося в Багдаде из приглашённых туда учёных, когда ал-Мамун основал там около 830 г. Байт ал-хикма, Дом Мудрости. Христиане, многочисленные там, приобрели авторитет и престиж; в частности, при патриархе Тимофее I (780-823) несторианская церковь получила наибольшее распространение. Несториан принимали при дворе; мы, в частности, располагаем свидетельствами о богословских беседах между патриархом и халифом ал-Махди. Несторианская община поставляла самых видных переводчиков, таких, как Хунайн ибн Исхак (ум. 873) и два члена его семьи — сын и племянник. Она прославилась своими учёными. К ней принадлежали великие наставники: сам ал-Фараби был учеником несторианина, Юханны бен Хайлана.

Бумага, секрет которой был похищен у китайцев во время Таласской битвы в 751 г., производство которой сначала было монополией Самарканда, а потом, в 794-795 г., его технологию Бармакид Джафар привёз в Багдад, пришлась как нельзя более кстати, став чудесным средством для распространения знаний. С её помощью было бесконечно проще размножать и хранить рукописи, чем с помощью папируса или пергамента.

В Гундайсабуре, а потом в Багдаде не довольствовались переводами, собиранием сводов знаний. Там дискутировали с древними, проверяли их сведения, приобретали новые.

В 800 г. отмечено первое астрономическое наблюдение за солнцем, которое произвёл Ахмад ан-Нахаванди.

Медицина, традиционно знакомая сирийцам, оставалась одним из главных занятий учёных. В ней прославились, в частности, семейство Бахтишу, один из членов которого, Джибраил, был медиком Харуна ар-Рашида, а также христианин Ибн Масавайх (вторая половина VIII в.), написавший первые медицинские трактаты на арабском языке. Но своё место занимали и все остальные науки.

В Байт ал-хикма по приглашению монарха и его министров, великих меценатов, приезжали работать люди разного происхождения, как ранее в Гундайсабур, и все изъяснялись по-арабски. Иранцев было намного больше других, и в основном это были выходцы из Хорасана и Согдианы. Многие приезжали из Рея, из Нишапура, из Мерва. Из плеяды, которую они образовали в IX в., надо упомянуть по меньшей мере ферганских астрономов Абу Машара (Альбумасара, ок. 775-866), главную книгу которого будут изучать в Германии ещё в XVI в., и ал-Фаргани (ум. после 861), нашего Альфрагануса, которого перевёл на латынь Герард Кремонский и упоминал Данте; великого математика ал-Хорезми (ум. ок. 847), чьё искажённое имя стало нашим словом «алгоритм», которому мы обязаны термином «алгебра», взятым из заглавия одной из его книг, и который одним из первых, если не первым, позаимствовал индийские цифры, которые мы называем арабскими.

Несколько позже, на рубеже девятисотого года, по-арабски писали также несомненно величайший астроном ал-Баттани (до 858-929), наш Альбатегний; историк Табари (839-923), труд которого впоследствии был переведён на персидский; первый мусульманский философ, сын иранизированного тюркского вождя — ал-Фараби (870-950), аристотелик, комментатор Платона, учитель Авиценны; ар-Рази из Рея (865-ок. 925), которого Запад называл Разесом, — несомненно величайший мусульманский врач, многочисленные работы которого способствовали основанию позднейшей научной медицины, особенно потому, что он провёл немало клинических обследований...

Единственным заметным арабом в этом букете иранцев был тот, кого мы называем ал-Кинди, — отец перипатетической философии, умерший около 873 г., который жил в Ираке, но можно задаться вопросом, в какой мере его недопустимо считать порождением иранской или сирийской науки, — ведь трудно представить, что ещё могло его вдохновлять и где ещё он мог черпать свои знания.

В конце VIII или в начале IX в. в мусульманском мире появился и обширный свод герметико-алхимических знаний, приписываемый Джабиру ибн Хайяну — человеку, о котором мало что известно, кроме того, что он родился в Тусе около 721 г., в 800 г. жил в Куфе и умер в немилости в 815 г. и что он определённо не был автором тех трёх тысяч трудов, какие ему приписывают. Его присвоило западное средневековье, и там он под именем Гебера занял ещё более важное место, чем у мусульман; на Западе, несомненно, слишком поспешили забыть то, чем обязана ему химия (к примеру, открытием серной и азотной кислот), ради того, чем ему не обязана алхимия, и он послужил витриной для целой школы, оказавшей глубокое влияние на великую алхимическую традицию средневекового христианского мира.

В IX в. были составлены большие сборники хадисов — преданий, связанных с образом Пророка, которые сохранили его сподвижники и которые передавались из уст в уста. Каждому изречению и каждому событию, собранным в них, предшествовала цепь передатчиков: «Такой-то узнал от такого-то, который знал это от такого-то... что...». Польза от них была очевидна: в самом деле, хоть Коран и рассматривает всевозможные сюжеты, он не говорит обо всём, не отвечает на все вопросы, какие ставит жизнь сложно устроенного общества и безмерной империи. Поскольку хадисы в той же мере, как и Коран, составляют самую основу мусульманской религии, представляется особо интересным подчеркнуть, что эту гигантскую собирательскую работу (в ходе которой ал-Бухари, говорят, рассмотрел шестьсот тысяч преданий) совершили по преимуществу восточные иранцы: Тирмизи из Термеза на Оксе, ал-Бухари (810-870), в конечном счёте выбравший 7397 преданий, Муслим из Нишапура (ок. 817-875), причём полностью достойными доверия признаны только два последних.

[ZHAN]

Если научные переводы сыграли существенную роль в передаче знаний, если они связали культуры, до тех пор полностью раздельные, если они позволили мусульманским учёным, переводчикам или тем, кто изучал переводы, исходить при работе из полученных данных и значительно продвинуть вперёд науку, то не меньшую роль, может быть, сыграли переводы сказок и басен.

Индийские басни Бидпаи, озаглавленные «Калила и Димна» по именам двух шакалов — главных героев, переведённые персом-маздеистом Ибн ал-Мукаффой (ум. 759), получили мгновенный и долгий успех. Их сюжеты можно найти даже у Лафонтена. Их чудесно иллюстрировали художники Багдадской школы в XIII в. (рукопись в Национальной библиотеке в Париже, ок. 1200-1220) и ещё позже (Бодлианская библиотека, Оксфорд, 1354), и можно считать, что их перевод породил арабскую прозу, которой до него не существовало.

Точно так же, хотя в доисламской Аравии была блистательная поэзия, создателем поэтического языка арабов-мусульман стал перс — Башшар (ум. 783), протеже халифа ал-Махди, человек, никогда не скрывавший маздеистских симпатий и убитый после кончины своего покровителя.

Не меньший успех имели сказки. «Тысяча и одна ночь», обширное собрание чудесных коротких рассказов, (получившее известность в Европе в начале XVIII в., благодаря Антуану Галлану, издавшему французский адаптированный перевод), непрерывно обогащалось новыми сюжетами, но старейшие тексты, должно быть, переведены на арабский во второй половине VIII в. Здесь всё окутано плащом ислама, но основа — по преимуществу иранская, как показывают имена главных героев — царя Шахрияра, царевен Шехерезады (Шахразады) и Дуньязады (Динарзады) — и как признано в аннотированном каталоге арабской литературы 987 г., цитируемом ал-Масуди:

«Первыми, кто сочинял сказки, кто посвящал им книги [...], были персы [...]. Этот жанр широко распространился и имел большой успех при сасанидских царях, а арабы переложили эту литературу на свой язык».

(Elisséeff, 1949, р. 21)

Как заметил, несколько преувеличивая, Бертольд Шпулер,

«так называемая арабская литература во многом была создана персами».

[ZHAN]

Если научные переводы сыграли существенную роль в передаче знаний, если они связали культуры, до тех пор полностью раздельные, если они позволили мусульманским учёным, переводчикам или тем, кто изучал переводы, исходить при работе из полученных данных и значительно продвинуть вперёд науку, то не меньшую роль, может быть, сыграли переводы сказок и басен.

Индийские басни Бидпаи, озаглавленные «Калила и Димна» по именам двух шакалов — главных героев, переведённые персом-маздеистом Ибн ал-Мукаффой (ум. 759), получили мгновенный и долгий успех. Их сюжеты можно найти даже у Лафонтена. Их чудесно иллюстрировали художники Багдадской школы в XIII в. (рукопись в Национальной библиотеке в Париже, ок. 1200-1220) и ещё позже (Бодлианская библиотека, Оксфорд, 1354), и можно считать, что их перевод породил арабскую прозу, которой до него не существовало.

Точно так же, хотя в доисламской Аравии была блистательная поэзия, создателем поэтического языка арабов-мусульман стал перс — Башшар (ум. 783), протеже халифа ал-Махди, человек, никогда не скрывавший маздеистских симпатий и убитый после кончины своего покровителя.

Не меньший успех имели сказки. «Тысяча и одна ночь», обширное собрание чудесных коротких рассказов, (получившее известность в Европе в начале XVIII в., благодаря Антуану Галлану, издавшему французский адаптированный перевод), непрерывно обогащалось новыми сюжетами, но старейшие тексты, должно быть, переведены на арабский во второй половине VIII в. Здесь всё окутано плащом ислама, но основа — по преимуществу иранская, как показывают имена главных героев — царя Шахрияра, царевен Шехерезады (Шахразады) и Дуньязады (Динарзады) — и как признано в аннотированном каталоге арабской литературы 987 г., цитируемом ал-Масуди:

«Первыми, кто сочинял сказки, кто посвящал им книги [...], были персы [...]. Этот жанр широко распространился и имел большой успех при сасанидских царях, а арабы переложили эту литературу на свой язык».

(Elisséeff, 1949, р. 21)

Как заметил, несколько преувеличивая, Бертольд Шпулер,

«так называемая арабская литература во многом была создана персами».

[ZHAN]

Можно полагать, что суфизм зародился из мощного аскетического движения, которое было порождено негодованием верующих при виде роскоши, праздности, безудержного поиска удовольствий при омейядском и ещё более при аббасидском дворах, стремлений, усвоенных всеми, кто завоевал богатство и власть, мало согласующихся с простотой жизни первых мусульман. Придя в ужас от разложения нравов, эти верующие не нашли иного решения, кроме как полностью порвать с образом жизни, который они считали недостойным, с обществом, которое казалось им прогнившим. Многие по примеру христиан удалялись в пустыню, чтобы жить там отшельниками.

Теперь допускают, что, поскольку эти люди носили одежду из шерсти — суф, их называли суфиями, и мы из этого слова сделали термин «суфизм» как перевод арабского слова тасаввуф, которое впервые использовал Абу Хашим из Куфы (ум. 758), но которое вошло в широкое потребление только в середине IX в.

Постепенно и очень скоро их первоначальный аскетизм трансформировался в мистицизм. К умерщвлению плоти они добавили медитацию, старания очистить душу, поиск чистой любви к Богу (мухаббат), который одной из первых провозгласила Рабия, умершая не то в 752, не то в 801, не то в 807 г., а зачатки которого можно найти уже у Хасана ал-Басри (641-729), как говорили, сына служанки одной из жён Мухаммада, но в полной мере этот поиск проявил себя только в IX в.

Если тогда или позже мусульманская ортодоксия часто осуждала мистику, а тех, кто ей предавался, казнили как неверных, это ещё не значит, что мистика противопоказана или чужда исламу, внутри которого она составила очень мощное течение: ведь все мистики ссылались на Коран и на Мухаммада. Скорей это нарост, привитый на тело ислама, но тем не менее составляющий с ним одно целое. Она противостоит ему только постольку, поскольку проповедует любовь, ставит её выше закона, делает Бога последней реальностью и ищет соединения человека с Ним, что немыслимо для ортодоксии.

Суфизм расцвёл в Куфе (благодаря Абу Хашиму) и в Басре (благодаря прежде всего ал-Мухасиби, 781-837), и можно говорить о двух его школах, хотя у него ещё не было ни союзов, ни обителей. Суфизм распространился по всему мусульманскому миру — в Египте, где ему принёс известность великий Зун-Нун (ум. 860), позже в Магрибе и в Испании, но прежде всего в Иране и особенно в его восточных областях: Хорасане, Бактрии, Согдиане.

Все влияния, которые выявляют в нём, возможно, имели место, но трактовать их надо с осторожностью. Если взять какого-нибудь Зун-Нуна или Абу Сулеймана ад-Дарани, то первый был египтянином, рождённым от коптских или нубийских родителей, второй — арабом из Васита, оба были обучены греческой науке и могли принадлежать к платоновской школе. Один из первых иранских мистиков Шакик из Бактр [Шакик ал-Балхи], умерший в 810 г., признался, чем обязан Индии, когда рассказывал о своём посещении буддийского монаха-тюрка: «Замечание этого тюрка дало мне толчок, побудивший отречься от мира». Притом почти невозможно отрицать, что намного важней остальных был иранский импульс, судя хотя бы по численности и уровню иранских суфиев.

Мусульманская мистика, которая позже, может быть, произведёт на свет своих величайших святых, таких, как Руми, Араби, выглядит лучезарной уже в первых проявлениях. Из вороха чудес, сверхъестественных явлений, иные сказали бы — сумасбродств возникает очень возвышенное и по-настоящему прекрасное послание. Баязид Бистами не мог высказаться проще, чем приписав Богу такие слова: «Всякий, кто отрекается от самого себя, приходит ко мне» (Attar, 1976, р. 177). Он не мог выразиться глубже, чем заявив: «Тридцать лет я блуждал в поисках Бога, и когда по истечении этого времени открыл глаза, то увидел, что это Он идёт ко мне» (ibid., р. 163).

Подсчитать суфиев невозможно, но можно допустить, что в период с 700 по 950 г. великих из них было человек тридцать-тридцать пять, причём почти половина — иранцы, в большинстве из Хорасана, а некоторые из всё ещё иранизированного Ирака.

Первыми мистиками из Восточного Ирана были Ибрахим ибн Адхам, князь из Бактр (ум. 777), и его ученик Шакик из Бактр (ум. 810), Хатим ал-Асам (ум. 832), Абдаллах ибн ал-Мубарак из Мерва (ум. 797) и «босоногий» Бишр (767-841), признававшийся, что начал жизнь «шалопаем и разбойником». Должно быть, Бишр, пока находился вне закона, испытывал резко враждебное отношение к организованному обществу, он остался холостяком вопреки требованиям ислама вступать в брак, но не он один восставал против установленного порядка — в этом отношении ему не уступал другой хорасанец, долго живший в Куфе, ал-Фудейль (ум. 803).

В IX в. доминировали две великих фигуры — Мансур ал-Халладж и Баязид Бистами, но это не значит, что могут быть забыты Абу Закария Яхья ар-Рази из Рея, живший в Нишапуре и в Бактрах (ум. 871), Хаким Термизи (ум. 893), Абу-л Хасан ан-Нури, багдадец родом из деревни в Согдиане (ум. 907). Баязид Бистами (Абу Язид ал-Бистами), родившийся около 800 г. в маздеистской семье (где отец обратился в ислам), и скончавшийся в 875 г., первым заговорил о фана, уничтожении «я», и стал, если можно так выразиться, чем-то вроде героя суфизма. Мансур ал-Халладж, уроженец Фарса, родился в середине века, проповедовал среди язычников Хорасана, жил и умер в Багдаде, где его замучили до смерти в 922 г. за то, что он отстаивал полное отождествление человека с его Богом, произнеся знаменитую фразу: «Ана-л-Хакк», «Я есмь Истина», что надо понимать как «Я есмь Бог».

[ZHAN]

В начале арабского владычества иранский мир, конечно, не находился в упадке, но, с одной стороны, был истощён тщетной борьбой за сохранение независимости, а с другой — поставил свой гений на службу завоевателям.

На IX и X вв. пришлось двойное возрождение Ирана: одно политическое, блистательное, но эфемерное, другое — культурное, ещё более блистательное и долговечное.

Оба стали возможны как потому, что народ сохранил свой язык в качестве живой памяти о прошлом, так и потому, что мусульманская империя распалась, пав жертвой собственной огромности.

Едва придя к власти, Аббасиды потеряли Испанию, где в 756 г. воцарились уцелевшие Омейяды, через недолгое время — Северную Африку, попавшую в руки местных князей: Марокко — Идрисидов в 788 г., Тунис — Аглабидов в 800 г., позже — Египет и Сирию, ставших фактически независимыми с пришествием Тулунидов (868-905), фактически и юридически — после оккупации, совершённой Фатимидами, шиитами из Туниса, которые в 969 г. создали третий халифат, соперничающий с халифатом Аббасидов. У последних остались только Ирак и Иран, доходивший до Инда и Сырдарьи.

В географическом плане аббасидская империя стала иранской, а в культурном Иран был её центральной частью.

[ZHAN]

Халиф был арабом и потомком арабов по мужской линии, если не по женской, как бывает во всех династиях, но его уже мало что связывало с предками, поскольку он жил в тюркско-иранском мире. Уже его изображение «во славе» достаточно ясно показывает, насколько изменилось представление о халифе: в эпоху Омейядов и в начале эпохи Аббасидов он восседал на кресле, тогда как с X в. (монета ал-Муктадира, 908-932; церковь на о. Ахтамар, около 915) он сидит как портной, «по-турецки», или как Будда, держа в правой руке, поднятой на уровень груди, кубок или чашу, в левой, лежащей на колене, — платок или салфетку, и этот образ оказался настолько популярным, что распространился по всему исламскому миру, включая Сицилию и Испанию. Он явно происходит из степного искусства, где многократно отмечен с эпохи тугю, VI—VII вв.

Аббасидское общество теперь полностью сформировалось. На его вершине находился халиф, теоретически всемогущий, который часто оставлял власть своему министру — визирю, а вскоре и военачальникам, главный из которых, как правило, был иранцем, остальные — тюрками. Окружали его уже не арабы, а мавали, новообращённые, в большинстве иранского происхождения.

В правительство (диван) входили ведомства или министерства, которым подчинялись войска, почта, канцелярия, финансы, причём последними ведал амиль, чиновник почти столь же могущественный, как визирь.

Армия, первоначально набиравшаяся по преимуществу из тех самых хорасанцев, которые привели Аббасидов к власти, всё больше состояла из наёмников, называемых «белыми рабами», по-арабски мамлюками, по-персидски гулямами, в огромном большинстве тюрками, и те, кто командовал ими, тоже тюрки, не только руководили военными операциями и управляли провинциями, но ещё и занимали первые места во дворце, а вскоре уже назначали и низлагали монархов.

Поскольку ресурсы, каких требовали огромные расходы государства, больше не приобретались за счёт завоеваний, то теперь их пополняли налоги, которые распределялись несправедливо, обременяли самых бедных и часто не позволяли удовлетворять всех потребностей, хотя страна переживала период удивительного благосостояния.

Сельское хозяйство, в основе которого лежали выращивание риса, пшеницы, ячменя, оливок и фиников, процветало. Не меньше процветало и ремесло — производство металлов, месторождения руд которых имелись в изобилии, производство тканей, шёлковых и хлопчатобумажных, производство кирпича, потому что строили много.

Шла интенсивная торговля с Индией и Дальним Востоком, поставлявшими пряности, специи, драгоценную древесину, предметы роскоши, фарфор, с Византией и Европой вплоть до Балтики и Руси, откуда шли меха, кожи, янтарь, с Африкой — источником золота и чёрных рабов.

Но богатство всё больше концентрировалось в руках малочисленного привилегированного класса крупных землевладельцев, богатых промышленников, влиятельных купцов. На полях использовалась рабская рабочая сила, в некоторых областях там трудились по преимуществу чернокожие, купленные в Восточной Африке. Мелкое крестьянство, мелкие ремесленники страдали от этого, многие впадали в нищету, и пролетаризация масс росла.

Коммерсанты пользовались поддержкой банков, главные конторы которых находились в Багдаде, а филиалы — в большинстве крупных городов. Они имели счета в банках и расплачивались с помощью чеков либо аккредитивов, а также монет разного происхождения, так что важную роль играли и менялы. Поскольку ислам запретил ростовщические займы, банкирами были в основном христиане, а ещё чаще — иудеи.

С тех пор как аббасидский халиф поселился в Самарре, он в некотором роде стал пленником собственной тюркской гвардии, чувствовал, что находится полностью в её власти, и жил в постоянном страхе убийства или дворцового переворота. С убийства ал-Мутаваккила в 861 г. в присутствии наследного принца начался длинный ряд низложений и цареубийств. Ал-Мунтасир, которого мучили угрызения совести из-за соучастия, как минимум пассивного, в убийстве отца, царствовал всего пять месяцев. Его преемник ал-Мустаин (862-866) ощутил угрозу и попытался избежать своей судьбы, бежав в Багдад. Там его настигли и убили. Ал-Мутазз (866-869) поспешил отречься; его бросили в тюрьму, где он умер жалкой смертью. От ал-Мухтади (869-870) потребовали отказаться от власти; когда он не согласился, его закололи кинжалом.

Потом наступила передышка. Ал-Мутамид сумел процарствовать двадцать два года (870-892), ал-Мутадид — десять лет (892-902), ещё шесть лет — ал-Муктафи (902-908). После его кончины халифская власть попала в руки тринадцатилетнего ребёнка, ал-Муктадира, от которого, как полагали, будет легко избавиться. Мальчик был спасён благодаря вмешательству тюрка-евнуха Муниса и счёл себя обязанным в благодарность ввести для последнего новый титул (и должность, по сути военную), — эмира эмиров, амира ал-умара. Этот титул превратил обладателя, как впоследствии всех, кто его носил, в настоящего властителя.

«Он совершенно не допускает повелителя к делам [...], дозволяет ему все наслаждения, чтобы отвратить от забот управления», — писал в связи с этим великий историк Ибн Халдун.

Эти «наслаждения» подорвали нравственное и физическое здоровье ал-Муктадира; когда в 932 г. казна опустела, его убили. С тех пор ещё почитали халифат, но не халифа. Остатки уважения к фигуре халифа исчезли, и она стала игрушкой в руках военных. Если халиф пытался протестовать, его хватали, бросали в заключение, выкалывали глаза (мусульманский закон запрещал слепым царствовать.) Так случилось с ал-Кахиром (932-934) и со многими другими. Господство Буидов в халифате, начавшееся в 945 г., мало что изменило.

Аббасидская империя, территория которой уже значительно сократилась, в конечном счёте распалась. Повсюду вспыхивали восстания. В Фарсе с начала IX в. до воцарения ал-Мутадида (892-902) правило мелкое княжеское семейство, и в ту же эпоху Табаристан попал в руки зейдитов.

Мы уже упоминали о восстании чёрных рабов, зинджей, бушевавшем с 861 по 883 г. Намного опасней стало восстание карматов — движение, вдохновлённое Хамданом Карматом, земледельцем из Васитской области, которое опиралось на семиричный (исмаилитский) шиизм. Движение приобрело социальную окраску и, возможно, включало реминисценции маздакизма, поскольку его участники, похоже, призывали к обобществлению жён и имущества. С первых лет X в. оно охватило Ирак, Сирию, Йемен, а позже Бахрейн, где нашло надёжную базу. После 924 г. карматы не останавливались ни перед каким насилием, ни перед какими бесчинствами, и дерзость сектантов дошла до того, что в 930 г. они ограбили Каабу в Мекке и похитили оттуда Чёрный камень.

После этого святотатства их поддержка сократилась, и позже, в 951 г., они вернули священный предмет по настоянию египетских Фатимидов, с которыми у них были одинаковые религиозные убеждения и которые в определённой мере были их сообщниками.

В 905 г. Абу-л Хайджа из рода Хамданидов, которого назначили наместником Мосула, управлял почти самостоятельно, но осторожно и умеренно. Через несколько десятков лет, в 944 г., один из его сыновей, носивший прозвище Сайф ад-Даула, «Сабля империи», оказался более дерзким. Он отобрал Халеб у Ихшидидов, правивших в то время Египтом, и основал династию — единственную арабскую династию! Она станет блистательной: её правители сумеют привлечь к себе на службу таких великих людей, как поэт ал-Мутанабби (905-965) и философ ал-Фараби, хотя последний не испытывал недостатка в приглашениях.

[ZHAN]

Когда в середине X в. Хамданиды, став фактически самостоятельными, окончательно отобрали арабский мир у халифата, на востоке последний уже давно распался. Иран вновь обрёл независимость.

Иранский полководец Тахир, во многом способствовавший победе ал-Мамуна над братом ал-Амином и его приходу к власти в халифате, в благодарность за верную службу был в 820 г. назначен наместником Хорасана с резиденцией в Мерве. Когда через год он умер, возможно, естественной смертью, — в конце концов, если кто-то умер не в преклонном возрасте, это не обязательно значит, что с ним расправились, — ему наследовали сыновья, по преимуществу с согласия халифа или обходясь без этого, если он не давал согласия. Так произошло, когда умер Абдаллах, второй сын Тахира. Назначенный преемник не был Тахиридом. Его не приняли, и Багдад был вынужден отказаться от его назначения. Наследственное право одержало верх над имперским. Родилось наследственное правление.

Конечно, эти правители признавали себя вассалами, но фактически были независимы, и если они верно служили державе, то потому, что так хотели. Создаётся впечатление, что эта верность, эта почтительная покорность повредила им в памяти иранцев, охотно осуждающих их, хотя те правили мудро и, главное, хотя это была первая царствующая династия, возникшая в Иране с тех пор, как арабы победили Сасанидов.

Из Нишапура, куда Абдаллах перенёс столицу, Тахириды распространили свою власть на Северный Иран до Рея (современного Тегерана), на Керман и на территории у западных границ Индии, но их династия оказалась недолговечной. Они начали терять владения при Мухаммаде, сыне Тахира II, и их государство исчезло в одночасье, не выдержав ударов Саффаридов. В 873 г. те вступили в Нишапур и взяли царя в плен.

Саффаридов, которые уничтожили Тахиридов, иранцы с большей охотой воспринимают как восстановителей своей независимости, и некоторые видят в их родоначальнике национального героя.
Это были ремесленники-медники (саффар), возглавившие ремесленные союзы в провинции Систан с целью противостоять проискам хариджитов, многочисленных и очень активных в тех местах. Поскольку их действия оказались эффективными, наместник официально поручил им командование. Они воспользовались этими полномочиями как трамплином, чтобы удовлетворить свои амбиции.

К 860-863 г. Якубу ибн Лайсу удалось стать хозяином этого края, потом он пошёл на Герат, захватил город и догадался отослать часть добычи халифу. Он счёл, что ему дозволено продолжать завоевания. Взяв Шираз, он потребовал, чтобы его признали наместником Фарса. Ему отказали, но согласились взамен сделать его наместником Тохаристана, то есть Бактрии и верховий Амударьи. Обосновавшись там, Якуб пожелал владеть всем Хорасаном. Он напал на Тахиридов, победил их и, как мы только что видели, в 873 г. присвоил их территории.

Ему оставалось довершить объединение Ирана. Но тут дело повернулось иначе. Халиф вовсе не хотел, чтобы Якуб или его брат и наследник Амр ибн Лайс расширяли свои владения на запад и юго-запад, и если отнюдь не возражал против того, чтобы те завоевали Согдиану, царство Саманидов, своих современников, с которыми мы ещё не знакомы, то оно совсем не было лёгкой добычей. Саффариды сломали об него зубы. В 902 г. Амр потерпел поражение, попал в плен и был отправлен в Багдад, где от него предпочли избавиться, умертвив. Великая авантюра детей медника наделала много шума, но продлилась лишь ограниченное время. Тем не менее они не исчезли, но утратили независимость и были выдворены в Систан, где при Саманидах продолжали пользоваться некоторой властью.

Не замедлил показать себя в свою очередь и третий иранский род. Прикаспийские области, которые завоеватели никогда плотно не контролировали, служили прибежищем для многих гонимых, особенно для шиитов, которые, не проявляя видимого фанатизма, сосуществовали здесь с разнообразными людьми, столь же не любившими как арабов вообще, так и халифат в частности. Один из этих шиитов, Буйех (или Бувайх, как говорят арабы), и три его сына, жившие в горной области Дайлам, в Гиляне, поступили на службу к полумятежному или полунезависимому наместнику провинции, некоему Мардавиджу (928-935) из рода Зияридов, потом очень скоро рассорились с ним и начали вести войну от собственного имени.

Они добились молниеносного и эффектного успеха. Один из сыновей захватил Исфахан и Шираз и стал властителем Фарса, второй занял Мидию, третий, Ахмед, в 945 г. вступил в Багдад.

Вопреки всем ожиданиям, Ахмед отнёсся к халифу почтительно, вступил с ним в соглашение и добился пожалования престижного поста амира ал-умара — иначе говоря, достиг высшей власти. Несомненно, когда шиит поступил на службу, хотя бы по видимости, к суннитскому халифу, которого мог бы свергнуть, эта ситуация казалась довольно странной. Но дети Буйеха, Буиды, знали, что население в огромном большинстве состоит из суннитов, и нуждались хотя бы в минимальной поддержке со стороны народа; они также знали, что халиф сохраняет свой престиж, и никоим образом не желали, чтобы он укрылся где-то в другом месте, откуда мог бы им вредить, тогда как в Багдаде они подчинили его и могли использовать в своих интересах.

Их сосуществование не обходилось без трений, ведь повседневная жизнь не становилась легче — ни в провинциях, ни особенно в столице. Между верующими обеих общин что ни день вспыхивали конфликты, которых по-настоящему уладить не мог никто — кроме тех, кто располагал настоящей вооружённой силой, тюрков, которые этой силой пользовались. В этих более чем сложных условиях Буиды не так плохо держались на плаву и, возможно, прекрасно удержались бы, поскольку администраторами они были хорошими, если бы сумели сохранить единство. Им это удалось только раз — в царствование Адуда ад-Даула (976-983), и аббасидский халифат, следовало бы сказать — иранская Багдадская империя, на несколько лет стал великой державой.

Когда Адуд умер, три его сына вступили в борьбу за власть, а в следующем поколении, в 1012 г., то же сделали четыре его внука. Нескончаемые внутренние конфликты тянулись до самого появления сельджуков в 1055 г.

[ZHAN]

Люди, остановившие экспансию Саффаридов, когда те хотели захватить Согдиану, претендовали на славное происхождение, без колебаний утверждая, что в их жилах течёт кровь Сасанидов. Они произошли от князя городка Саман в Бактрии, из-за чего взяли название Саманиды.

Родоначальник династии Саман-худат был маздеистом, обращённым в ислам, и некоторые его потомки занимали официальные должности. В начале IX в., около 820 г., четыре сына того, кто считался тогда главой рода, — некоего Асада, «Льва», — были назначены наместниками: первый, Ахмед, — Ферганы, второй, Нух, — Самарканда, третий, Яхья, — Шаша (Ташкента), последний, Ильяс, — Герата. Все, кроме Ильяса, умершего около 856 г., продолжили род, и их потомки по-прежнему служили монарху, хотя пользовались ослаблением Тахиридов, чтобы начать освобождаться от всякой зависимости, но нам приходится сказать, что о них мы знаем мало.

Этот род вышел из безвестности только в 875 г., когда Наср, сын Ахмеда, был назначен верховным наместником Трансоксании и поселился в Бухаре. Немедленно сочтя себя независимым, хоть и сохранив верность халифу, которому регулярно выплачивал дань, он создал одно из самых прекрасных царств, какие только знал ислам, окружавшее столицу — город, в котором вскоре будет жить около полумиллиона человек, который в X в. ещё в большей степени, чем Багдад, станет великим очагом культуры, приобретёт богатое убранство из замечательных памятников, увы, почти полностью уничтоженных людьми, почти не проявлявшими к нему милосердия, а также подземными толчками.

Впервые в истории Согдиана, которая всегда находилась во власти беспокойной знати, любившей независимость и склонной к анархии, образовала единое государство. Это было первое настоящее царство иранцев-мусульман, которое имело больше прав так называться, чем царства Саффаридов, Буидов или Тахиридов. Оно будет и последним в Средней Азии.

Исмаил ибн Ахмед (892-907), преемник Насра, принял наследие Саффаридов и одновременно Тахиридов. Он победил Саффаридов при Бактрах и присоединил их владения, что позволило ему в 902 г. обеспечить себе полную независимость. Через два года он властвовал уже над всем Северным Ираном вплоть до Рея и Казвина, города, который, впрочем, не сможет удержать. Таким образом, он сформировал обширное государство и, несомненно, распространил бы свою власть на весь Иран, воссоединив его, если бы не Буиды или, скорее, если бы не халиф, чьим слугой он называл себя как добрый суннит.

Политика Саманидов в отношении степных народов, по-прежнему опасных, в основном была оборонительной, но включала и отдельные превентивные рейды под видом священных войн, где были победители — гази и мученики — шахиды, рейды, позволившие им присоединить Ташкент и земли до самого Таласа. Зато они не смогли помешать усилению Караханидов, сформировавших в середине X в. свою конфедерацию или империю. Поскольку как раз тогда последние обратились в ислам, улемы отказались объявлять священную войну этим новоиспечённым мусульманам. Что касается мамлюков, они отнюдь не горели желанием сражаться с соплеменниками.

Саманидское государство было богатым. Его экономика более чем процветала и приносила пользу всем. Страна много производила и много вывозила — фрукты, овощи, бумагу, шёлковые и хлопчатобумажные ткани, которые умелые ремесленники ткали из качественного сырья, керамику, производство которой стимулировал китайский импорт.

Власть была сильной, авторитарной и не признавала никаких ограничений, кроме мусульманского закона, обычаев и прочных структур, унаследованных от прошлого. Она опиралась на тайную полицию и на бюрократию, подчинённую десяти ведомствам с многочисленным персоналом. Всё проходило через руки государства, и наместники провинций находились под жёстким контролем. Они, например, не имели права пользоваться замечательной почтовой службой, и верховная власть следила, чтобы они не становились притеснителями. Суверен желал опираться на простой народ, с которым был хорошо знаком, коль скоро его семейство жило здесь издавна, и который его любил — в самом деле, тот принёс ему мир, желанный для всех после столь долгих войн, следил за народным просвещением, стремясь, чтобы образование давалось повсюду и было доступно не только богатым, но и бедным, пёкся о земледелии, издав для него свод законов, остававшийся в силе ещё минимум два века.

Все эти меры, вне всякого сомнения, выражали подлинную заботу о неимущих, но были также порождены желанием искоренить тысячелетнюю власть беспокойной знати, дехкан. Желая, чтобы вооружённые силы больше не зависели от них, монарх, по примеру всех монархов тогдашнего мусульманского Востока, набирал воинов среди тюркских народов, и это было тем проще, что географически до них было недалеко. Они погубят Саманидов, но при этом чрезвычайно поспособствуют триумфу иранизма. Благодаря развитию начального образования дети тюрков обучались в школах и, несомненно сохраняя некоторое осознание своей особости, интегрировались в иранский мир, усваивали его культуру.

У всего есть обратная сторона. К недовольству дехкан, вызванному сокращением их власти, и притязаниям наёмников, ставших слишком могущественными, добавлялась враждебность, какую откровенно исламистская политика правительства порождала в немусульманских средах. Этим, вероятно, объясняется, почему история Саманидов была столь бурной.

В том же году, когда Наср, проживавший в Самарканде, велел произносить при чтении хутбы (пятничной проповеди, начинавшейся с упоминания признанной власти, по преимуществу халифа) своё имя, он отправил своего брата Исмаила в Бухару, чтобы тот представлял там его. Последний, обладая сильным характером, не намеревался ни с кем делить власть. Он вступил с братом в борьбу и жёстко подчинил себе Самарканд. Его преемник Ахмед (907-914), святоша, был свергнут и убит своей тюркской гвардией, посадившей на его место его сына Насра II (914-943). Тот тоже был очень благочестив и в конце своего долгого царствования отрёкся от престола, чтобы уйти в отшельники, а согласно другим источникам, с ним расправились. Как бы то ни было, с тех пор реальная власть, похоже, принадлежала мамлюкам, а монархи, как Нух (943-954) или Абд ал-Малик (954-961), были марионетками. Саманиды достаточно созрели, чтобы упасть как плод с дерева, которое посадили. Они исчезли в 999 г.

Глубокий национализм Саманидов, выражавшийся в возрождении иранского языка и культуры, сопровождался антиарабской политикой, столь ярко выраженной, что — неслыханное дело — в мечетях можно было слышать чтение Корана на местном наречии. Но это отнюдь не вело к антиисламизму, совсем наоборот. Религиозность таких монархов, как Ахмед, Нух и другие, передалась всем их слугам. Духовенство, дервиши или простые служители в мечетях получили непомерные привилегии и пользовались почти всеобщим уважением. Поэтому исламизация Согдианы прогрессировала настолько явно, что некоторые источники могли утверждать: якобы тогда она и завершилась. Это преувеличение. Сохранялись маздеистские общины, освобождённые от налогов (почему?), но зато обязанные поддерживать в рабочем состоянии плотины; манихейские общины, о существовании которых свидетельствует выдающийся монастырь в Самарканде и которые оказывали влияние на суфизм; буддийские общины, возможно, игравшие важную роль в организации образования; христианские общины, более чем деятельные.

С одной стороны, режим проявлял себя довольно нетерпимым. Он определённо превращал церкви в мечети. Не знаю, когда это произошло с той, которую я изучал в Бухаре (Магоки-Аттари), имеющей караханидский фасад, но тексты указывают точную дату — 893 г., — когда Исмаил передал для отправления мусульманского культа другую, в Таласе. В «Фихристе» сообщается, что в начале X в. власти вознамерились перебить манихеев, которые прибыли из Хорасана в Самарканд, скрываясь от преследований, и их якобы спасло только то, что «царь Китая», то есть какой-то монарх из Таримского бассейна, пригрозил подвергнуть репрессиям мусульман, многочисленных у него в стране.

С другой стороны, Саманиды не только усваивали вышеперечисленные и прочие влияния, но и позволяли христианству существовать и развиваться. Несторианская церковь, подчинявшаяся католикосу в Багдаде, имела в Средней Азии несколько епископств, и одним из самых деятельных было Мервское, которое вело чрезвычайно активную миссионерскую работу среди степных народов — плоды эта работа принесёт в XI в. В 1009 г. Абдишо, епископ Мервский, сделал католикосу Иоанну VI запрос в связи с обращением большого тюркского народа кереитов, кочевавшего на севере Монголии. Почти тогда же обратились и другие могущественные тюркоязычные и, возможно, монголоязычные конфедерации — такое обращение могло быть поверхностным, как у найманов, живших между Иртышом и Хангаем, или глубоким, как у онгутов, которые стояли лагерем вдоль Великой китайской стены и сыграют большую роль в истории Чингизидов.

Среди вассалов Саманидов были шахи Хорезма, возглавлявшие древнюю монархию, которая, несомненно, возникла намного раньше прихода арабов, долго оказывала им сопротивление, в конечном счёте подчинилась, но сохранила частичную самостоятельность, а вместе с ней и надолго как маздеизм предков, так и христианство, в которое обратилась довольно большая часть её населения. В неведомую эпоху и по неизвестным причинам это царство, первоначально единое, раскололось надвое, и отношения между соперничающими столицами, Кятом на юге и Гурганджем, или Ургенчем, на севере, оставались напряжёнными. Только в 995 г. Ануш-Тегин, шах Севера, воссоединил страну, которая после этого ярко сверкала несколько десятков лет: её прославили столь знаменитые имена, как Ибн Сина — Авиценна, ал-Арсати — математик, ал-Саалиби — философ из Нишапура и многие другие. Её ждали головокружительные, но непрочные военные успехи.

В падении Саманидов виновны тюркские наёмники, поскольку всё наводит на мысль, что они смогли бы дать отпор большому государству тюрков-мусульман, которое образовалось в степях и называлось государством Караханидов, «чёрных ханов», то есть северных. Так как документы противоречат друг другу, невозможно сказать, ни когда точно в X в. исламизировались племена, из которых оно сложилось, ни когда они объединились, чтобы сформировать это государство, двумя центрами которого были Кашгар в современном Синьцзяне и Баласагун на севере Чуйской долины — город, расположение которого указать нельзя, потому что он не найден.

Государство Караханидов соседствовало на востоке с землями уйгуров Таримского бассейна, на юго-востоке — с землями Саманидов и очень скоро напало на тех и на других. В Согдиане Караханиды добились быстрых и решающих успехов. В 992 г. царь Баласагуна предпринял первое наступление на неё, а через семь лет, в 999 г., сделался её властителем. Это принципиально важная дата. Она важна для Согдианы, потому что тогда началось длительное владычество тюрков и тюркизация этих земель, впрочем, медленная, коль скоро она не завершилась и до сих пор; она важна для иранизма, потому что знаменует его откат, так как Караханиды упорно не желали поддаваться его чарам, намереваясь хранить верность собственной культуре.

[ZHAN]

Сигнал тревоги для Саманидов прозвучал несколькими десятилетиями ранее. В 961 г. бывший командир их тюркской гвардии Алп-Тегин, которого ранее назначили наместником Хорасана, отказался покидать свою должность и укрылся в Бактрах (Балхе), потом перешёл через Гиндукуш и в 962 г. поселился в Газне, городке, «расположенном в неприятной местности», как скажет Бабур-шах. Саманиды не стали его преследовать и заключили с ним соглашение.

Так Алп-Тегин стал в Афганистане царём и заложил там основы государства, какого ещё никогда не создавал тюркский вождь. Строили это государство его преемники — сначала Себук-Тегин (977-999), раб, купленный на нишапурском рынке, потом Махмуд (999-1030), сын последнего, и даже внук Масуд (1030-1040). Себук-Тегин взял Кабул, Бактры, Кундуз, Кандагар, вступал в Хорасан и в Трансоксанию по приглашению Саманида Нуха.

Что касается Махмуда, основную часть своей военной жизни он посвятил завоеванию Индии. В 1001 г. он впервые спустился туда в набег, потом возвращался ещё семнадцать раз и сумел обеспечить себе владычество над всеми её провинциями севернее гор Виндхья. Свою мирную жизнь он, конечно, посвятил развлечениям, но прежде всего заботам о том, чтобы сделать из Газны великий город, обогатить её за счёт добычи, которую он привозил из походов, отстроить её, привлечь в неё элиты. Он добился, чтобы она стала счастливой соперницей Багдада. Он был тюрком и, так же как его предшественники и преемники, принадлежит к истории тюрков. Но поскольку он был полностью иранизирован, поскольку, как и Саманиды, но с лучшими средствами, на более высоком уровне, развивал иранскую культуру, он принадлежит также и к истории Ирана.

Как можно ему в этом отказать, если известно, что при его дворе жил ал-Бируни (973-1048), величайший мусульманский учёный, и что Фирдоуси посвятил ему свою поэму «Шахнаме»?

Индия была для Махмуда не единственным театром военных действий и даже не первым. Он ещё не бывал в Хайберских проходах, не поглядывал на Индо-Гангскую равнину, когда в мае 999 г., едва вступив на престол, напал на Саманидов под предлогом, что они плохие мусульмане, не подчинились аббасидскому халифу, и сразу же сделался властителем Хорасана и всех степей к югу от Окса. Ему оставалось форсировать реку. Бухара и Самарканд были совсем недалеко. Попытается ли он их захватить?

Его опередили Караханиды. В октябре того же года, как мы видели, они сами форсировали Сырдарью, победили Саманидов и заняли их место.

Через несколько лет, в 1017 г., Махмуд присоединил Хорезм и назначил шахом одного из своих военачальников, Алтунташа. В руках тюрков оказался весь Восточный Иран. Они уже метили дальше. Они зарились на Западный Иран. Махмуд присоединил к своим владениям Рей и Исфахан. Казалось, он вот-вот возьмёт Багдад.

Караханидская и газневидская империи, оказавшиеся лицом к лицу и разделённые только Оксом (Амударьей), не могли не вступить в войну между собой. Они это делали несколько раз, в частности, в 1025 и в 1032 гг., но решающего успеха никто не добился. Правда, Караханиды признали себя вассалами Газневидов, но фактически пользовались полной независимостью.

За этим конфликтом наблюдали тюркские племена, не принадлежавшие ни к одному из двух лагерей и пытавшиеся урвать своё. Большое будущее было у одного из них — племени кынык, образовавшегося из двадцати двух-двадцати четырёх племён огузов. Возглавляемое неким Сельджуком («Речкой») или Сальджуком («Лодочкой»), от которого получило название «сельджуки», оно, несомненно, вошло в Согдиану в 950 г. с разрешения Саманидов и обосновалось в низовьях Сырдарьи (Яксарта), где попеременно служило обоим противникам, иногда успешно, иногда неудачно.

В конечном счёте Махмуд поселил людей Арслана Исраила, одного из сыновей Сельджука, в Хорасане. Оттуда ему предложили идти воевать в Азербайджан. Он согласился и выступил в поход. Поскольку он больше не занимал территорию, которую Сельджукиды уже считали родовым наделом, его племянники Тогрул-бек и Чагры-бек попросили у Масуда Газневи, преемника Махмуда, разрешения поселиться в этом месте. Масуд отказал. Тогрул и Чагры решили взять сами то, чего им не хотели давать. Им подчинялись кочевые орды, организованные чрезвычайно хорошо. В 1028-1029 гг. они захватили Мерв и Нишапур.

Масуд двинулся на них без малейшей опаски, исполненный презрения к этим голодранцам. Армия, уже завоевавшая Индию, должна была одержать лёгкую победу. 22 мая 1040 г. при Данданакане близ Мерва она была разгромлена. Поражение оказалось настолько полным, что побеждённые были вынуждены оставить весь Хорасан. С тех пор сельджуки прочно обосновались в Иране. Всего через пятнадцать лет они придут в Багдад.

Газневиды просуществовали ещё век как малозаметные суверены. Они падут под ударами иранских горцев, которые в рассматриваемый период были всего несколько лет как исламизированы — возможно, Махмудом Газневи, покорившим их, — и жили на отшибе от всякой цивилизации в горах Гур, к востоку от Герата в современном Афганистане, отчего их впоследствии назвали Гуридами. Может быть, они болезненней других воспринимали подчинённое положение? Во всяком случае, при первой возможности они сорвались с цепи. Это были варвары в чистом виде и вели себя соответственно.

В 1148 г. один из их принцев был казнён по монаршему повелению, а родственники, пожелавшие за него отомстить, все перебиты, за исключением одного. Уцелевший, Ала ад-Дин Хусейн, в 1150 г. бросил свои вооружённые орды на Газну, взял город, разрушил его до основания, а потом отправился разорять другие места, провозглашая: «Я — сжигатель мира».

Мир он не сжёг, но уничтожил то, что было одной из прекраснейших жемчужин мира в то время. За ним в истории осталось имя, которое он принял, — Джахан-Суз.

Газневидский суверен Бахрам-шах (1118-1152) бежал в Индию. Гуриды, сделав передышку, отправились вслед за ним и с 1186 по 1203 г. стали хозяевами всех индийских владений его преемников. На смену иранизированной тюркской династии, принёсшей ислам на субконтинент, пришла иранская. Культура от этого не пострадала, поскольку варвары цивилизовались на удивление быстро. Они покажут это в Индии. Они уже показали это в Афганистане, воздвигнув Джамский минарет, который стал также башней, построенной в честь победы, и, несомненно, указывает место, где находилась их первая столица.

[ZHAN]

Многие иранцы из Фарса или Мидии бежали от арабских нашествий и укрылись на землях древних цивилизаций Хорасана и Согдианы, куда принесли свои традиции и свой дух. Тем не менее из-за величия и притягательности аббасидского халифата необыкновенный подъём этих стран долгое время оставался в тени. Упадок халифата позволил им не только выйти на свет, но и расшириться.

Какой бы вклад в культуру ни внесли Буиды или Саффариды, возрождение иранизма произошло именно в Восточном Иране, при Саманидах и Газневидах. Именно в Бухаре, в Газне и других великих городах персидский язык стал языком культуры и сделался наряду с арабским — сохранённым для нужд религии и науки — вторым классическим языком ислама. Именно в Бухару и в Газну приезжали жить просвещённые и учёные люди, там создавались великие произведения архитектуры, скульптуры и живописи, там более всего процветало ремесло.

Всё это происходило, конечно, в первую очередь по воле монархов, но и по воле народа, который сумел сохранить в неприкосновенности свою память, свои традиции, любовь к своему прошлому.

Создателем персидской поэзии был Рудаки, родившийся в деревне под Самаркандом в 859 г. и умерший в 940 г., придворный поэт при Саманиде Насре II (913-943).

Создателем персидской прозы — Абу-л Фазл Балами (ум. 974), министр Саманида Мансура I (961-976), которому поручили сделать персидскую адаптацию «Истории», написанной его соотечественником Табари по-арабски, «потому что больше не было людей, способных читать на этом языке».

Саманидскому правительству принадлежит заслуга, по меньшей мере косвенная, в появлении одного из шедевров мировой литературы — «Шахнаме» Фирдоуси: в самом деле, оно заказало поэту Дакики (935-980) переложить персидскими стихами древнюю «Книгу царей», которая в беспорядочном состоянии сохранилась в пахлавийских рукописях сасанидской эпохи и, возможно, уже переводилась на персидский в 957 г.; тот начал работать, но его труд прервала смерть, и его дело продолжил Фирдоуси.

Фирдоуси — вероятно, величайший поэт Ирана, хотя любая классификация произвольна и ему можно предпочесть Саади или Хафиза, и он бесспорно имел наибольшее значение для литературной и национальной истории. В литературной истории его превосходство состоит в том, что он зафиксировал персидский язык в классической форме, в форме, которую можно назвать едва ли не окончательной, потому что она практически не изменилась по сей день, в том, что он сыграл для этой истории роль, сравнимую с ролью, какую Данте сыграл в итальянской, и выказал не меньший гений. В национальной истории его величие проистекает из того, что в Иране остались живы легенды и традиции, что, когда страна была унижена поражениями и вассальным подчинением, Фирдоуси рассказал ей о великих деяниях из её прошлого, которое любил, не слишком подробно зная, напомнил ей о древней славе, вернул ей чувство величия и ответил на её чаяния.

Родившийся в 932 или 933 г. в Фирдоусе, городке близ Туса в Хорасане, Фирдоуси провёл большую часть жизни в Газне, при дворе Махмуда, где писал свою «Шахнаме», «Книгу царей», большую эпическую поэму приблизительно из шестидесяти тысяч двустиший, над которой он, говорят, работал тридцать пять лет, в которой по меньшей мере филологи различают три последовательных редакции и которая приобрела окончательную форму на рубеже тысячного года. Он посвятил её Махмуду и не был достойно вознаграждён (это неоспоримо, пусть даже это подчёркивают с излишним нажимом): дни он кончил в 1020 г. в явной бедности.

Монаршая неблагодарность объяснима. Хотя Махмуд принадлежал к иранской культуре и меценатствовал, он был тюрком, ощущал себя тюрком и не мог выказать особого восторга гениальному поэту, воспевшему тысячелетнюю борьбу Ирана с Тураном, как называли страну тюрков, Туркестан.

Великолепно написанная, «Шахнаме» — одновременно грандиозная эпическая поэма и пронзительное размышление о человеческой судьбе, и интерес к нему не в последнюю очередь связан с тем, что героический пафос оно сочетает с чувством подлинного сострадания к человеку. В поэме можно выделить две части: одна посвящена легендарным временам, другая — историческим.

Первая повествует, как мы уже сказали, о борьбе Ирана с Тураном, оседлых людей с кочевниками, цивилизованных — с варварами и выглядит как набор небольших рассказов о подвигах героев, обладающих почти сверхчеловеческими способностями, государей-заступников, которые борются со злодеями и силами зла. Заканчивается она появлением пророка света — Заратуштры.

Вторая часть — поэтическая история Александра и Сасанидов до арабского завоевания. Здесь нет ничего не заслуживающего внимания или посредственного, но отдельные фигуры, отдельные эпизоды приобрели особую известность. Упомянем, несколько наугад, чтобы не слишком затягивать рассказ, героическую песнь о Рустаме и его сыне Фарамарзе; героическую песнь о Гоштаспе и его сыне Исфандияре, ослеплённом отцовской стрелой; фигуру Александра, который выглядит государем-философом, хранителем мудрости и которого пророк Хызр ведёт сквозь тьму к источнику жизни; сражение Бахрам Гура с драконом; историю любви Хосрова к Ширин; историю любви Бахрам Гура к Азаде, деве великой красоты, музыкантше-чародейке, которой он пытается угодить, совершая всё новые охотничьи подвиги, но в конечном счёте, устав от её капризов, топчет её своим конём.

Книга имела значительный успех и вызвала немало подражаний, сделанных после смерти автора, — неким Асади из Туса (ум. 1071), позже неким Ираншахом и рядом других. Отдельные её эпизоды были развиты, иногда через века, различными писателями, и не из худших. Она была излюбленным источником сюжетов для миниатюристов в течение веков.

Больше ни один поэт из Газны не годится Фирдоуси и в подмётки, но некоторые, говорят, были не лишены таланта (я их не читал): некий Унсури, штатный придворный поэт, восхвалявший монарха, автор трёх эпических романов, а также любовных поэм, некий Фаррухи и прежде всего некий Манучехри, одновременно панегирист и вакхический поэт.

[ZHAN]

Зато наука была достойна Фирдоуси и сверкала полным блеском в Газне, куда волей-неволей приезжали работать почти все интеллектуалы — за примечательным исключением Авиценны.

Над всей эпохой доминируют две фигуры — ал-Бируни и тот же Авиценна (латинизированная форма от имени Абу Али Ибн Сина). В их лице мусульманская культура достигла одной из высочайших вершин.

Ал-Бируни, родившийся в 973 г. в Кяте, в Хорезме, был величайшим энциклопедистом мусульманского мира. Дипломат на службе шаха, он много путешествовал, в 1017 г. пошёл на службу к Махмуду Газневи и сопровождал его в Индию, в которой выучил санскрит и создал подробное описание страны.

Однако его шедевр — знаменитая хронология древних народов («Памятники минувших поколений»), где он больше старался описывать менталитет, обычаи и религии, чем факты, где он выявил значение языков, частично объясняющее, по его мнению, менталитет и нормы поведения.

Тем не менее ал-Бируни был ещё и математиком и именно математике обязан всемирной славой, а также астрологом, физиком, минералогом, географом и внёс существенный вклад в каждую из этих наук.

Он умер в 1058 г. в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Второй учёный, Авиценна, родился в 980 г. в Афшане близ Бухары, в шиитской семье, отказался служить такому тирану, как Махмуд, и предпочёл провести жизнь в странствиях по Ирану, где и умер в Хамадане в 1037 г.

Энциклопедист, он интересовался как логикой и метафизикой, так и физикой, ботаникой или зоологией. Однако именно медицина — в которой он был прирождённым гением, коль скоро в семнадцать лет излечил царя Бухары от тяжёлой болезни, — и философия принесли ему мировую славу и сделали «учителем par excellence», отчасти благодаря клинически точному описанию многих болезней, таких, как менингит и плеврит.

Два его важнейших труда — это «Канон врачебной науки», изучавшийся в Европе по XVIII в., и «Книга указаний и наставлений», где он более отчётливо, чем где-либо ещё, обнаруживает склонность к тому аристотелизму, часто неоплатонического характера, каким проникнуто всё его творчество.

[ZHAN]

Суфизм, сыгравший в первые века ислама, как мы подчёркивали, столь важную роль, не исчез, даже если больше не порождал столь выдающихся личностей, как в недавнем прошлом и как в будущем — в самом ближайшем будущем, потому что в 1142 г. родится Аттар, а в 1207 г. Руми, — но он социально структурировался.

По всей видимости, с X в. в Восточном Иране некоторые сообщества верующих, чтобы жить совместно в своей вере, начали поселяться в общих домах, названных словом ханака (общежитий для дервишей). Во всяком случае, тогда это слово впервые появилось в текстах применительно к строениям, возведённым в восточных регионах империи, возможно, в подражание манихейским монастырям Самарканда, как даёт понять анонимный автор «Худуд ал-алам». В самом начале XI в. Абу Саид (967-1049), хорасанец из Мейханы, первый мистик, писавший по-персидски, упомянул некоторые ханака и ввёл старейшие из известных правил для членов этих орденов. Вскоре по иранскому образцу на всех исламских землях стали возникать религиозные объединения, а также строения, где они селились.

Вероятно, в ту же эпоху и в тех же регионах в результате заботы Саманидов о распространении образования появились медресе, «места учения», хотя некоторые историки искусства, как Александр Пападопуло или Катарина Отто-Дорн, относят их появление самое раннее к XI в. Правда, старейшее из них, которое можно датировать, находящееся в Самарканде, было построено не раньше 1060 г., но тексты сообщают о медресе, которые как в Хорасане, так и в Трансоксании действовали в IX в.

Я склонен думать, что они были созданы в подражание буддийским учебным центрам, многочисленным и хорошо организованным. Им предстояло завоевать исламский мир ещё быстрей и полней, чем ханакам.

[ZHAN]

Эпоха Саффаридов, Саманидов и Буидов оставила немногим больше архитектурных свидетельств, чем предыдущая. Конечно, в некоторых памятниках, восстановленных позже, сохранились старинные элементы, но часто их трудно выделить в общем контексте, а датировка их — более чем произвольна.

Базиликальный план с многочисленными нефами, по какому построен харам — молитвенный зал Большой мечети Исфахана, он, видимо, приобрёл в X или даже в IX в., и в этом зале находят фрагменты первоначальной кладки. В старой мечети Хивы среди леса позднейших деревянных колонн есть пять-шесть архаичных; как сегодня, так и в прошлом они поддерживали крышу напрямую, без посредства арок, как это было в ападанах, гипостильных залах Ахеменидов, несомненно воспроизведённых ещё в Куфе при строительстве одной из первых мечетей, ныне исчезнувшей.

Более ясные свидетельства, пренебречь которыми никак нельзя, — Большая мечеть в Нейризе (973), творение Адуда ад-Даулы, построенная в сасанидских традициях, и мечеть в Наине, буидская, с великолепным декором, возведённая на рубеже тысячного года. Намного более интересная религиозная постройка — маленькая мечеть IX в., сравнительно недавно обнаруженная в Балхе (Бактрах). Квадратная в плане, вероятно, не имевшая ограды, кроме как со стороны киблы, она разделена на девять квадратов столбами, от которых отходят четыре арки, поддерживавших ныне провалившиеся купола. Этот план, в прежние времена неизвестный на Востоке, весьма странным образом обнаруживается в Испании, в мечети Баб Мардум в Толедо (X в.). Восхитительный скульптурный декор очень близок к декору в мечети Самарры, и, разумеется, его сочли подражанием. Но если вдуматься в то, какое влияние Восточный Иран оказал на Аббасидов, сколь вездесущими иранцы были в их столицах, то можно с уверенностью утверждать, что, напротив, бактрийское искусство повлияло на самаррское.

Единственный памятник, оставшийся от саманидской Бухары, — мавзолей, построенный в 892 г., который называют мавзолеем Исмаила Самани. Он так красив, что мы можем только сокрушаться при мысли обо всех остальных, которые потеряли. Это увенчанный куполом небольшой куб, в четырёх гранях которого проделано четыре больших арочных входа, что побудило некоторых увидеть в нём, на мой взгляд — безо всякого основания, подражание маздеистским храмам огня. Уравновешенности масс, искусности, с какой купол соединён с опорами, уже было бы достаточно, чтобы вызвать восхищение, но полный восторг вызывает декор — настоящее художественное плетение из кирпичей, уложенных как горизонтально, так и вертикально.

Мавзолей Араб-ата в с. Тим, в Узбекистане, намного более поздний (977-978), при всех своих достоинствах во многом уступает мавзолею Исмаила. Это прямоугольное в плане кирпичное строение, украшенное терракотовой резьбой, войти в которое можно через неглубокий айван в большом портике (пештаке), первом из известных нам.

XI век, когда стало появляться всё больше надгробных памятников, начался с возведения двух гробниц неравной ценности. Одна из них — так называемый мавзолей Арслана Джазиба в Сангбасте, который построен в 1030 г. и не вызывал бы особого интереса, если бы не красивый купол и не соседствующий с ним цилиндрический минарет того же времени, при постройке которого, как иногда считается, впервые отказались от квадратного плана, свойственного Сирии и мусульманскому Западу, что ещё требуется доказать. Другая — великое произведение с точки зрения и качества работы, и использованных новшеств, и вызываемого интереса. Возведённый в 1006 г. Гунбад-и Кабус — башня высотой 51 м (углублённая в грунт на 10 м) и диаметром 17 м в основании. С его постройкой в Иране возникла мода на башенные гробницы, продлившаяся долго. Нет никакой возможности понять, почему было решено возвести столь неожиданное здание. Рассказ, в соответствии с которым тело покойного подвешивали на цепях под потолком, возможно, позволяет связать эту постройку с погребальными обычаями, требовавшими оставлять труп на открытом воздухе и характерными либо для маздеистов, которые укладывали тело на «башне молчания», либо для тюрков Центральной Азии, которые его помещали на верхушке дерева, одни для того, чтобы не осквернять землю, другие — чтобы удалить с костей мясо, но эта гипотеза остаётся сомнительной.

Чтобы найти высшее проявление иранского искусства начала второго тысячелетия, следует отправиться в Афганистан, к Газневидам. Однако и там от роскошных строений, описанных в текстах, осталось немногое: в Бусте — арка и впечатляющие стены дворца в Лашкари-Базаре, сложенные из сырцового кирпича и отделанные обожжённым кирпичом, которые тянутся метров на пятьсот; в Газне — гробница Махмуда и основы двух минаретов 1114 г., звездообразных в сечении и великолепно отделанных.

Раскопки, произведённые итальянцами в Газне и французами в Лашкари-Базаре, второстепенной резиденции Газневидов, дали возможность познакомиться с искусством последних. И там, и там дворцы были построены крестообразными в плане, с четырьмя айванами, расположенными попарно друг напротив друга по сторонам двора, — этот план, несомненно, использовался в домах Хорасана издавна, и мы находим его в Нисе в постройках последних веков до нашей эры. Тем не менее это неопровержимое доказательство, что крестообразный план с четырьмя айванами, который станет классическим в Иране и повсюду, куда распространится иранское влияние, не был заимствован мусульманами для строительства медресе и что в последних, как и в мечетях, он появился намного позже, чем во дворцах.

Не менее важные находки были сделаны и при археологических раскопках тех же памятников. Это, если упомянуть только основное, целый ряд живописных и скульптурных изображений людей и животных, который ещё лучше, чем произведения, найденные в других местах, показывает, что мусульмане всегда создавали фигуративное искусство, по крайней мере в светской архитектуре. Историки искусства, отвергая сообщения в текстах, долгое время не признавали этого факта и утверждали, что фигуры характерны только для первых веков мусульманской цивилизации как результат античного влияния и для последних как результат влияния Европы. Но теперь невозможно дальше отстаивать этот тезис.

На некоторых плитах из Газны изображены в виде барельефов, но с моделированием, тюркские наёмники под сводами, сцена охоты на льва, танцовщицы, слон, хищные звери и фантастические животные. В Лашкари-Базаре обнаружен ряд изображений тех же наёмников, которые окружены птицами и носят пояса с свисающими концами, уже бросавшиеся в глаза в Самарре. Прототипы всех этих произведений незачем искать очень далеко. Они вполне явно происходят от изображений, выполненных в оазисах Таримского бассейна.

[ZHAN]

В восточном иранском мире родились и расцвели крупные центры высокоразвитого ремесла, прежде всего производства металлических изделий, тканей и керамики.

Было бы преувеличением и неосторожностью утверждать, что металлургия мусульманского мира зародилась в Хорасане, тем более что у нас слишком мало изделий, изготовленных в других местах, чтобы можно было сравнивать, но специалисты единодушно признают неоспоримое превосходство этого региона самое меньшее по XI в., да несомненно и позже (курильница для благовоний в форме льва, XI в., Лувр).

Ткачество в Восточном Иране, вероятно, не занимало первое место, потому что уже процветало в разных странах, унаследовавших это занятие с древности, например, в Египте, но было интенсивным, великолепно развитым и для многих служило образцом. Сасанидские традиции здесь были очевидны и сохранялись долгое время, пусть даже отчасти сказался вклад народов Индии и степных народов, пусть даже рисунок со временем усложнился и стал более плотным. Они проявляются в выстраивании рядами почти соприкасающихся колёс, окаймлённых жемчужными нитями или полосами из сердечек, в пристрастии к изображениям животных — с повязками на шее или обращённых друг к другу, часто с двух сторон древа жизни (плащаница святого Йодока, 961, Лувр), в использовании мифологических или героических сюжетов (так называемая «ткань с повелителем животных», Лувр).

Если в Сузах гончары исламской эпохи преемственно наследовали от гончаров древности большое разнообразие форм и приёмов (саффаридская тарелка, украшенная синей пальмой на фоне, имеющем цвет слоновой кости, в Иран-Бастане, Тегеран), если изделия габри, которые изготавливались в Зенджане ещё в маздеистских семьях, также сохраняли сасанидские традиции — которые выражались в фигурах сказочных животных, изображаемых очень выпуклыми на фоне больших пальметт, и в иератических персонажах с эмблемами, представляющими собой, возможно, отдалённые прообразы гербов, — то Восточный Иран прославился крайне разнообразными произведениями, главными центрами производства которых, похоже, были Рей, Самарканд и Нишапур.

С 750 по 1225 и особенно с 935 по 1030 г. Рей, видимо, был крупным ремесленным центром Ирана. Там собирали китайский фарфор, импортируемый с эпохи Сасанидов, и он оказывал огромное влияние. Его чары были столь сильны, что, говорят, Харун ар-Рашид заказал около двухсот изделий несравненного качества и около двух тысяч более заурядных. Бируни, изучавший ситуацию, признает, что мусульмане пытались воспроизвести фарфор, но оказались к этому неспособны; впрочем, несмотря на все старания, у них это никогда и не получится.

Изделия из Самарканда (Афрасиаба) и Нишапура иногда слишком похожи, чтобы можно было с уверенностью опознать, происходят ли они из того или из другого города. Наряду с многоцветными работами, в том числе имеющими калейдоскопическую отделку (пиала из Севрского музея), существуют и другие — белого или кремового цвета, украшенные простой кольцевой лентой с чёрными или коричневыми куфическими надписями, чрезвычайно элегантные.

Все эти литературные, научные и художественные произведения показывают, что в XI в. иранский мир использовал свои возможности в полной мере. Настолько, что он не только выдержит удар, какой нанесут четыре века вторжений, но и ассимилирует своих захватчиков, будь то тюрки или монголы. Прекрасной иллюстрацией этого послужит история сельджуков.

[ZHAN]

Победа, одержанная сыновьями Сельджука, Тогрул-беком и Чагры-беком над Газневидами при Данданакане в 1040 г., открыла им свободный доступ на Иранское нагорье.

Чагры-бек остался в Хорасане, чтобы контролировать страну, не допускать возвращения Газневидов и дать отпор Караханидам в случае, если они двинутся сюда из Трансоксании, а когда он в 1058 г. умер, ему наследовал сын Алп-Арслан, «Лев-Герой».

Один из сыновей Чагры, Кавурд Кара-Арслан (1041-1075), основал в Кермане маленькое независимое княжество, которое просуществует до конца XII в.

Тогрул-бек двинулся на завоевание Ирана. За четыре года он оккупировал весь север и северо-запад страны, включая Рей и Хамадан — город, который, как известно, служит ключом к Ираку. Он поддерживал постоянный контакт с суннитским халифом и его шиитским «покровителем», буидским сувереном. Ему надо было выбрать политику.

Он — естественно, язычник, шаманист и тотемист, коль скоро называл себя «Князь-Сокол», как его брат именовался «Князь-Ястреб», он, в лучшем случае слегка затронутый христианством и необразованный, — на удивление прозорливо понял, что шиизм, несмотря на видимый триумф в Багдаде и в Каире, где царствовали шииты Фатимиды, не отвечает глубинным чаяниям народов и что Аббасиды, пусть совершенно бессильные, сохраняют огромный престиж.

Его выбор стал быстрым и недвусмысленным. Он объявил себя мусульманином, «клиентом», то есть защитником, халифа. Он сделал выбор в пользу иранизма, окружив себя иранцами, которым доверил управление своим государством, назначив персидский официальным языком, а чтобы лучше показать приверженность исламу и его принципам, начал священную войну с неверными. В 1048 г. он послал в византийские земли своего кузена Ибрахима ибн Инала, а в следующем году выступил в поход сам.

Эти военные операции были ему выгодны не только потому, что давали престиж муджахида, практикующего джихад, но прежде всего потому, что позволяли отогнать от границ Ирана орды тюркских кочевников — туркменов, которые, с тех пор как сельджуки распахнули ворота, столь долго закрытые, хлынули в эту страну, нанося ей большой ущерб. Не забудем, что тюрки веками топтались на пороге мусульманского мира, куда могли попасть, разве что оказавшись в рабском положении, в качестве рабов-наёмников, мамлюков.

Политика Тогрул-бека оправдала себя. В 1055 г. халиф принял его в Багдаде — что позволило ему изгнать Буидов, — назначил султаном, царём Востока и Запада, что следует понимать — политическим главой мусульманского мира, и он в семьдесят лет женился на дочери Аббасида. Теперь клялись только его именем. За восемь лет, которые ему ещё оставалось жить, он укрепил свои позиции в Иране, а именно взял в 1059 г. после долгой осады Исфахан, который его преемники сделают столицей.

Алп-Арслан (1063-1073), сын Чагры-бека, наследовавший отцу в Хорасане, наследовал и дяде Тогрул-беку как главе Иранской империи (1063-1073), отныне называемой империей Великих Сельджукидов. Он стал её настоящим организатором, можно сказать, почти создателем. Если административные и культурные достижения в его царствование и в царствование его преемника связаны прежде всего с именем министра Низам ал-мулка (1018-1092), человека исключительных дарований, родившегося в Радкане под Тусом, сподвижника Алп-Арслана в Хорасане с 1059 по 1063 г., а потом визиря, когда тот в 1063 г. стал султаном, с чьими идеями мы имеем счастливую возможность познакомиться по его «Трактату о правлении» (или «Книге о политике», Сиасет-наме), то военные успехи страны — заслуга султанов, и они не менее примечательны.

В 1071 г., поскольку сельджуки уничтожили Армянское царство, взяв в 1048 г. Эрзурум, а потом, в 1064 г., его столицу Ани, поскольку набеги туркменов на территорию Малой Азии продолжались и последние иногда уходили очень далеко от своих кочевий, добираясь до Малатьи и Сиваса, византийский император Роман Диоген наконец решил выступить в поход. Алп-Арслан пропустил его до земель к северу от озера Ван и там 19 августа дал ему сражение при Манцикерте (Малазгирте), в верховьях Евфрата. Боевой дух огромного византийского войска был подорван долгим маршем по совершенно разорённой местности. Оно было уничтожено, и император попал в руки победителей.

Впервые «римский» суверен стал пленником мусульманина. Исламский Иран оказался под стать маздеистскому. Казалось, вернулись времена Шапура и Валериана!

Победа была настолько полной, что не может быть сомнений: Алп-Арслан мог бы занять всю Анатолию. Он этого не пожелал. Император был освобождён за выкуп, его территории оставлены. Многие греческие и тюркские принцы стали друзьями. Малая Азия сделается тюркской лишь несколько позже и по инициативе самих византийцев, после того как они используют для защиты своих границ старый приём римлян и китайцев, заключавшийся в том, чтобы селить «варваров» на приграничных землях в качестве федератов.

В 1081 г. новый басилевс Алексей Комнин на удивление смело прибегнул к нему. Он отдал в лен своему «верному другу», Сельджукиду Сулейману ибн Кутулмышу, город Никею (Изник) у самых ворот Константинополя. Сельджукиды Рума (римской земли) воспользовались этим, чтобы выкроить себе большое царство, когда в 1084 г. захватили Иконий, сделав из него свою столицу под названием Конья. Они не смогли создать империю, поскольку их попытки экспансии на восток и юго-восток были пресечены Великими Сельджукидами, экспансии на запад — византийцами и им пришлось ограничиться Анатолийским плоскогорьем. Они сделают из своего государства Турцию.

После великой победы в Анатолии Алп-Арслан отправился на Восток, чтобы завоевать Согдиану. Он хотел добиться этого любой ценой и бросил против неё армию численностью в двести тысяч бойцов. Там он нашёл смерть. Победа была у него в руках, когда он был убит самым обычным военнопленным, которого допрашивал.

Ему наследовал сын Малик-шах (1073-1092). Вразрез с обычаем тюркских князей, которые носили имена животных, взятые из ономастической сокровищницы степных народов, он взял в качестве имени двойной титул: арабский — малик, «царь», и персидский — шах, «император», чего было достаточно для демонстрации, насколько он хотел интегрироваться как в мусульманский, так и в иранский мир. Он подтвердил это намерение, оставив на посту отцовского великого визиря Низам ал-мулка, занимавшего эту должность, пока его не убили в 1092 г., и немедленно продолжив наступление на Караханидов. Для него не оставалось никаких сомнений: иранский мир должен быть объединён.

Он брал города Согдианы один за другим, несмотря на активное сопротивление, которое часто встречал. В 1074 г. хан капитулировал, но — вероятно, потому, что был популярен в стране, а Сельджукиды нуждались в поддержке народа, — сохранил функции монарха и только должен был признать себя вассалом. Тем временем Малик-шах, продолжая борьбу с шиизмом, уничтожил царство карматов со столицей в ал-Ахсе (Бахрейн), и халиф возложил на него защиту священных городов Аравии. Все его цели были достигнуты. Все его амбиции были удовлетворены, кроме одной: нанести поражение египетским Фатимидам, представлявшим тех самых шиитов, которых Сельджукиды с самого начала царствования избрали противниками, и легитимировавшим шиитские действия.

[ZHAN]

Подчинённое положение Караханидов никоим образом не сказывалось на их могуществе и на деятельности в сфере культуры. Они дожили до золотого века при возведённом на трон султаном Баркияруком (1094-1104) Арслан-хане (1102-1130), с царствования которого начался период мира и процветания, особенно для его столицы Бухары, хотя его последние годы были омрачены болезнью.

С восторженными описаниями, какие современники посвящали караханидскому искусству, вполне можно согласиться при виде единственного памятника, созданного руками тогдашних мастеров и избежавшего разрушения, — гигантского минарета Калян 1127 г., который, хоть и углублён в землю, ещё поднимается над ней на полсотни метров в виде цилиндра с кирпичным декором, несколько сужаясь от основания к вершине, а потом расширяясь и образуя фонарь. Его эпиграфика, ширина которой тем меньше, чем выше расположена надпись, конечно, не рассчитана на чтение, но создаёт иллюзию ещё большей высоты. Его отделка мукарнами (сталактитами или пчелиными сотами) — один из старейших примеров использования этого элемента, который ждало столь большое будущее.

Хотя Караханиды и испытывали иранское влияние, они желали оставаться тюрками. В этом состоит их своеобразие, тем более что жили они на одной из древнейших земель иранской культуры. Это они начали тюркизацию Согдианы, это они в большей мере, чем уйгуры, поселившиеся в восточной части Таримского бассейна, предприняли или ускорили тюркизацию области, которая станет Синьцзяном: язык, на котором там всё ещё говорят, — отнюдь не уйгурский язык, как утверждается, а кашгарский говор караханидского языка.

Именно на тюркском языке написаны популярные, очень простые, очень непосредственные, без конца переписывавшиеся в разные времена и оказывающие огромное влияние по сей день произведения поэта-мистика Ахмеда Ясави, родившегося в начале XII в. в Ясах (Туркестане), ученика Юсуфа Хамадани (ум. 1140) из Бухары.

Именно на тюркском языке составлено «Кутадгу билиг», «Благодатное знание» (1067-1070), книга особо интересная, потому что представляется первой в своём жанре, а если «Словарь тюркских наречий» Махмуда ал-Кашгари и написан около 1075 г. по-арабски, то он приводит столько пословиц и стихов на средневековом восточнотюркском языке, что остаётся очень важным документом для тюркологов.

[ZHAN]

Туркменские орды не довольствовались тем, что разорили Малую Азию и Армению. Они наводнили Сирию и Палестину, где многие земли принадлежали египетским Фатимидам, явно смотревшим на кочевников косо и пытавшимся от них избавиться.

Ощутив, что и их грабительские набеги, и сама их жизнь оказались под угрозой, туркмены в 1076 г. обратились за помощью к Великим Сельджукидам. Те не замедлили её оказать. Малик-шах отрядил для этого своего брата Тутуша (ум. 1095), который больше ставил на этих землях своих людей, чем поддерживал грабителей, кстати, расправляясь с теми из них, кто был ему особенно неудобен.

Так на арабском Ближнем Востоке появились новые царствующие династии, очень часто враждующие меж собой, но иногда и блестящие.

Самым выдающимся из этих удельных князей был в Халебе Ак-Сункур, «Белый Кречет», отец Зенги, дед Hyp ад-Дина, нашего Нуреддина, того, который завоюет Египет руками Ширкуха и Саладина.

Взятие тюрками городов, столь дорогих сердцам христиан, как Иерусалим (1071, потом 1077 г.) и Антиохия (1086 г.), усилило ужас, который уже вызвали битва при Манцикерте и поражение византийцев, даром что последних ненавидели, и послужило главным предлогом для крестовых походов. Действительно, есть основания думать, что основной причиной этих походов было победоносное наступление ислама на константинопольскую империю, его продвижение на запад в то время, когда Европа была занята Реконкистой.

Но возбудить массы было проще, призвав их освободить Гроб Господень! Великая эпопея франков затронет Иран довольно слабо, когда в борьбу с первыми втянутся курды Верхней Месопотамии и хорасанские ополченцы, входившие в состав ближневосточных армий.

[ZHAN]

Об одном курде нам и следует поговорить. Тот, кого мы называем Саладином, на самом деле именовался Салах ад-Дин Юсуф. Он родился в 1138 г. в Тикрите (Месопотамия), когда там находился его отец Айюб, офицер на службе Зенги (1127-1147), ставшим первым мусульманским князем Ближнего Востока после того, как взял Халеб. Он был ещё подростком, когда в 1152 г. его дядя Ширкух пригласил его ко двору сына Зенги, Hyp ад-Дина (1147-1174). Там он понравился.

Он быстро поднялся по первым ступеням карьеры. Когда Ширкух был отправлен Hyp ад-Дином завоёвывать Египет, он его сопровождал (1164-1169).

Здесь следует отметить, что через пять лет его, хоть он и был суннитом, назначили визирем фатимидского халифа. Это было парадоксальным, но такой парадокс мы уже встречали, когда шииты Буиды обладали властью в суннитском халифате Аббасидов. Впрочем, этот парадокс продлился недолго, потому что в 1171 г. Саладин велел произносить в хутбе имя багдадского халифа. Египет не выразил протеста. Он всего лишь терпел еретическую династию, показавшую себя крайне толерантной, и Фатимиды исчезли при общем равнодушии прежних подданных. Визирь стал настоящим властителем долины Нила, пусть даже управлял от имени Hyp ад-Дина.

Смерть последнего в 1174 г. освободила его от обязанности подчиняться кому-либо и позволила претендовать на наследие покойного князя Халеба. Для этого у него на руках было достаточно козырей. С 1174 по 1185 г. он сумел убеждением и силой объединить под своей властью почти всю Сирию. Она ещё никогда не выступала единым фронтом против франков, обосновавшихся в Святой земле и в Антиохии. Она наконец это сделала, и результат не заставил себя ждать: в 1187 г. Саладин отобрал Иерусалим у крестоносцев.

Разумеется, это вызвало много шума. Когда через несколько лет, в 1193 г., Саладин умер, он окончательно стал героем. Он им остался вплоть до наших дней — конечно, на Востоке, но каким-то непонятным образом и на христианском Западе. Его украсили рыцарскими достоинствами, которые он мог иметь, а мог и не иметь, поскольку не факт, что они вязались с его фанатизмом и как минимум приступами нетерпимости (например, когда он обязал зиммиев носить отличительные знаки). Как бы то ни было, за ним охотно признают высокие добродетели, и можно полагать, что ни один иранец, за исключением некоторых Ахеменидов, не знаменит на Западе больше, чем он.

Но известно ли, что он был иранцем? Несомненно, нет. Однако он им был, хоть и очень тюркизированным, потому что был курдом, как и его окружение.

Он собрал вокруг себя многих соплеменников, прежде всего родственников, и именно им обязан основными успехами. Надо ли напоминать, что это его брат Туран-шах завоевал для него в 1174 г. Нубию и Йемен, что это один из его племянников, Таки-ад-дин, в 1173 г. передал ему в руки Киренаику и Триполитанию?

Он основал за пределами Ирана иранскую династию — сыновей Айюба, Айюбидов. Она оказалась недолговечной, поскольку в 1250 г. была свергнута своими наёмниками, мамлюками, которыми и будет известен Египет ещё двести пятьдесят лет, но оставила по себе красивые памятники. Разве не один из них, исключительно прекрасный, мы видим в Каире, смотря с площади Саладина на цитадель?

[ZHAN]

Смерть Малик-шаха в 1092 г. привела сельджуков к быстрому упадку. Его наследие оспаривали четыре сына — Махмуд (1092-1094), Баркиярук (1094-1104), Мухаммад (1105-1118) и Санджар (1118— 1157). В провинциях удельные князья и те, на кого было возложено их воспитание, атабеки, наставники, по-прежнему обладавшие для своих учеников большим авторитетом, а иногда через их посредство и властью, настраивали их друг против друга.

С 1180 по 1225 г. Багдадский халифат при ан-Насире вернул себе полную независимость. Секта исмаилитов демонстрировала опасную эффективность, а её логова были неприступны для правительственных сил. Не хватало денег. Всё шло плохо.

Однако при Мухаммаде ситуация начала выправляться, а при Санджаре, казалось, всё вот-вот по-настоящему наладится, когда на Востоке появилась новая сила.

Кидани, завоевавшие когда-то, в 936 г., Китай и основавшие там династию Ляо, в 1123 г. были оттуда изгнаны и после долгого скитания по степям создали на границе караханидских владений, вокруг нескольких городов, Кашгара и Баласагуна, империю каракитаев (чёрных или северных киданей). Они были сильно китаизированы в результате почти двухвекового пребывания в Китае и принесли с собой новое усиление китайского влияния. Они были буддистами. Буддийской была и их империя.

Таким образом, земли, которые были колыбелью Караханидов, которые ислам завоевал совсем недавно, были у него отторгнуты. Впервые мусульмане в Азии были вынуждены отступить.

Когда в 1137 г. каракитаи напали на Фергану, Санджар больше не сомневался, что обязан вмешаться. Он был покровителем Караханидов. Он был первым мусульманским монархом Азии. Он выступил в поход.

Дальнейшее было ужасным. 9 сентября 1141 г. в сражении в Катванской степи под Самаркандом сельджуки бежали как зайцы, оставив на поле боя около тридцати тысяч убитыми и ранеными. В руки буддистов попали все земли между Сырдарьей и Амударьей.

Это событие получило огромный резонанс. Отступление воспринимали как трагедию. Ведь ислам терял не только бесплодные земли, но и территории, где процветала его самая высокоразвитая культура. Было отчего потерять голову, тем более что как раз тогда на Ближнем Востоке ислам испытывал натиск крестоносцев, а в Западной Европе утратил почти столь же богатые провинции в Испании (взятие Толедо в 1085 г.) и на Сицилии (норманнское завоевание с 1061 по 1072 г.).

У христиан возникло ощущение нового рассвета, надежда на то, что на Дальнем Востоке появился союзник, способный ударить на мусульман с тыла. Отсюда родился миф о пресвитере Иоанне, восточном владыке, преданном христианству. В Согдиане много говорили об антимусульманской реакции. Её преувеличивали, и, похоже, ранее 1200 г. никаких принудительных мер не принималось, но милостей, оказываемых христианам и буддистам, было уже достаточно, чтобы вызвать раздражение у мусульман.

Ситуация изменилась только в начале XIII в., когда в результате прихотливого сочетания брачных союзов на трон поднялся найман-христианин Кучлук, велевший казнить первого имама Хотана. Однако нет сомнений, что несторианство укрепило свои позиции, что в Бухару стекались иудеи и надолго там поселились, коль скоро ещё в XIX в. имели там семь больших синагог, и что вновь усилился буддизм: если нельзя утверждать, что монастыри последователей Будды, процветавшие в XIV в. в Афганистане, появились скорей во времена Караханидов, чем монголов, то монастыри Каялыка, отмеченные около 1150 г., вероятнее всего, могли быть основаны только при последних.

Огромное множество племён, которые, возможно, бежали от каракитаев или втягивались в вакуум, образовавшийся после поражения сельджуков, вновь хлынуло в Восточный Иран. Санджар, хотя у него хватало и других проблем, окончательно истощил свои силы в попытках сдержать эти племена. Удавалось ему это плохо, и в конечном счёте он даже попал к ним в руки на три года, с 1153 по 1156 г. Он сумел бежать лишь с тем, чтобы в 1157 г. умереть. Ему воздвигли в Мерве роскошный мавзолей, первый погребальный дворец, несомненно, размещённый внутри ансамбля из четырёх садов (чахар-баг).

Великие Сельджукиды пережили его на несколько лет, до поражения при Рее от хорезмшахов и гибели своего последнего монарха Тогрула III в 1194 г., но эпитета «великие» они больше не заслуживали.

[ZHAN]

Хорезмшахи, победившие сельджуков, с давних пор возглавляли прекрасное царство, которое им никак не удавалось вывести из подчинённого положения. Когда они восставали, что случалось довольно часто, то всегда лишь теряли выгоды, приобретённые ранее благодаря подчинённому положению: реальное благосостояние и полунезависимость.

Если сначала Хорезм тяготел к Газневидам и жил под властью одного из их гулямов — Алтунташа (с 1018), то потом он попал под протекторат Сельджукидов, возведших на престол одного из своих людей, Кутб ад-дина Мухаммада (с 1077), а потом его сына Атсыза (1127-1156). Последний, долгое время храня им верность, попытался взбунтоваться, был за это наказан и поспешил спасти своё положение, сразу же признав себя вассалом.

Когда Санджара в 1141 г. победили каракитаи, Атсыз присоединился к победителям, что означало для него всего лишь очередную смену господина, зато позволило повысить статус. Настолько, что своему наследнику Иль-Арслану (1156-1172) он оставил страну в достаточно цветущем положении, чтобы тот выглядел внушительной политической фигурой. Отныне хорезмшахи так упрочили свою власть, что умели преодолевать кризисы наследования — бич тюркских монархий. Это стало очевидно после смерти Иль-Арслана, повлёкшей за собой яростное соперничество претендентов на престол, которое продолжалось два года. Тот, кто в конечном счёте вышел из него победителем, Текеш (1174-1220), ещё более окреп благодаря испытаниям и мог питать далеко идущие амбиции.

Мы видели, что Иран после смерти Санджара впал в полную анархию. Сельджукидская корона непрочно сидела на головах её носителей. Разве Текеш не мог с минимальными усилиями сбросить её и взять себе? Он двинулся на запад, настиг в 1194 г. армию султана Тогрула III близ Рея и одержал лёгкую победу. Корона упала. Текеш её подобрал. Великие Сельджукиды покинули историю. И в неё торжественно вступили хорезмшахи — они стали господами Ирана.

Когда Текеш умер, его сыну Ала ад-дину Мухаммаду понадобилось не более двух десятков лет, чтобы вознести новую империю на вершину могущества и потом обречь её на гибель. Для начала Ала ад-дин Мухаммад напал на Гуридов. Он побеждал их с 1204 г., однако только в 1215 г. захватил Герат, а в 1219 г. отнял у них Газну. Формально он действовал совместно с каракитаями и в большей или меньшей мере от их имени. Это была только видимость. Победители сельджуков не зависели уже ни от кого. Они продемонстрировали это в 1207 г., захватив Согдиану и разгромив мнимых сюзеренов, которые исчезли, не оставив следов.

Что касается Караханидов, которые надеялись в этой связи вернуть себе независимость или хотя бы некоторую автономию, то в 1208 г. они тоже были низложены. За два десятилетия хорезмшахи повергли Сельджукидов, Гуридов, каракитаев и Караханидов. Они запросто могли в 1212-1219 гг. завершить завоевание всего Ирана. Было совершенно очевидно, что им принадлежит будущее.

«Нет, сир, никто над будущим не властен! Хозяин будущего — Бог!» (Виктор Гюго). Через два года появится Чингис-хан.

[ZHAN]

Массовое вторжение тюркоязычных кочевников в иранский мир внесло глубокие изменения в этническую и лингвистическую ситуацию в нём, как и в образ жизни его жителей. Пока невозможно оценить, не рискуя ошибиться, численность тюрков, переселившихся в XI—XIII вв. на персидский, арабский и византийский Ближний Восток, и почти не подлежит сомнению, что нашествия монголов, увлекавших за собой или гнавших впереди другие орды, ускорили процесс, уже начатый сельджуками. Отдельные группы расселились в разных провинциях — в Маргиане, которая позже станет Туркменией, в Хорасане, теперь отчасти населённом туркменами, в Фарсе, куда ещё часто наведывались кашгаи. Другие группы, намного более многочисленные, заселили северо-запад Ирана и Малую Азию — некие подобия тупиков, а не проходных дорог, поскольку первый упирался в Кавказские горы, впрочем, достаточно проходимые, а выход из второй пока запирала Византия, и эти местности позже станут называться соответственно Азербайджаном и Турцией.

Хотя суверен и его администрация афишировали заботу о местном населении, не приходится сомневаться, что вторжение кочевников способствовало опустыниванию, поскольку они уничтожали культуры и истребляли леса. Следствиями этого были, с одной стороны, возврат некоторых ираноговорящих элементов, давно ставших оседлыми, к кочевому образу жизни, с другой стороны — частичный отказ власти от контроля за свободолюбивыми родами, которые сельджуки не смогли интегрировать в своё государство. Теперь Иран разделили на провинции, каждой из которых должен был управлять принц из правящего дома, так называемый «царь» (малик), чья армия содержалась за счёт держателей пожизненных ленов (икта), ненаследственных. Зато политика правительства была направлена на то, чтобы отстранить от власти традиционную иранскую знать, дехкан, и для этого оно стало опираться на бюрократию, набираемую из числа мелких земельных собственников, что полностью перевернуло социальную ситуацию и позволило подняться новому классу.

Наконец, хоть и ненадолго, сельджуки отчасти восстановили единство мусульманского мира — на землях от Сирии до Средней Азии и некоторым образом воссоздали великую Иранскую империю, сравнимую с империями древнего мира. Это факт первостепенной значимости для иранской истории. Хотя династия, властвовавшая там, была тюркской, хотя служившая ей армия наряду с хорасанцами по преимуществу состояла из тюрков (и это началось не вчера), речь на самом деле идёт именно об иранской империи, об империи, язык которой был персидским, административные кадры которой были персидскими, и, главное, великая культура которой, несмотря на все многочисленные степные, буддийские или китайские влияния, была иранской культурой.

Не менее сложными, и крайне запутанными, были отношения между тюрками и иранцами. Они складывались из влечения и отторжения, из восхищения и презрения. Однако тюрки, проникшие в иранский мир, относились к своим подданным высокомерно, считая их слабыми и созданными для покорности. Например, была такая пословица: «Если тюрок взойдёт на живот таджичке [иранке], живот треснет», а намного позже, в 1349 г., когда персидский малик Герата сделался султаном, это повергло тюрков в изумление: «Как таджик может претендовать на султанский сан?».

Иранцы безоговорочно признавали военное превосходство тюрков, но не забывали, что те первоначально стали им известны как рабы, гулямы, — конечно, сильные, но бесправные по закону. Относясь к ним так же, как в своё время относились к арабам, они в глубине души сознавали, что цивилизация их предков была более высокоразвитой. Это не лишало их восприимчивости к красоте тюрчанок, «исполненных грации и живости», имеющих «маленькие, но обольстительные глаза», как сказал медик Ибн Бутлан, умерший в 1063 г. Поэты неустанно воспевали миндалевидный разрез глаз, чёрные косы, круглые лица, подобные полной луне, и графические изображения ясно показывают, что монголоидные черты лица стали идеалом красоты.

Впрочем, завоевателей и вассалов разделяло слишком много различных, а иногда диаметрально противоположных традиций, чтобы в отношениях между ними царила гармония. Законы и мораль ислама, отныне пронизавшие Иран, порой были несовместимы с тюркскими традициями — такими, как широкая свобода женщин, не допускавшая заточения в гареме и ношения покрывала; запрет осквернять воду экскрементами, противоречивший обычаю обязательных ритуальных омовений; заклание животных без пролития единой капли крови, тогда как шариат требовал, чтобы вся кровь была выпущена.

Ислам усвоил некоторые тюркские нововведения, иногда уже раньше привнесённые наёмниками или соответствовавшие народному идеалу: культ святых, погребальное искусство, скульптурные или живописные изображения. Тюрки уступали по некоторым пунктам или сохраняли свои обычаи, скрывая их, а мусульмане очень часто делали вид, что ничего не замечают. Но достаточно прочесть яростные обличения прекрасного пола, сделанные Низам ал-мулком, чтобы понять ширину пропасти, разделявшей обе культуры: «Если что скажут женщины, надо делать вопреки, чтобы вышло целесообразно» (XLIII), и это не единственное проявление его женоненавистничества, которое укреплял образ жизни тюрчанок.

В эпоху, которую называют сельджукской и которая вполне достойна так называться, возник удивительный феномен, который, как мне кажется, привлекает слишком мало внимания. После того как не меньше века во всей Западной Азии тотально доминировали тюрки в лице сельджуков, Газневидов, Караханидов, в XII в. вновь усилились иранцы. В самом деле, тогда были созданы три великих империи, достигших высшего могущества на рубеже тысяча двухсотого года и занимавших в то время важнейшее место: две в Иране — империи Гуридов и хорезмшахов и третья за пределами Ирана — империя египетских и сирийских Айюбидов.

Я отнюдь не игнорирую оговорки, которыми надо сопроводить такое утверждение, имеющее общий характер и, возможно, недостаточно учитывающее нюансы. Только Гуриды были в полной мере иранцами по происхождению, по составу армии, по территории, над которой властвовали. Хорезм был иранской империей, и в его войске служили иранцы (впрочем, тюркизировавшиеся), но управлялся он тюрками; Айюбиды были курдами, но повелевали арабской страной. Тем не менее воскрешение произошло, и нас оно удивляет.

А если идти дальше, нельзя ли сказать, что империя Сельджукидов была иранской? Спросим об этом Низам ал-мулка.

[ZHAN]

Сельджукские султаны, принявшие ислам из политических соображений, включились в игру и стали добрыми мусульманами-суннитами, иногда доходя до крайних пределов фанатизма. Они объявили себя врагами шиитов и не оказались клятвопреступниками. Они сделали шиитов главной мишенью.

Зато их люди, особенно жившие в племенах, оставались такими же, как прежде, долго хранили древние верования и были мусульманами немногим более чем по названию. От этой привязанности к традициям и поныне остались далеко не только жалкие следы, о чём я могу авторитетно свидетельствовать, посвятив часть жизни их изучению. О степени исламизации тюрков в XIII в. можно судить по тому, что Шейад Хамза, учёный поэт, не народный, начинает свой текст с классического воззвания «Бисмилляхи ар-Рахман ар-Рахим» (Во имя Бога, милостивого, милосердного) и сразу же переводит на тюркский эти арабские слова, которым бы следовало быть привычными для маломальски образованного мусульманина.

Удивительное заявление Низам ал-мулка, которого невозможно обвинить в агностическом уклоне, проясняет религиозную политику Сельджукидов: «Царство держится при неверии и не держится при притеснении и насилии» (II).

Однако, если для борьбы с дедовскими верованиями тюрков не принималось никаких серьёзных мер, если к представителям других религий, за некоторыми исключениями, проявлялась терпимость, то с шиитами вообще и с самым экстремистским их крылом, исмаилитами, в особенности, сельджукское правительство вело яростную борьбу.

Исмаилизм представляет собой одну из ветвей шиизма. Он увидел свет в VIII в., после того как в 765 г. умер пятый из преемников Али, то есть шестой имам, «предводитель», Джафар ас-Садик, личность выдающаяся, законодатель, алхимик, поддерживавший тесные связи с представителями разных религий империи и разных направлений мысли своего времени, наделённый очень широким взглядом на вещи. Такая же открытость обнаруживается у большинства членов его секты, и что примечательно — даже по сей день у последних её представителей, «неоисмаилитов», которых возглавляет Ага-хан.

Шиизм предписывал, чтобы передача полномочий его предводителей, имамов, происходила по наследству по праву первородства либо по назначению отца, выбирающего одного из сыновей. Джафар выбрал наследником своего сына Исмаила, но тот умер раньше отца. В то время как большинство верующих признало право стать имамом за младшим сыном, рождённым от рабыни, меньшинство отказалось верить в смерть Исмаила, седьмого имама, и заявило, что он по-прежнему жив, скрылся, находится в тайном месте, откуда продолжает руководить общиной, и однажды вернётся как махди, «спаситель», накануне Судного дня. Те, кто придерживался этой точки зрения, получили название «исмаилиты», потому что тяготели к Исмаилу, или «семиричники», потому что признавали семь имамов. Те, кто поддержал младшего сына и его потомков, были названы имамитами, или двунадесятниками, потому что признавали двенадцать имамов.

Хотя исмаилиты были активны, они долго вели скрытую жизнь, о которой мы всё ещё почти ничего не знаем, пока в 909 г. один из них не объявил себя потомком Али и Фатимы, дочери Пророка, имамом, который покинул тайное убежище. Ему удалось захватить власть в Ифрикии (Тунисе), завоевать Египет и основать халифат Фатимидов. Всё шло хорошо до 1094 г., пока смерть одного из его потомков, халифа ал-Мустансира, не спровоцировала глубокий кризис.

Сторонники старшего сына покойного, Низара, не допущенного к наследованию, откололись от исмаилитов и вновь стали скрываться. Через некоторое время иранец Хасан ас-Саббах, родившийся в Куме в середине XI в. и обратившийся в «низаризм» во время поездки в Египет, сумел собрать значительную группу сектантов, сначала в Иране, потом в Сирии, и вдохнул в исмаилизм новую жизнь. Его сторонников незамедлительно атаковала сельджукская власть, и им пришлось искать убежища в горах. В 1090 г. они захватили цитадель Аламут к северо-западу от современного Тегерана, а потом несколько других. В 1092 г. сельджуки штурмовали эти неприступные укрепления, так и не взяв их, но пребывание тех, кто там укрылся, они сделали нелёгким.

Преследуемые, затравленные, исмаилиты не нашли иного способа защитить себя, спасти себе жизнь, кроме как создать корпус фидаи («тех, кто жертвует собой») и посылать их, одурманенных гашишем (отсюда хашишин, «ассасин», как результат сомнительной игры слов), покушаться на жизнь врагов. Они убили многих из самых великих (халифов), из самых могущественных, начиная, может быть, с визиря Низам ал-мулка в 1092 г. Они приобрели огромную известность даже в Европе, со средних веков вплоть до наших дней, и их образы вдохновляли авторов многих сказок и романов.

Я далёк от мысли оправдывать их преступления! Но надо понимать причину, по какой они их совершали — это было отчаяние, — и, прежде всего,, не надо судить об исмаилизме только по ним.

Идеология секты была из самых возвышенных и, как хорошо сказал Анри Корбен, «представляла собой по преимуществу гнозис в исламе». Она проповедовала, как, впрочем, и весь шиизм, искупительную ценность страдания (это христианское, а не мусульманское положение), вечное присутствие божественного света, который передаётся из поколения в поколение, чтобы направлять людей и давать им откровение (а это очень иранская идея), пришествие чистого духовного ислама. Она дошла даже до отмены шариата, правда, ненадолго (1164-1210), и в ходе торжественного празднования, состоявшегося в 1164 г. в Аламуте, назвала это событие «Великим Воскресением».

Тем не менее исмаилиты действовали длительное время. Хасану ас-Саббаху, умершему в 1124 г., наследовал Бузург Умид (1124-1138), а потом другие, менее известные лидеры вплоть до Рукна ад-Дина, который понял, что не сможет дать отпор монголам, и в 1256 г. отдал своим последователям приказ капитулировать. Некоторые послушались; другие, обитатели Аламута и Ламасара, предпочли биться насмерть, и их цитадели были снесены.

Исмаилиты, как я уже говорил, распространили влияние на Сирию, где появились в качестве последних поборников своей веры после того, как Саладин в 1171 г. сверг власть Фатимидов.

Саладин, даром что был ярым, нетерпимым суннитом и, кстати, дважды избежал покушений на убийство, в конечном счёте вступил в соглашение с местным их главой, неким Синаном, возможно, тем человеком, благодаря которому стал популярным титул «Старец Горы», хотя иногда этот титул приписывают самому Хасану ас-Саббаху. Безусловно, по крайней мере в Иране с 1090 по 1256 г. исмаилиты образовали государство в государстве и поддерживали постоянное ощущение небезопасности.

[ZHAN]

Сельджуков часто обвиняют в преследовании суфиев, и некоторые из последних были действительно казнены по обвинению в отступничестве — как Абу-л Фустах из Гиляна, приговорённый к смерти в 1194 г. за пантеистские аллегории, и прежде всего как великий и лучезарный Сухраварди, который, конечно, заслуживает большего, чем простого упоминания, и о котором мы ещё поговорим.

Но пусть гибель этих мучеников была вполне реальным и возмутительным фактом — не стоит забывать, что в сельджукскую эпоху, как и в предыдущую, жили люди, наделённые подлинной духовностью, как Санаи (ок. 1080-ок. 1131), чей «Сад истин» был написан под влиянием Халладжа, как Рузбихан Бакли из Шираза (ум. 1203), который разработал тонкую и изящную теорию любви и видел в том, что возникает между мужчиной и женщиной, пропедевтику божественной любви, не говоря уже об ал-Газали, который был мистиком и философом, о Низами, великом поэте, ставшем певцом благочестия и бедности, и об Аттаре.

Аттар, родившийся приблизительно в 1142 г. близ Нишапура и, несомненно, погибший в результате монгольских нашествий в 1230 г., хотя тогда был уже очень стар, — один из иранских мистиков, наиболее известных в Европе, где переведены почти все его произведения. Аптекарь, живший в окружении лекарств, он описал долгий путь, ведущий от множественности к единству, этапы, которые следует пройти, воспел в нескольких сотнях тысяч стихотворных строк (все ли принадлежат ему?) простым языком свою любовь к Богу, и отдельные приступы вдохновения позволили ему создать чистейшие жемчужины. Его шедевры — «Язык птиц» (Мантык ат-тайр) и «Книга испытания» (Мусибат-наме), которым уступают «Жизнеописания святых» (Тазкират ал-авлия), набор биографических заметок о семидесяти двух «Друзьях Бога», где агиографическое начало несколько подавляет духовное.

Аттар превосходит Сухраварди как поэт, но не равен ему как мыслитель, как визионер, и оказал намного меньше влияния. Шихаб ад-дин ас-Сухраварди, которому дали прозвища Шейх ал-Мактуль («убиенный), а последователи — Шейх Шахид («мученик»), родился в 1153 г. в древней Мидии и умер ещё совсем молодым во время поездки в Халеб в 1191 г., став жертвой суннитских властей, которые в конечном счёте добились от Саладина вынесения ему смертного приговора по обвинению в неверии, что Мухаммад был Печатью Пророков. Он действительно учил, что мирадж, ночное вознесение на небо основателя ислама, был прообразом духовного опыта, который каждый мистик призван испытать заново. Человек светлый, вдохновляемый высокими духовными представлениями, он был укоренён в иранском прошлом, которое никоим образом не считал несовместимым с исламом; в свою систему он включил много зороастрийских терминов и концепций.

«Мое учение, — писал он, — это учение Мудрецов древней Персии о Свете и Тьме, которое я хочу воскресить в своей работе, и в этом замысле у меня не было предшественников» (пер. Анри Корбен).

Его влияние, которое больше осуществлялось через посредство молвы о нём, чем его трудов, написанных по-арабски и по-персидски, было значительным и остаётся значительным по сей день, хотя, несомненно, несколько скрытым. Он выглядит одной из самых привлекательных фигур мусульманского Ирана.

На эпоху сельджукского владычества пришлось и основание первых больших религиозных орденов, которым предстояло приобрести международный характер и которые существуют поныне, и в этом отношении Иран опять же впереди всего остального мусульманского мира, поскольку единственное сообщество в другом месте — магрибинская шазилиа, основанная Шазили (1196-1258), кстати, несколько позже, руководимые шейхом или пиром, тяготеющие к тому, что мы называем «монастырём» (ханака) — «этот термин далеко не позволяет понять всей сложности института» (Ж. Шабри), — мусульманские религиозные ордены лишь отдалённо похожи на христианские монашеские ордены, прежде всего потому, что не требуют целибата и не навязывают общинной жизни: их члены могут обходиться периодическими уходами в монастырь или участием в собраниях, организуемых братством (тарикатом), вечером после работы или в нерабочие дни.

Старейший из них — орден Кадирия, основанный Абд ал-Кадиром ал-Джилани (1078-1166), где главной обителью, созданной в Багдаде, впоследствии руководили его сыновья. Терпимый, вдохновляемый духом смирения и филантропии, он ещё и сегодня выглядит одним из самых открытых внешнему миру и, если можно так выразиться, самых «современных». В этом он отличается от другого ордена, хоть и отпочковавшегося от него и созданного племянником Кадира, Ахмедом ар-Рифаи (ум. 1183), ордена Рифайа: тот более закрыт, и его члены активно практикуют упражнения, рассчитанные на демонстрацию чудес и на эффект, как заклинание змей или глотание огня.

Второй по дате возникновения большой орден — Сухравардия, который был основан однофамильцем великого шейха-мученика, жившим с 1144 по 1234 г., и наибольших успехов достиг в Индии.

Почти одновременно с ним образовался орден Кубравия, создателем которого был Наджм ад-дин Кубра (1145-1220), хорезмиец с арабской культурой, придавший мистицизму новую окраску за счёт углубления умозрительной мистики.

Благодаря суфизму и особенно братствам повысилась значимость инструментальной музыки, ранее считавшейся мирским и немного нечестивым развлечением, неспособным соперничать с пением и речитативным чтением Корана, которое мастерски освоил почти каждый, и тем не менее проникшей в самую глубину мусульманской культуры, может быть, поскольку та наследовала согдийской культуре, и играющей в исламе роль намного более важную, чем на Западе.

В духовном концерте (сема), где исполнитель — скорей творец, чем интерпретатор, музыка облагораживается, становится песнью души, звучащей в унисон с песнью природы, которую так хорошо воспроизводит тростинка, флейта (ней), песнью самого Бога. Это и имел в виду Рузбихан Бакли, сформированный музыкой как личность, паривший в ней, когда в конце жизни отказался от неё со словами: «Теперь сам Бог даёт мне свой концерт». Хотя она использует такие четвёртые и восьмые доли, к которым ухо европейца непривычно, но в которых ясно выражается тонкость художественного чувства жителей Востока, некоторые места в ней могут тронуть сердце любого. Кто мог бы остаться равнодушным к звучанию прелюдии в семе мевлеви?

[ZHAN]

Сухраварди, Аттара, ал-Джилани, Наджм ад-дина Кубра, а также минарета Калян в Бухаре было бы достаточно, чтобы показать творческий подъём в сельджукскую эпоху, но это лишь выдающиеся вершины горной цепи, в которой много и других.

Исключительно высокие пики — это два великих поэта, Омар Хайям и Низами Гянджеви, однако пусть они не заслоняют своих коллег, которые были бы заметны лучше, будь горный рельеф победнее: Низами Арузи (конец ХI-начало XII в.), главным произведением которого часто считают «Четыре беседы», Анвари (ум. около 1187), автора элегий и панегириков (касыд), который, как и его собрат Муиззи (ум. 1147), жил при дворе Санджара, а потом в Балхе, Хагани (1126-1199), тоже панегириста при царях Ширвана, может быть, несколько излишне манерного, но умевшего находить прекрасные интонации, рассказывая, например, о славе древних Сасанидов, Фаррухи из Систана (ум. 1036), Катрана из Азербайджана (ум. 1072) и, главное, Насира Хосрова из Бактр (1004-около 1075), величайшего певца исмаилизма, которому мы также обязаны интересной книгой о путешествиях. Финансовый чиновник при сельджуках в Мерве с 1040 по 1045 г., Насир Хосров потом отправился в Каир и провёл там шесть лет, завершая образование в качестве исмаилитского миссионера (даи), а потом вернулся к себе в страну проповедовать. Там он был принят плохо и вынужден укрыться в одном селении в Бадахшане, где следы его затерялись. Его стихи и догматические трактаты, особенно «Книга, соединяющая две мудрости» с подзаголовком «Гармония греческой философии и исмаилитской теософии», стали важной вехой в истории персидской мысли.

Омар Хайям, родившийся в Нишапуре (1050-1123), по просьбе соотечественника Низам ал-мулка, приступил к реформе календаря. Вскоре он сделал научную карьеру, став руководителем Исфаханской обсерватории, и современники знали его прежде всего как учёного. В наших глазах и вообще в глазах потомков славу ему создал поэтический гений. Его творческое наследие, переведённое на английский или скорей адаптированное в 1859 г. Эдвардом Фицджеральдом, сразу же получило ошеломляющий успех, после чего и началось настоящее изучение персидской поэзии. Конечно, Омару Хайяму принадлежит лишь часть текстов из тех, что приписываются ему, поскольку у него было много подражателей. Это четверостишия, рубайяты (ед. ч. рубаи), выдающие в авторе вольнодумца, скептика, неисцелимого пессимиста.

Низами, родившийся и умерший в Азербайджане (ок. 1149-1205), не был изобретателем жанра роман в стихах — заслуга в этом принадлежит Гургани (ум. ок. 1055), автору романа «Вис и Рамин», посвящённого Тогрул-беку, — но разрабатывал его с несравненным талантом. Из пяти больших поэм («Хамсе»), насчитывающих в целом 28 тысяч стихов, две являют собой шедевры: поэма, где повествуется о любви Сасанида Хосрова и христианки Ширин, ставшей у него принцессой, была написана, когда автору исполнилось почти сорок лет, и отличается величайшей психологической тонкостью и юношеской свежестью; другая, восходящая к старинной истории любви Меджнуна и Лейлы, во многом напоминает «Ромео и Джульетту». Меджнун («Безумец») и его кузина Лейла выросли вместе и полюбили друг друга, но родители девушки запрещают ей встречаться с молодым человеком. Тот в отчаянии бежит в пустыню; там он узнает, что его возлюбленная умерла от горя. Тогда он отправляется на поиски её могилы, находит её, испускает крик и отдаёт богу душу. Обоих влюблённых хоронят вместе. Другие произведения Низами могут показаться более бледными. Так ли это? Во всяком случае, все они содержат немало прекрасного: медитации мудреца о жизни в «Сокровищнице тайн», о любви в «Семи красавицах», глубокие размышления о завоевателе в «Книге об Александре» [Искандер-наме].

Ал-Газали (Альгазель западноевропейцев, 1058-1111) — которого считают философом, потому что он рассуждал в рамках философии, но который был самым заклятым противником фаласафа, греческой философии, и, следовательно, какого-нибудь Фараби или Авиценны, — был не менее гениален, чем Низами и Хайям, а оказанное им влияние несравненно более значительно. Получив приглашение, в точности как Омар Хайям, от Низам ал-мулка в 1085 г. и став ректором исфаханской школы Низамийе, он был так потрясён убийством визиря в 1092 г., что ушёл из публичной жизни, девять лет странствовал по Сирии, а потом заточил себя в обители в родном городе Тусе, чтобы вести жизнь суфия; о его обращении рассказывает его «Книга, избавляющая от заблуждений». Мощь его мысли и его стиля, как в «Воскрешении наук о вере», так и в «Самоопровержении философов» (переведённом на латынь в 1145 г.), была столь велика, что философия исчезла из мусульманской цивилизации навсегда, несмотря на старания Аверроэса из Кордовы (1126-1198) её спасти. Отныне рассуждали только в рамках теологии (калам).

Проза, за исключением ал-Газали, не дала столь же великих имён, как поэзия. Два её главнейших произведения — видимо, «Сиасет-наме» Низам ал-мулка и «История Газневидов» Бейхаки (ок. 995-1077), отчасти утраченная и предвещавшая уже скорое появление большой исторической школы. Наибольший резонанс произвёл персидский перевод «Калилы и Димны», произведения, которое со времён появления своей древней арабской версии всегда приводило читателей в восторг, а теперь обрело вторую молодость.

В сельджукскую эпоху случился необыкновенный подъём фигуративного искусства, почти вездесущего, кроме как в мечетях, и прикладных искусств, прежде всего керамики, особенно в таких крупных центрах, как Рей, Сава и Кашан — последний город специализировался, скорей, на производстве облицовочной плитки, получившей его название: кашин. Иранская керамика по формам, технологии, декору приобрела в то время столь высокое качество, что к этому уровню больше не приблизится уже никогда. Это огромное производство, в котором часто ощутимо китайское влияние, делилось на несколько видов: лакаби, расписная керамика; «рисовое зерно», техника, создающая игру света, который проходит сквозь полупрозрачную глазурь; минаи, эмаль, при покрытии которой изделия обжигались на слабом огне, в которой использовались семь цветов (хафт ранг) — синий, пурпурный, зелёный, красный, чёрный, белый и коричневый, — и изделия из которой представляли собой настоящую книгу с картинками, иллюстрирующую жизнь эпохи и её поэтические представления: птицы и львы, часто парами, сфинксы, грифоны, сидящие князья, сцены охоты и пирушек, знаки планет и Зодиака.

Эти же изображения встречаются и на металле. Инкрустация, известная уже в доисламском Иране, развилась с XIII в. прежде всего в Хорасане (знаменитый гератский котелок 1163 г. в Эрмитаже, Санкт-Петербург), потом в Мосуле, в Северном Ираке, где достигла высшего уровня исполнения.

Стены частных резиденций или дворцов покрывали не только фаянсовой плиткой, часто имевшей форму восьмиконечных звёзд, соединённых крестами, которая позже экспортировалась в Анатолию — о количестве таких плиток дают представление результаты раскопок в Кубадабаде, на озере Бейшехир, — но и большими штуковыми панно, где есть и эпиграфика, но опять же преобладают фигуры. До нас дошло несколько таких панно, есть они и в Лувре (с фризом, изображающим процессию животных). Крупнейшее, сделанное по заказу Тогрула II или III (высотой 2,13 м и длиной 6,71 м) и вывезенное из Рея, хранится в музее Пенсильвании. С другой стороны, важную роль, должно быть, играла скульптура, судя по количеству круглых статуй, которые часто бывают довольно маленькими, но порой достигают по высоте метра и более, и отбитых голов высотой около 20 см. Предпочитая работу по штуку, Иран всё-таки сохранял школу ваяния по камню, существование которой подтверждается целым рядом лестничных парапетов XII, XIII и XIV вв., в том числе хамаданских, и впечатляющими рельефами, которым сельджуки, нередко со времён пришествия, отводили видное место — в городах, отобранных ими у Армении, в Верхней Месопотамии и Восточной Турции (дракон в Ани, 1064 г.; горельеф с изображением крупных хищных птиц на двух бастионах Диярбакыра, 1086-1091 гг.; восхитительная композиция на портике Большой мечети того же города, 1179 г.). Ваяние по камню имело значительный успех в Анатолии (где in situ ещё можно увидеть сотни фигуративных рельефов) и, может быть, особенно в Дагестане. В этой кавказской провинции, завоёванной Великими Сельджукидами в XII в., для так называемой кубачинской скульптуры характерны произведения в технике высокого рельефа и с моделировкой, которые грубоваты, но прекрасно вписаны в рамку и сочетаются с образующими её кривыми.

Делать рисунки в рукописях начали до прихода сельджуков, возможно, в Египте, равно как в Сирии, Месопотамии или Иране, судя по двум старейшим иллюстрированным произведениям — «Книге созвездий» (1009-1010), якобы арабской, но на самом деле иранской, и «Трактату о неподвижных звёздах» Абд ар-Рахмана ас-Суфи из Рея, жившего с 903 по 986 г. (рукопись из Бодлианской библиотеки в Оксфорде, 1009). Однако подъём этого искусства начался только с 1170 г., а лучшие его произведения появились в начале XIII в., в эпоху монгольских нашествий. Эту продукцию причисляют к багдадской школе или к арабской живописи, и оба названия способны ввести в заблуждение: действительно, с одной стороны, многие из них были написаны не в Багдаде, а в Сирии или в Мосуле, с другой — в них можно найти два влияния, иранское и византийское, последнее из которых проявляется в золотом фоне, моделировании и тенях.

Одна из старейших ненаучных рукописей, какими мы располагаем, — роман в стихах Айюки (XI в.), Довольно слабое произведение, озаглавленное «Варка и Гульшах», которое было переписано и иллюстрировано на рубеже тысяча двухсотого года семьюдесятью одним рисунком горизонтального формата, показывающего, что графика в рукописях происходит от стенной фрески. Как хорошо сказал А. С. Меликян-Ширвани, такая иллюстрация представляет собой «позднее проявление искусства, правила и условности которого были созданы давно», но нам они остаются неизвестными. Рукописей багдадской школы насчитывается десятки, и Франции посчастливилось обладать некоторыми из самых прекрасных, в том числе проиллюстрированных величайшим мастером эпохи — ал-Васити. Излюбленные сюжеты — это «Калила и Димна» Ибн ал-Мукаффы (парижская рукопись, 1200-1220), «Макамы» («Беседы») Харири (1054-1122), одного из самых популярных арабских писателей («Харири» ал-Васити, Багдад, 1237, библиотека Шефера, Париж; «Харири», 1225-1230, Санкт-Петербург, и т. д.), «О лекарственных веществах» Диоскорида (стамбульская рукопись, 1224, Багдад; болонская рукопись, 1221, лейденская, 1083), «Книга песен» (Китаб ал-Агани), огромное сочинение в двадцати томах, написанное по-арабски персидским иудеем Абу-л Фараджем ал-Исфахани (Каир, 1217; Копенгаген, 1219; Стамбул, 1218).

До нас дошло поистине ничтожное количество архитектурных произведений сельджукской эпохи, прежде всего мавзолеи — архитектура некоторых происходит от башенной гробницы Гунбад-и Кабус, даже если они по преимуществу гораздо ниже, другие могут воспроизводить траурные юрты тюркских кочевников. Цилиндрические, многогранные, даже кубические, эти мавзолеи покрыты крышей, которая снаружи выглядит пирамидальной или конической, а внутри — как купол. Самые знаменитые: в Дамгане — Пир-и Аламдар (ок. 1026), строго конический; в Харракане, между Казвином и Хамаданом, — две башенных гробницы 1033 и 1067-1068 гг. под двойным куполом; в Абаркухе — Гунбад-и Али (1056), каменный, а не кирпичный мавзолей, представляющий собой примечательное исключение; в Рее — гробница Тогрула (1139-1140), звездообразная в плане, как минареты Газни и Гунбад-и Кабус; в Нахичевани — мавзолей Момине-хатун (1186), внутри цилиндрический, а снаружи двенадцатигранный, высотой 25 м, с красивым бирюзовым декором; в Мераге — Гунбад-и Сурх («Красная башня»), квадратный в плане, возведённый в 1147-1148 гг. и отделанный глазурованными кирпичами, и Гунбад-и Кабуд (1196-1197), построенный на склепе и восьмиугольный в плане.

Это распространение мавзолеев, видимо, отвечало глубинным чаяниям народа, ведь другого объяснения ему не находится, если не прибегать к сомнительным гипотезам. Полагать, что они избежали разрушительной ярости завоевателей, которые якобы довольствовались тем, что крушили мечети, медресе, дворцы и каравансараи, означало бы допустить те же интересы у завоевателей, при этом отказывая в них тем, кто строил мавзолеи. Лучше признать, что погребальное искусство при владычестве выходцев из Средней Азии сделалось высшим выражением архитектуры. Кстати, разве не стал одним из прекраснейших и самых впечатляющих памятников эпохи первый большой погребальный дворец, который мы уже упоминали, — гробница Санджара в Мерве? Он был построен из кирпича вскоре после 1157 г., квадратным в плане, — это куб со стороной около 39 м, с одной дверью на востоке и одним окном на западе, а зал его покрыт куполом диаметром 17 м; раньше его окружала ограда периметром 550 м, в которой было проделано четверо ворот, а к ним вело четыре аллеи, видимо, разделявшие четыре сада.

Сохранилось несколько более или менее разрушенных каравансараев, в том числе два значительных: Рабат-и Малик на дороге из Бухары в Самарканд (1078-1079), построенный при Караханиде Насре, квадратное здание со стороной 86 м и с двумя этажами, двери комнат которых выходят на центральный двор; Рабат-и Шараф между Нишапуром и Мервом (1114-1115, но частично перестроенный в 1154), который состоит из двух ансамблей, выходящих на два двора, похож на газневидские дворцы в Лашкари-Базаре, а входили в него через монументальный портик (пештак), один из первых образцов таких портиков, позже распространившихся в Иране.

Можно найти отдельные элементы сельджукских мечетей, встроенные в более поздние архитектурные сооружения, — квадратный зал с куполом (1105-1118) в Большой мечети Гольпайгана каджарской эпохи, роскошный михраб в медресе Хейдерие в Казвине и несколько минаретов, высоких и стройных, возведённых с 1058 г. в Дамгане; в них усматривают первые цилиндрические минареты исламского мира, с чем я едва ли соглашусь. Единственное сооружение, дошедшее до нас, — мечеть в Заваре (1135-1136), первая, построенная в крестообразном плане, с четырьмя айванами, со временем ставшим классическим. Правда, подобные четыре айвана можно увидеть и в Большой мечети Исфахана, но там они появились как результат бесчисленных переделок и не поддаются точной датировке, хотя, безусловно, были созданы в начале XII в. Пятничная мечеть Исфахана, над которой работали более тысячи лет и которая представляет собой антологию архитектурного и декоративного гения Ирана, включает в себя два из прекраснейших куполов мира. Первый из них (диаметром 15 м) был возведён Низам ал-мулком между 1072 и 1075 г. над серединой старого гипостильного зала, перед михрабом. Другой министр, Тадж ал-мулк, и правительница Турхан-хатун построили зал со вторым куполом, называемым Гунбад-и Хаки, несколько меньшим (диаметром 11 м) и несколько более поздним (1088-1089), за пределами храма (с которым он теперь соединён позднейшими постройками), но на оси михраба, — возможно, в качестве молельни для женщин, но скорее как зал ожидания для суверена. Искусность, необходимая при строительстве таких сооружений, которую ничто не предвещало, которая не давала знать о себе раньше, и высочайший эстетический уровень потрясают. Может быть, я скажу глупость, поскольку ни эпоха, ни стиль тут не близки, но при виде двух этих куполов я испытываю такое же чувство, как при виде купола Брунеллески во Флорентийском соборе.

[ZHAN]

Менее чем за два века иранский мир был трижды опустошён столь яростно, как редко бывает в истории: два первых разгрома, один за другим, совершили монголы, а третий — Тамерлан, появившийся менее чем через сто двадцать лет, и это случилось после блистательного периода восстановления, длившегося семьдесят пять лет, и следующего, который можно назвать периодом анархии.

Ответственность за это несут хорезмшахи, достигшие высшего могущества. На севере Монголии почти неизвестный малочисленный народ, монголы, которых к их великой ярости позже назовут тартарами (татарами), избрал своим вождём Тэмуджина, а в 1206 г. признал его всеобщим ханом, Чингис-каганом, и от этого наименования произошло наше «Чингис-хан». Почти сразу он начал завоевание Северного Китая и в 1215 г. взял Пекин. Хорезмшах Ала ад-дин Мухаммад, решив выяснить, что это за новая растущая сила, отправил к нему посольство. Оно было хорошо принято. В ответ Чингис-хан в 1218 г. прислал своё. Через их посредство оба монарха заключили соглашение. Ала ад-дин должен был стать властителем Запада, Чингис-хан — Востока; между ними воцарялся вечный мир, и купцы могли свободно разъезжать по Евразии, чтобы, как писал сирийский историк Бар-Эбрей, хорошо передававший монгольское мышление, «богатые и бедные могли жить в мире и молиться Богу».

Но в том же 1218 г., едва соглашение было заключено, на границе владений Хорезма, в Отраре, был остановлен огромный караван из Монголии, а люди, шедшие с ним, перебиты. Чингис-хан отправил трёх послов, требуя возмещения убытков. Одного из них умертвили, двух других отослали обратно, сбрив усы и бороды. Я глубоко убеждён, что Чингис-хан не желал войны на западе, но не мог стерпеть ни такого вызова, ни такого унижения. Он должен был наказать клятвопреступника. Амбиции были только у Ала ад-дина. Война это сразу же показала. В завоевание она превратилась позже.

Чингис-хан собрал огромную армию, оцениваемую мусульманскими источниками в 600-700 тыс. всадников, хотя В. Бартольд сокращает это число до 150-220 тыс., и напал, несомненно, в сентябре 1219 г., на Отрар, город на Сырдарье, где ранее произошло преступление. Ала ад-дин располагал превосходящими силами, но они были распылены, прикрывая всю Согдиану. Он не мог ничего сделать; может быть, он не хотел ничего делать. Отрар держался.

Чингис-хан оставил под его стенами двух сыновей, Чагатая и Угедея, отправил вверх и вниз по течению реки отряды, которые достигли Хорезма и осадили Гургандж, а сам пошёл на Бухару и Самарканд, взяв их в феврале и марте 1220 г. Ала ад-дин, почти ничего не предпринявший с начала нападения, впал в панику и бежал на запад.

Чингис-хан отправил в погоню за ним корпус в двадцать тысяч бойцов под командованием Джебе и Субэдея. Этот эскадрон немногим менее чем за сорок месяцев совершил самый фантастический рейд из каких-либо известных, пройдя около двадцати тысяч километров по неведомым и враждебным местностям, потеснив и победив великие и доблестные народы: сначала иранцев, грузин, находившихся тогда на вершине могущества, тюрков-кипчаков, занимавших великую причерноморскую степь, русских, волжских булгар. Оба полководца шли по следам хорезмшаха, когда узнали, что он умер от изнурения и отчаяния на островке в Каспийском море. Они не взяли его в плен, и преследование потеряло смысл.

Они оказались на западных границах Ирана, у подножия Кавказа. Им надо было возвращаться. Они решили перейти через горы, обогнуть Каспийское море с севера и присоединиться к основным силам чингисхановского войска в Средней Азии. Из всех побед, какие они одержали по пути, самой значительной была победа на реке Калке 31 мая 1222 г., где были разгромлены русские. Хотя прямых последствий она не повлекла, в памяти побеждённых она осталась как предвестие татарщины, татарского порабощения, которое продлится около двух с половиной веков.

Пока шла эта безумная погоня, Чингис-хан постарался обеспечить свой контроль над Хорасаном, узловым пунктом его коммуникаций, и подавить сопротивление сына покойного суверена, Джелал ад-дина — паладина, удержавшего Афганистан, реорганизовавшего там свою армию и зимой 1221 г. даже победившего монгольский отряд при Парване.

Первая из этих задач была возложена на младшего сына хана — Тулуя, и тот взял, в числе прочих городов, Мерв, Нишапур и Герат. Сам же Чингис-хан форсировал Окс, взял Бактры, перевалил через Гиндукуш и настиг хорезмшаха на Инде. Он победил последнего в ноябре 1221 г., вынудив пересечь реку и укрыться в Индии. У него хватило мудрости не преследовать его и принять решение возвращаться в Монголию. Осенью 1222 г. он был в Бухаре, перезимовал в Самарканде и в 1225 г. прибыл в Монголию. Вскоре, в 1227 г., он умер во время карательного похода против тангутов Ганьсу, не выполнявших взятых на себя союзных обязательств.

Иранская война продлилась немногим более двух лет, но принесла столько разрушений, сколько не случится больше никогда, и погубила столько людей, как ни одна война прежде и, возможно, ни одна война позже. Не всегда можно сказать, когда именно был разрушен тот или иной город (во время завоевания или в результате последующих восстаний), насколько они были разрушены, сколько людей было там истреблено. Бойня могла повторяться.

Джувейни отмечает, что «каждый город и каждая деревня неоднократно подвергались грабежу и избиению».

Все цифры, которые называют наши информаторы, к какой бы стороне ни принадлежали последние, требуют проверки и, кстати, расходятся в зависимости от источника, часто вплоть до того, что один может называть вдвое большую цифру, чем другой. Враги завоевателя могли набавлять их из ненависти или от ужаса. Сами монголы могли преувеличивать их, чтобы верней сеять страх, чтобы убедить непокорившиеся города: лучше сдаться, чем обороняться. Известно, что их собственные агенты часто распространяли чудовищную клевету, чтобы сильней воздействовать на умы.

Ибн ал-Асир насчитывает в Мерве 700 тыс. жертв, Джувейни — полтора миллиона; в Герате число потерь Сайфи оценивает в 1,6 млн, Джузджани — в 2,5 млн, но надо учитывать также эпидемии и голод. Не враг монголов, а один из чиновников у них на службе — Ата Малик Джувейни утверждает, что погибло девять десятых населения Восточного Ирана. Уточняется — и это важно, так как это объясняет, почему произведения искусства продолжали создаваться, — что здесь и в других местах пощадили ремесленников или некоторое количество ремесленников, и, похоже, очень часто не трогали также духовенство. Конечно, Мерв или Герат были огромными городами, и при оценке количества жертв, несомненно, учитывались деревни, зависевшие от них. Конечно, Хорасан был богатой и густонаселённой территорией. Тем не менее цифры выглядят маловероятными, а поскольку никаких логических объяснений этим побоищам нет, соблазнительно объявить их плодами горячечного воображения, и однако нам следует их признать.

Как можно отвергнуть согласующиеся друг с другом утверждения, что в Нишапуре было истреблено всё живое, включая собак и кошек?

А утверждения Джувейни и Чан-чуня, сходных между собой, что Балх был полностью разрушен?

А сообщения армянского дипломата Смбата, который видел в Согдиане более ста тысяч куч человеческих костей и сделал из этого вывод: «Если бы тартары не убили столько язычников [мусульман], те были бы в состоянии завоевать весь мир»?

Как можно отрицать свидетельства земель, раны которых заметны и поныне, восемь веков спустя, селения которых исчезли, которые стали степью или пустыней? Свидетельства сохранившихся руин, призрачных высоких силуэтов Шахр-и Зохака и Шахр-и Гулгулы, «Города Вздохов», под Бамианом, который ранее был крупнейшим центром иранского буддизма? Как иначе можно объяснить исчезновение всей блистательной архитектуры в Бухаре или в Балхе? И как забыть ужасный замысел одного монгольского полководца, предложившего перебить в Ганьсу всё население, около десяти миллионов человек, чтобы отдать земли кочевникам, — избиения не произошло только благодаря вмешательству Елюй Чуцая, киданьского министра, которого завоеватель взял на службу в Китае и который доказал, что обложить земледельцев податью будет выгодней, чем уничтожать их?

Некоторые города исчезли навсегда, как Нишапур, на прежней территории которого пашут землю, или Рей, на смену которому пришёл Варамин, ныне просто городок в предместье современной столицы Ирана — Тегерана. Другие были отстроены на некотором отдалении от прежнего места, — как, например, Термез, или Гургандж, который был затоплен в результате намеренного или случайного разрушения плотины на Оксе и, восстановленный позже, стал Ургенчем, а возможно, и как Самарканд, находящийся недалеко от древнего Афрасиаба. Некоторые, правда, возродились из пепла, иногда стремительно, как Герат, воссозданный в 1228 г. и снова ставший важным очагом культуры при Тимуридах.

Признаем, что приписывать всё это монголам было бы несправедливо. То, что не было разрушено ими, в свою очередь разрушит Тамерлан. И всё-таки!

Монголы крушили, а потом восстанавливали либо старались это сделать. Одно из удивительных свойств этой войны заключается в том, что по мере её развёртывания Чингис-хан пытался реорганизовать то, что ранее уничтожил сам. Перерезав четыре пятых населения, для управления выжившими он назначал гражданского наместника. В 1220-1221 г. он поручил трём мастерам проделать дороги в горных массивах Гура и Хорасана. В том же году он создал на местах ведомства во главе с даругачи, гражданскими чиновниками немонгольского происхождения, где секретари должны были вести книги записей на персидском и уйгурском языках, облагать жителей чиншем, взимать налоги, набирать людей на службу, создавать почтовую связь, передавать сведения. В 1221 г., по словам даоса Чан-чуня, которого Чингис-хан пригласил к себе из далёкого Китая, эта система функционировала хорошо.

Управлять Восточным Ираном назначали выдающихся людей, иноземцев или местных. Иноземцы — это кто? Уйгур Куркуз (Георгий), с которым позже расправилась регентша Туракина (1241-1246), вдова Угедея, желавшая устранить всех сподвижников мужа, сколь бы высокие посты они ни занимали, в том числе и Чинкая, несторианина и канцлера империи; ойрат Аргун-ака (1243-1255), который сменил Куркуза. Местные — это кто? Махмуд Ялавач, занимавший свой пост до 1254 г., когда был сделан наместником Пекина, и его сын и наследник Масуд Ялавач (1254-1289), которым было поручено управлять Бухарой, Самаркандом, Ургенчем, Хотаном и Кашгаром; через несколько десятков лет — оба брата Джувейни, Ата Малик (1226-1283), наместник Багдада (малик — «царь»), и Шамс ад-дин, первый министр при Хулагу; врач-иудей Сад ад-Даула (1288-1291) и, несомненно, его единоверец Рашид ад-дин из Хамадана (1247-1318).

Почему и как эти люди поступили на службу к тем, кто принёс их соотечественникам столько страданий? Мы обычно расцениваем сотрудничество с врагом как позор или трусость. Однако они спасли страну. То, что они совершили, достойно восхищения: они сохранили культуру, навязали своим властителям иранскую цивилизацию, спасли то, что можно было спасти, позволили если не возродиться, то хотя бы выжить и Хорасану, и Согдиане, и всему Ирану.

[ZHAN]

Джелал ад-дин после поражения на Инде укрылся в Индии. Он вернулся в Иран, как только ушёл Чингис-хан, и в 1224 г. без труда вернул себе империю отца. Но, по-видимому, он не извлёк никаких уроков. Вместо того чтобы посвятить себя восстановлению страны, он стал устраивать бесконечные походы на Ближний Восток, восстановив против себя всех — халифа, грузин, анатолийских сельджуков — до такой степени, что они объединились в коалицию против него, и в 1230 г. потерпел от неё поражение при Арзинджане. Тогда-то и вернулись монголы.

Зимой 1230-1231 гг. преемник Чингис-хана, его сын Угедей, послал армию для завоевания Ирана. Это были отнюдь не огромные орды, нагрянувшие десять лет назад, — армия насчитывала тридцать тысяч бойцов. Ведь монголы возобновили или готовились возобновить войну на всех направлениях. Они напали на Китай (капитуляция династии Цзинь и начало войны против династии Сун в 1234 г.), на Корею (1232-1236), на Индию (Лахор, 1241). Они собирались в ближайшее время начать широкое наступление на Европу, в ходе которого они в 1236 г. поработят Русь, приведут орды в Польшу, Венгрию, на Балканы, на Адриатику и в 1241 г. победят немецкую армию при Легнице.

Джелал ад-Дин мог бы вступить в борьбу. Но, как и его отец, как весь его народ, он потерял голову. Он бежал в Диярбакыр, где 15 августа 1231 г. был убит.

Монгольским армиям не противостоял никто, и в последнюю очередь население. Людей объял такой ужас, что они даже не собирались бороться, часто отказывались от мысли бежать, шли буквально на самоубийство, позволяя резать себя как баранов.

Их ужас, их пассивность отражены в двадцати анекдотах, поистине невероятных. Вот один из них: согласно Ибн ал-Асиру, однажды «татарский всадник один вошёл в деревню и принялся убивать жителей одного за другим, причём никто и не подумал защищаться».

Отпор дали всего несколько городов, и уж они вкладывали в это дело энергию отчаяния. Монгольский наместник Чормаган (1231-1241), а потом его преемник, найман Байджу (1241-1256), захватили весь Иран. Они делали это методично и медленно: Исфахан, как полагают, пал только в 1245 г., хотя английский востоковед Дж. Э. Бойл относит его падение к 1237 г.; Ани, столица Армении, — в 1241 г. В 1243 г., монголы сразу же напали на румских сельджуков и победили их при Кёсе-даге, близ Арзинджана. Последние, зная по опыту Ирана о судьбе, уготованной тем, кто не покорялся, предпочли капитулировать на месте и признать себя вассалами. Их примеру последовали Мануил I, суверен Трапезунда, и Бадр ад-дин Лулу, князь Мосула.

В 1259 г. вслед за Угедеем (1229-1241), Гуюком (1246-1248), Мунке (1251-1259) и после нескольких регентов к верховной власти пришёл Хубилай. Он перенёс столицу Монгольской империи в Ханбалык, «Город хана», Пекин. Это повлекло за собой фактическое, если не юридическое, разделение Монгольской империи на четыре улуса: китайскую империю (династия Юань), центральноазиатский (Чагатайский улус), русский (Золотая Орда, или Кипчак) и иранский (ильханы).

При фиктивном единстве и под номинальной властью Пекина эти разные государства не могли найти общего языка и часто вступали между собой в войну за пограничные области. Их раздоры обошлись им дорого, и мы охотно подпишемся под заявлением Берке (1256-1266), хана Золотой орды: «Если бы мы оставались едины, мы бы завоевали всю землю».

В 1253 г. великий хан Мунке предназначил своему брату Хулагу земли Ирана, но к осуществлению своих полномочий тот приступил только в 1256 г. Хулагу сохранял властные полномочия до своей смерти в 1265 г., он оказался превосходным сувереном и основал династию ильханов, правивших Ираном три четверти века. Хулагу обосновался в Мараге, в северо-западной иранской провинции, где впоследствии находились столицы царства — Тавриз (Тебриз) и Султания, основанная в 1305 г.

Первым делом, Хулагу в 1256 г. уничтожил «ассасинов», исмаилитов Аламута, с которыми сельджуки не могли ничего поделать. После этого он напал на Ирак. Уничтожить халифат монголы намеревались давно — Гильом де Рубрук слышал в Монголии такие разговоры в 1254 г. Нападение произошло в 1258 г. Багдад был взят, халиф ал-Мустасим (1242-1258) казнён без пролития крови (задушен?), при помощи ритуала, какой монголы использовали для убийства вельмож и жертвенных животных. Так прекратила существование династия Аббасидов, один из последних представителей которой отправился искать убежища в Каир, где эта династия будет играть чисто символическую роль вплоть до османского завоевания в XVI в.

В христианском мире падение династии халифов вызвало взрыв радости, и не в последнюю очередь радовались армяне, принявшие участие в штурме столицы и совершившие там жестокие насилия: «Уже пятьсот пятнадцать лет [на самом деле четыреста семьдесят шесть] как этот город [...], подобный ненасытной пиявке, пожирал весь мир. Он был наказан за кровь, которую пролил, за зло, которое совершил», — писал армянский историк Киракос.

Потом Хулагу захватил Сирию, взял Халеб, Дамаск в 1260 г. и, поскольку монгольская конница не могла долго оставаться на землях, где катастрофически не хватало пастбищ, удалился, оставив небольшой гарнизон под командованием полководца-христианина Китбуги.

Отношения завоевателей и крестоносцев на Ближнем Востоке были хорошими, однако случилось невероятное, невыразимое. Китбуга провёл там всего несколько месяцев, когда франки Акры пропустили египтян через свою территорию, дали им провизию и позволили ударить в тыл монгольской армии. 3 сентября 1260 г. при Айн-Джалуте она была уничтожена. Это было первое большое поражение, какое потерпели завоеватели. Первый раз им пришлось оставить завоёванную территорию. Они десять раз пытались её отбить, но так и не смогли. Последствия этого станут видны позже.